Ещё в Фошне, под Брянском ты, майор, получил приказ комдива о выходе из окружения. Дельного от комдива ничего не ждал, но и перечить начальству не стал. Как говорится, плетью оглобли не перешибёшь. Целыми днями дивизия, а верней, что от неё осталось, а остался его полк и батальон сапёров, двигалась лесными тележными дорогами на восток.
И ты, майор, с горечью смотрел на это, сознавая, что такая сила, пока ещё сила, так могла бы долбануть прорвавшихся немцев, что им небо с овчинку бы показалось.
Но комдивизии, наверное, думал только об одном – добраться до начальства, а уж там пусть решают, что делать остаткам дивизии, обороняться или наступать.
Проходя лесными дорогами, ни одного немца не встретили, ни одного выстрела не прозвучало. Шли, прячась от врага, по своей земле. И горько тебе, майор, было осознавать это. О чём ты думал, когда собрал вокруг своего полка безродную бегущую массу и напомнил им, кто они? И вот теперь эти люди под твоим началом. От тебя, только от тебя зависит, сколько красноармейцев ты выведешь к своим. Потому что там, на востоке, где гремят выстрелы, где свои держат оборону, нужны не просто люди, а обстрелянные бойцы, пусть истёртые, измочаленные отступлением, но не растерявшие веру в победу.
И ты ведёшь их за собой, потому что понимаешь, что твой долг и твоя честь не позволяют тебе поступить по-другому. Потому что не сидел ты, не гонял чаи в штабе, а исползал по земле, излазил по окопам столько, словно ты не командир полка, а взводный или ротный. И люди, глядя на тебя и проникаясь уважением, в какой бы ситуации ни оказались, не побегут сломя голову, а будут стоять насмерть, потому что верят тебе. Верят.
Это впавший в панику комдив перепуганным голосом сообщил, что армия окружена и надо выходить из окружения. По его трясущимся губам все поняли одно: он не знает, что делать. Хотел майор пошутить: «Бежать, сдаваться надо», – но не стал, только усмехнулся про себя и, понимая, что у начальства каша в голове, пошёл в свой полк. Собрал своих офицеров и выложил им новость. Они долго молчали, ожидая, что он скажет. И он сказал, глядя на них:
– Будем пробиваться полком с боями к своим. Вопросы есть?
Эти слова успокоили всех. И все офицеры, глядя на него, поняли, что их командир не запаникует, не бросится бежать сломя голову подальше от фашистов, а поведёт их в бой.
И вот ведёшь их за собой ты, и только ты отвечаешь за них, не перед кем-то там, наверху, не перед своим прямым начальником, а перед самим собой, перед своей совестью. И шагаешь сбоку от колонны, часто и настороженно поглядывая на небо. Ведь нечем защититься от самолётов, только укрыться в лесу, дождаться, когда они пролетят, и двигаться дальше.
Тебе, как и всем идущим с тобой, хочется одного – добраться до своих.
Подбежали люди, посланные вперёд по дороге, и, отдав честь, доложили:
– Впереди чисто, немцев не наблюдается.
Ты кивнул головой, понимая, что теперь только от этих людей, идущих впереди твоего сводного полка, зависит, кто заметит раньше, они немцев или немцы их. От расторопности разведчиков зависит, успеет ли полк изготовиться к бою, чтобы дать достойный отпор, или немцы налетят неожиданно и расчихвостят полк так, что костей не соберёшь.
Ведь для того, чтобы заранее перед боем расставить бойцов, нужно время. И в бою не прозевать тот момент и то место, куда немцы будут жать что есть силы, и бросить резерв в это горячее место, и, если удастся, переломить ход событий.
Майор шёл, кивая разведчикам головой. То, что немцев нет впереди, не радовало его, но, не глядя на идущих рядом красноармейцев, шагая, коротко говорил:
– Продолжайте разведку.
Они торопливо, придерживая ремни сползавших винтовок, спешно уходили вперёд.
Ивану стало казаться, что они спокойно, без приключений дойдут до своих. Но вдруг к майору подбежали двое запыхавшихся солдат и, жестикулируя и показывая в ту сторону, откуда появились, торопливо, перебивая друг друга, стали докладывать.
Майор, остановился, крутанул головой направо и налево и, несколько раз махнув рукой, громко скомандовал:
– Все в лес! Орудия к бою!
Подводы, не останавливаясь, свернули и, ломая кустарник, росший у дороги, исчезли в зарослях орешника. Пушки отцепили, откатили к обочине и задвинули в кусты так, что только стволы, направленные на дорогу, остались торчать. Прислуга засуетилась, поднося снаряды, наводчики прицелились на середину дороги. Солдаты залегли в кюветах и, вытягивая головы, смотрели на дорогу, все ждали.
Майор подбежал к артиллеристам, встав рядом с пушкой, сказал:
– Команды не ждать! Стрелять по готовности!
Наводчик дёрнул плечами, не отрываясь от окуляра, смотрел на дорогу.
Ждать пришлось недолго: по дороге, лязгая и тарахтя, наползали покрытые пылью танки. Ехали, как на параде, уверенные, что только от одного грозного вида танков русские разбегутся.
Танки приближались. Издали они казались серыми гремящими тракторами, которые едут на пахоту. И чем ближе они подползали, тем тревожней становилось на сердце майора. Уже можно различить жёлтые четырёхзначные номера на башнях. Танки наползали, и уже заклёпки на броне башни стали видны.
И вдруг крайняя пушка вздрогнула, отпрыгнула назад и замерла. Клацнул затвор, заглатывая следующий снаряд, а наводчик, прильнув к окуляру, крутил маховики наводки, делая упреждение.
Первый снаряд, скользнув по броне, брызнув красными искрами, улетел в сторону. Второй не пробил броневой лист, но заставил танк содрогнуться. Это ох как не понравилось немецким танкистам. Чего-чего, а этого они не ожидали.
Легкой победы с наскока не получилось. И испуганные танки, подминая кусты на обочине под себя, развернулись и, сильно газуя, оставив на дороге ребристые следы, умчались.
Снаряды вдогонку не послали: их и так негусто. Чего зря тратить. Артиллеристы расстроились, что не получилось им сделать своё ратное дело. А хотелось подбить хоть один танк.
Эта первая, в общем-то, победа подняла всем настроение. Теперь уверенность в том, что они не только отступают, но и дают о себе знать, порадовала всех. И главное – танки им не страшны. Выбрались на дорогу и с приподнятым духом двинулись дальше.
Один раненный в живот скончался. Он плакал, не хотел умирать. Помочь было нечем. В отряде санитара не оказалось. Построили всех и скончавшегося похоронили рядом с дорогой. Поставили столбик и на куске доски написали «Здесь покоится неизвестный русский солдат». Документов у него не оказалось. Майор снял пилотку. Был он с проседью. На его рябоватом, со следами оспы, лице проступила печаль: ещё один человек ушёл из жизни. Помолчали. Кто-то негромко произнёс:
– Прощай, боец!
Колонна тронулась вперёд, и каждый понимал, что убитого не бросят посреди дороги, а похоронят по-человечески. И эта мысль согревала. Ведь сколько при отступлении потеряно людей! И будут они лежать на сырой земле, пока через много-много лет поисковики не найдут прах безымянного солдата и не похоронят, как положено, по-человечески.
Немцы не беспокоили, и эта неопределённость сильно волновала майора. Он нервничал и непрерывно посылал людей вперёд, влево и вправо, боясь натолкнуться на неожиданную засаду.
Где-то в стороне пробирался комдивизии со штабом, присылая приказы, словно этим хотел напомнить, кто здесь главный. Лицо майора всякий раз после прочтения приказа суровело и покрывалось красными пятнами. И он говорил вслух то ли себе, то ли стоящим рядом:
– У солдат вторые сутки ни крошки во рту…
Наверное, следовало ругаться, но он не ругался.
Полк арьергардом шёл за армией и был оставлен охранять переправу, чтоб подбирать рассеянные части дивизии и армии и только после этого идти за всеми вслед. Сроки все вышли, и, дождавшись боевого охранения, майор приказал сапёрам:
– Взрывай, ребята!
И, не оглядываясь, пошёл за своим полком.
Вдруг ухнуло, он настороженно оглянулся. Настил моста, оторвавшись от свай, приподнялся и россыпью брёвен и досок рухнул в реку. А майор, поправив пилотку и ускорив шаг, поспешил за своими.
Вдруг к майору подбежал сияющий, как получивший награду, солдат и что-то стал быстро говорить и жестикулировать. До Ивана донеслись слова:
– …ну, такой занудитель, я ему говорю: «Людей кормить надо», – а он мне: «Не положено».
Лицо майора просияло, и он, оглядываясь, скомандовал:
– Шире шаг!
Колонна, до этого медленно двигавшаяся, качнулась и заспешила. И не зря поторопились. В пристанционном пакгаузе оказался склад продовольствия.
Эта новость быстро облетела и воодушевила всех.
Только завскладом с истомлённым лицом пытался возразить майору, сказав, что добро-то народное. Лицо майора покрылось красными пятнами, и он громко сказал, нависая над завскладом:
– А мы что, не народ? Не народ? Или немцу хочешь склад под расписку сдать? Пусть фашисты наедятся, а бойцы Красной армии пусть голодают. Так, что ли?
После этих слов завскладом с перекошенным от испуга побелевшим лицом сам сорвал печать, открыл навесной замок и распахнул настежь ворота пакгауза, проходя перед сложенными мешками, то и дело оглядываясь на майора, быстро говорил, указывая то на одну стопку мешков, то на другую:
– Сахар, мука. Крупы.
Иван, как и все, обрадовался. Конечно, быстро до еды не доберёшься. Но одно то, что она есть, уже подняло настроение. Сахар – значит, есть чем подсластить чай. Мука – значит, будет хлеб, а крупа – значит, каша.
Майор, глядя на завскладом и грозя пальцем, приказал:
– Выдашь каждому бойцу по полтора килограмма сахара.
– А муку, а крупы, чай?
– Погрузить на телеги. Всё понятно?
– Д-да, д-да, – запинаясь, произнёс завскладом, вытирая, перепачканной мукой ладонью выступивший пот со лба.
Майор вышел на улицу. Там, словно ниоткуда, возник комдивизии и, надвигаясь на майора, строгим голосом спросил:
– Это что за самодеятельность?
Майор усмехнулся и, указывая на пакгауз, сказал:
– Красноармейцы получают то, что должна дать дивизия.
Глаза полковника повылезали из орбит. Первые слова, которые он хотел выкрикнуть, выпали наружу брызгами слюны и бурканьем.
Всё внутри него кипело. Он – полковник и начальник, а какой-то майор, пусть хоть и командир полка, смеет ему перечить. Комдивизии, вытянув короткую шею, зашипел:
– Я вас под суд отдам.
Но майор, повернувшись к нему спиной, поглядывая на небо, откуда не ждал ничего хорошего, крикнул столпившимся у пакгауза:
– Получившим сахар – немедленно в лес. Выделить людей в помощь артиллеристам.
Комдив от злости аж подпрыгнул на месте и громко произнёс:
– Я приказываю оставаться на месте.
– А я приказываю – в лес.
Колонна, обтекая комдивизии, перешагивая через порыжевшие рельсы, утекла в лес, а он со своим штабом остался стоять возле распахнутых дверей пустого пакгауза. Его побагровевшее лицо и сжимавшиеся и разжимавшиеся кулаки говорили, что внутри него всё кипит и может вырваться наружу, но не вырвалось.
Бойцы, оглянувшись на них, спешили к лесу, там и от начальства подальше, и немецкие самолёты не засекут.
Сводный полк, войдя в лес, двинулся в сторону Белёва. За ним, размахивая рукой, как отмахиваясь от чего-то надоевшего, широко шагая, шёл майор. День хоть и тянулся медленно, а небо затягивалось тучами, на сердце у бойцов было радостно. Вещмешки, наполненные кусковым сахаром, приятно давили на плечи.
А сахара, по прикидкам Ивана, если сильно не налегать, хватит на неделю. А для его кочевой жизни – это если не счастье, то удача.
И теперь с таким запасом за плечами он шёл, улыбался и смотрел, что все, как маленькие дети, мусолили сахар, забыв про курево и отдых. Где-то к полудню потянуло кухней. Что-что, а солдатский нос такой запах за версту учует и без ошибки может с ходу определить, что готовят. А готовили гречку с мясом. Поэтому без команды прибавили шаг. Кухни пыхтели по краю засыпанной жёлтыми листьями поляны. И повара то и дело спрыгивали на землю то угли поворошить, то дров подбросить.
И Иван, и все идущие с ним, не сговариваясь, решили, что стоящий им командир попался. Повара, взобравшись на походные кухни, приоткрыли крышки и двумя руками вымешивали кашу лопаткой, что на поварском языке звалась весёлкой. От этого ароматный, духовитый запах растекался между стоявших в нетерпеливом ожидании солдат.
Они, столпившиеся на поляне, глотая слюну, поняли, что сейчас их желудки повеселят. И не ошиблись. После скудности последнего времени полкотелка каши, да ещё с мясом, показались верхом блаженства.
Майор, прохаживаясь под звук непрерывно стучавших о стенки котелков ложек, никак не мог успокоиться. Конечно, хорошо, что бойцы сыты, но полку до Белёва топать и топать. И услышал кем-то оброненную фразу:
– Первый человек на войне – командир, а за ним повар.
Эти слова заставили улыбнуться, но только на мгновение. Никто не предугадает, придётся столкнуться с немцами или нет. Пройти такое расстояние без боёв точно не получится. Хорошо, когда воюешь, знаешь, что за спиной тылы, а значит, и снаряды будут, и патроны, и мины. И покормить людей не забудут. Сейчас здесь, в лесу, вроде всё ещё есть, но на сколько этого хватит, на один бой? А дальше что – с винтовками на танки?
И комдив покоя не даёт. Докомандовался, что от дивизии один полк остался, от двух других – только ошмётки, и было бы, по делу люди погибли, а получилось – по начальнической дури. Пасть на ширину приклада откроет и орёт:
– В атаку!
Командовать «Вперёд!» ума не требуется. А чтобы спланировать бой, много думать приходится. Надо прикинуть, какие силы у немцев, какие у нас, как взять обозначенный в приказе населённый пункт так, чтобы потери были минимальные, а немцев покромсать, чтобы они дня два не прочухались. Ведь у каждого сидящего или стоящего поодаль и дом есть, и мать, и отец, а у многих – и жена, и дети. И они целыми днями в тревоге о сыне, о брате, о муже, об отце.
Когда принесли котелок с ароматной горячей кашей, оторвался от своих мыслей и подумал: надо поесть. Сев на корточки, прислонившись спиной к берёзе, наслаждался каждой ложкой каши. Еда успокоила, оторвала от навязчивых мыслей.
Вернулась конная разведка. Майор разложил карту на траве и стал слушать. Разведчики перечисляли названия деревень и говорили неуверенными голосами:
– Немца не наблюдается.
Майор почесал лоб и, кивнув на кухни, сказал:
– Идите поешьте, а потом за работу.
Довольные разведчики поспешили к поварам. А полк, словно по команде, облизал ложки и мокрой травой и листьями стал вытирать котелки. А после бойцы присели под деревьями и принялись перематывать портянки.
Майор, глядя на них, подумал: «Помыться бы не мешало».
Но эта почти гражданская мысль вернула его в действительность. И он, оглядев поднявшихся и стоявших между деревьями солдат и тянувшийся от них сладковатый махорочный дымок, скомандовал:
– Стройся.
Вся перемешавшаяся масса расслоилась, отыскала своих и стала в строй. Он понимал, что надо сказать бойцам что-нибудь перед дорогой. Они ждут его слов. Вышел перед строем и, глядя на повеселевшие лица, сказал:
– Идём на Белёв, там наши. Не расслабляться, немцы никуда не делись. И если мы рты раззявим, спуску нам не дадут. Расчихвостят и в хвост и в гриву. – И майор, кивнув на лесную дорогу, скомандовал: – Шагом марш.
Строй качнулся и, повернувшись, стал вытягиваться на лесную дорогу. С полными желудками и с сахаром за спиной шагали весело. Целый день, не сводя глаз с неба, быстро, поротно перебегая лесные прогалы, двигались на Белёв. Повезло, самолёты не появлялись. Немцам, видно, было не до них.
Белёвский боевой участок, а это сто километров, занятый цепочкой очумелых окруженцев и разрозненных частей, возглавлял бывший начальник оперативного отдела Брянского фронта полковник Аргунов.
Он улыбнулся, когда майор доложил о составе полка и вооружении. И когда майор стал выходить, он нос к носу столкнулся со своим комдивизии. Тот зло зыркнул на него, но ничего не сказал.
«Лучше б обматерил», – подумал майор, возвращаясь к полку.
Посмотрев на радостных бойцов, получивших и хлеб, и кашу, и положенные сто грамм, улыбнулся. Вид весёлых красноармейцев напомнил, что вышли из окружения и теперь они среди своих. Можно отдохнуть и расслабиться. Одно тревожило, что озлобленный комдив спуску не даст.
Что-что, а судить и рядить быстро умеют. И судьи, и прокуроры, и следователи так вцепятся, что и глазом моргнуть не успеешь, как загонят туда, куда Макар телят не гонял.
Майор брился, когда принесли приказ. Он подумал, что это о его отстранении, а оказалось, о наступлении на занятый две недели назад немцами Болхов.
Приказ, по сути, был дурной, и кто это напридумывал, то ли начальник Белёвского боевого участка Аргунов, то ли комдивизии: вместо того чтобы дать людям, подошедшим укрепить здесь оборону, выспаться, отдохнуть, отдышаться после такой дороги, распыляют силы.
Видно, и тот и другой боялись, что верхнее начальство укажет им на их бездействие и упрекнёт, а то и в звании понизит. Им-то что, не они поведут людей на смерть, а он. Но приказ есть приказ. И горько ему стало оттого, что придётся послать людей в бой, скорей всего, на смерть, в угоду чьей-то дурости или от страха перед начальством, людей, с которыми он уже столько испытал и свыкся и в которых верил. Но приказ есть приказ, и его надо исполнять. Надо.
И быстро прикинул в голове, чем полк располагает, ведь лишнего не дадут – ни пушек, ни пулемётов, у самих негусто. Так сказать, обойдётесь своим. Это не обрадовало майора, но спорить, а тем более возражать, бесполезно.