Дождь, дождь… Воды вдоволь. Вода льётся сверху, вода под ногами, и нет от неё спасения. В сапогах хлюпает, бельё прилипает к телу, и холод пронзает с головы до ног. Пилотка натянута на уши. Винтовка словно сделана из чугуна, тянет к земле, как пудовая гиря. Кажется, нет больше сил терпеть это.
Останавливаешься под высокой раскидистой ёлкой, приставляешь винтовку к стволу, снимаешь с себя гимнастёрку, потом нательную рубаху, садишься, стягиваешь сапоги, сматываешь портянки. Встаёшь, снимаешь брюки, кальсоны и дрожишь от холода, так что зуб на зуб не попадает.
Быстро, что есть силы, выжимаешь каждую вещь. Потом долго встряхиваешь. Брызги летят во все стороны. Решив про себя, что этого достаточно, спешишь одеваться. Теплее не стало, одно радует, что вода не течёт по спине.
Куда ты бежишь Иван? Как случилось, что ты остался один? Где и когда ты оторвался от своих? Теперь ты, как зверь, крадучись, прячась, бредёшь по лесу на восток, не находя себе не то что приюта, а просто человеческого лица, и не знаешь, когда встретишь своих и сердце успокоится.
Давно ли ты стоял в обороне? И жизнь хоть и военная, но была худо-бедно налажена. Тогда хоть и страшно было, но среди своих людей не так неуютно, как одному.
Уже конец сентября. Чего ты боишься? Ты боишься попасть в плен. Боишься не просто так. Ты собственными глазами видел, как раненного в голову красноармейца, отставшего от понурой колонны военнопленных, немец-конвоир сначала ударил ногой в живот, а когда тот не смог подняться, выстрелил в голову. Тот вздрогнул, припал к земле и больше не поднялся. А немец пошёл не оглядываясь, как ни в чём не бывало, словно собаку или кошку убил.
Когда колонна скрылась за поворотом, ты, Иван, подошёл к лежащему на дороге. Постоял над ним. Кровяное пятно под его головой растеклось, а короткая стрижка, топорщившаяся из-под бинтов, была вся в пыли, и непонятно, какого цвета были его волосы.
Нет, в тот момент тебе не было страшно, тебе было горько, что человека убили за просто так. И ты возненавидел того фрица и всех фашистов, в сердцах которых нет ничего человеческого. И сейчас ты готов голыми руками задушить любого, одетого в их форму.
Единственное, что ты мог сделать, – это оттащить убитого с дороги и похоронить. И пока тащил, держа под мышки, время от времени закрывал глаза, чтобы не видеть окровавленную голову.
Хоронить пришлось в воронке рядом с дорогой. Оттащил, опустил и присыпал землёй. Стоял, и слезы сжимали горло, словно это ты виноват в его смерти.
Услышал звук машины, шарахнулся в кусты и залёг. Крытые машины промчались, подняв облака пыли. А ненависть ещё сильней заклокотала в сердце. Но делать нечего, надо пробираться к своим. Не одному же с немцами воевать.
Шёл где оврагами, где лесом, больше ночью, чем днём. Винтовка тянула плечо, но бросить не решался. Она придавала спокойствие и уверенность в том, что он сможет постоять за себя.
Вдруг увидел что-то серое среди белых берёз, одним махом скинул винтовку с плеча, прицелился и напрягся. Медленно, не спуская пальца с пускового крючка и не переставая целиться, пошёл вперёд.
Шинель висела на сучке берёзы. Сначала подумал, что и хозяин должен быть рядом. Но никого не было. Надел, проверил карманы. Да что в них найдёшь, кроме слежавшейся пыли. Шинель хоть и коротка, но в плечах не жмёт. Порадовался случайной находке. Идти в летнем осенью под дождями не с руки, особенно утром, когда прохлада сильно даёт о себе знать, а дожди холодят сильнее мороза. И сколько ни шевели, ни дёргай плечами, теплее не становится. В шинели сразу почувствовал себя человеком.
Но голод каждую секунду напоминал о себе, и ни о чём не мог думать, только о еде. И чтоб хоть как-то заглушить голод, пил и пил, благо лесных луж полно. Но вода не насыщала. Нашёл скукоженный белый гриб и не съел, а давясь, проглотил. На секунду стало полегче. Отдышавшись, шарил глазами по пожухлой траве в надежде найти ещё один. Но бесполезно.
Набрёл на лесной малинник, серые ягоды обрадовали, как кусок хлеба. Если б не война, давно бы всё местные общипали, а так хоть чем-то набил желудок. Но надо идти. Тишина настораживала: неужели фронт так далеко отошёл, что его не слышно?
В деревни заходил редко. А если голод и загонял, то долго смотрел, есть немцы или нет. Они не таились, ходили от одной избы к другой, как у себя дома.
Убедившись, что немцев нет, стучался в крайний дом, всегда при этом прикидывая, куда убегать, если что.
Хозяйки настороженно открывали дверь и, увидев своего, улыбались.
Ни одна из тех, к кому он постучался, не сказала слова упрёка, ни одна не отказала в еде. И каждая давала с собой варёной картошки, луковиц или чесноку, а то и яиц, если немцы не всё выпотрошили. Только один вопрос и звучал:
– Идёшь-то куда?
Иван, недолго думая, отвечал:
– К своим. Куда ж ещё?
Женщины огородами выводили его за околицу и говорили, как пройти к райцентру или как лучше обойти, потому что там, скорее всего, немцы.
Он благодарил и шёл дальше, а они, посмотрев, как он уходит, перекрестив вслед, шли домой, думая, что, может, и их мужья где-нибудь, горемычные, маются.
И, вернувшись домой, садились у окна, и слёзы, набежавшие на глаза, стекали по щекам. Они вытирали их краешком платка, но слёзы набегали вновь и вновь.
Он шёл. За месяцы войны привык во время движения, даже ночью, быть начеку. Выспаться всегда успеешь, а при обстреле надо успеть упасть на землю, вжаться в неё так, чтобы ни осколок, ни пуля не достали. Много их, героев, было, что пулям не кланялись, где они теперь…
По лесу потянуло дымом, Иван подумал, что немцы сидеть в лесу не будут, побоятся. Значит, свои. И это заставило прибавить шаг. Костёр, укрытый сверху плащ-палаткой, – мало ли, немецкий самолёт налетит, шарахнет из пулемёта, и кому-то обязательно достанется, а тут не то что врача, а и медсестры стоящей нет, – манил к себе теплом. Забелели сохнущие портянки. Слышались голоса:
– И стирать не надо, день проходил – отжимай и суши, и опять, как новые.
Один сидевший встал и, приглядываясь, пошёл навстречу Ивану. Остановился перед ним, оглядел его с головы до ног и спросил:
– Куда путь держишь?
Другой бы раз Иван за словом в карман не полез и сказал, что думает про любопытных. Но сейчас гонор показывать не с руки. Он к ним пришёл, не они к нему. Поэтому сказал спокойно, не повышая и не понижая тона, а как равный равному:
– К своим, к своим путь держу.
– Проходи. Давно идёшь?
– Почитай, от Брянска.
– Да ты почти земляк. И мы оттуда топаем. Раз такое дело, проходи. Погрейся.
Иван подошёл к костру. Пламя качнулось влево, вправо и успокоилось. А встретивший его сказал из-за плеча Ивана:
– Свой же, тоже от Брянска топает.
Эти слова прозвучали как пропуск в чужую компанию. Все подвинулись, освобождая место для Ивана. А один сказал сочувствующе:
– Садись, земляк. В ногах правды нет. Кипяток поспел, щас малинки заварим, вот и будет нам чай.
Другой, до этого молчавший, произнёс:
– Хоть согреемся.
И добавил:
– Ладно, давайте пить.
Чайник, подхваченный просохшей портянкой, пошёл по кругу. Иван натянул на колено полу шинели и, придерживая кружку пилоткой, почувствовал, что и колено, и пальцы получили порции тепла. И это маленькое, в другой бы жизни незаметное событие порадовало его. Пил медленно, наслаждаясь каждым маленьким глотком и радуясь теплу, проникающему внутрь. Ивану захотелось поговорить, и он стал рассказывать:
– Был у нас командир полка, высокий, видный и к тому ж герой.
Сидевший напротив язвительно возразил:
– Все они герои.
– Правда-правда, герой. За финскую ему героя дали, а не за просто так.
Сидевший напротив недовольно сказал:
– Ты по делу скажи, а нечего аллалы рассусоливать.
– А у нас полк был, молодёжи почти нету, все в возрасте, семейные. Он и давай рассказывать, что не надо бояться немецких танков. Все, значит, стоят, ухмыляются и про себя небось думают: «Мели, Емеля, твоя неделя». А он построил полк с двух сторон возле стрелковой ячейки[2], сам туда спрыгнул и танку командует: «Давай!» А сам на корточки присел и ждёт. Танк газанул, на окопчик наехал и давай его утюжить. То одной гусеницей пройдёт, то другой, а потом над окопчиком встал и давай крутиться. Все глаза выпучили, думали – всё, конец майору, кто-то уже лоб стал крестить и бормотать: «Спаси, Господи, его грешную душу. Спаси его, Господи…»
Иван помолчал и продолжил:
– Не поверите, у меня волосы под пилоткой зашевелились и холодный пот прошиб. Ни за что ни про что, по своей дурости сам в могилу залез. А танк вперёд проехал и остановился. Все уже вперёд шагнули майора откапывать и хоронить. Вдруг земля зашевелилась, и он, как червяк, до пояса вылез, глину со спины стряхнул, учебную гранату шваркнул аккурат на моторное отделение, потом вылез, пилотку об колено выбил, ею спереди себя отряхнул, посмотрел на нас и говорит: «Все видели, что танк мне ничего не сделал, и пока немецкий танк, уверенный, что раздавил русского, отъезжает, вы должны выскочить и кинуть ему гранату, лучше бутылку с зажигательной смесью, на моторное отделение и спокойно стоять, смотреть, как немецкий танк горит. А фашистских танкистов, когда они из танка, как тараканы, полезут, препроводить на тот свет. Всё понятно?» Все вместо ответа закивали головами, не переставая смотреть на него как на выходца с того света. А майор, оглядев всех и хитро улыбаясь, вылез окончательно и спросил: «Всё понятно или повторить?» Все зашумели, а он продолжил: «Надеюсь, в бою перед танком не спасуете. А испугаетесь и побежите – он вас из пулемёта срежет и гусеницей раздавит. А в окопе вам и сам чёрт не страшен, не то что танк».
И майор, потоптавшись возле ячейки, стал отряхивать с себя землю. Народ обступил и тоже старается, ему помогает. Он стоит улыбается. Тут комдив подлетает, и в крик: «Что происходит?!»
А майор ладонь к козырьку – и докладывает. Так и так, провожу обкатку танком. А комдив пальцем над головой размахивает и не унимается: «Что за бардак вы здесь устроили?!»
И глаза таращит, надулся как пузырь, вот-вот лопнет, хотел, видно, ругнуться, но не стал. А майор что – повернулся и пошёл. Оно понятно, плетью обуха не перешибёшь. Спорить со старшим по званию бесполезно. А комдив стоит, не знает, что делать, головой покрутил и вдруг рявкнул: «Разойтись!»
После этого ещё с неделю только и разговоров было про майора. С тех пор уважение большое заимел. Только комдив, как майора увидит, злобой так и пыхтит. Завидно ему, что у майора Золотая Звезда Героя, пусть и заслуженная, а у него одна медалька, 20 лет службы где-нибудь за письменным столом в канцелярии в РККА.
После рассказа Ивана и чая всех стало клонить ко сну. Иван на ощупь в темноте наломал лапника и, убедившись, что спать будет не на голой земле, не снимая шинели, улёгся, поджав ноги и обняв винтовку, заснул. Первый раз за все эти дни спал безмятежно, почти как дома.
Проснулся ещё в темноте. Все сидели у разгоравшегося костра. Гремя крышкой, закипел чайник. Иван подсел к ним. Хотелось что-нибудь сказать, но не знал что. Выпили чай молча и пошли в сторону пробивавшегося над лесом рассвета.
Четверо его новых знакомцев шли впереди; он, стараясь не отстать, за ними. Стало светать, медленно из осенней дымки прорисовывались деревья. Неожиданно вышли на тележную лесную дорогу. Медленно она наполнялась такими же, как они, горемыками, грязными, небритыми, с кусками присохшей к сапогам глины, с подоткнутыми за пояс полами шинелей, в жёстких от сырости плащ-палатках. Никто не смотрит по сторонам, никто не смотрит вперёд, только в спину впереди идущему. Снег сменяет дождь и тут же тает. Никто не ободряет этих хмурых людей, они не идут, они бредут с согнутыми событиями последнего времени спинами.
Казалось, что эти люди поднялись так рано и идут, чтобы успеть на какое-то важное собрание. Все они шли вместе, но каждый был сам по себе. В полумраке Иван потерял своих ночных встречников и шёл, шёл. Хотелось встретить хоть одно знакомое лицо. Кругом были свои, но он никого не знал. А ещё вдруг понял, что кругом одни солдаты, но куда-то подевались офицеры. И вся эта безродная масса двигалась в ту сторону, где непременно должны быть свои. Так крупинка железа изо всех сил тянется к магниту, пока не достигнет его и не успокоится.
Над дорогой пролетел самолёт. Пролетел так быстро, что было непонятно, чей он, наш или немецкий. Сколько Иван прошёл за день – и не поймёшь. Грязь, взбаламученная впереди идущими, приставала к ногам, мешала идти.
Что-то тормозило и без того медленное движение. Иван, обходя по обочине, ускорил шаг, словно ожидал увидеть, что согреет его сердце и успокоит разбережённую душу.
Посреди дороги кругом стояла толпа, а в середине возвышался майор. Он, оборачиваясь то в одну, то в другую сторону, говорил:
– Солдаты, можно бежать и бежать, но кто будет защищать ваших жён и детей? Кто?
Все молчали. А он продолжал:
– Или всё отдадим немцу. Бери, нам не жалко. А мы под кроватью схоронимся…
Из толпы раздался голос:
– Сами-то кто будете?
– Командир полка майор Кравченко. Становись!
И вся, до этого безродная, масса, словно ждавшая того, кто поведёт её за собой, вытянулась вдоль дороги. Спины выпрямились, лица посветлели.
Майор быстро прошёл вдоль шеренги, поделил людей на взводы, назначил старших. А потом встал перед строем и сказал:
– Увидел врага – стреляй. Не успеешь ты, успеет он. И смотри в оба и на небо, и по сторонам.
Он мог бы этого не говорить. Но чем больше глаз наблюдают за происходящим, тем больше шансов у всех остаться живыми.
Ивану, переминавшемуся с ноги на ногу, хотелось подойти и сказать, что он из его полка, но пойдут расспросы, что да как, да почему и как ты здесь оказался и где был до этого, поэтому остался с теми, кто стоял с ним рядом. Как потом узнал, что от его роты, а значит, и от взвода нет никого в строю.
Колонна новой части, качнувшись, скорым шагом двинулась в том же направлении. А направление было одно – на восток, к своим.
Майор на ходу вызывал по несколько бойцов и приказывал осматривать обочины и прилегающие леса. Нужны боеприпасы и продукты. Скоро колонна обросла подводами с двумя пулемётами «максим» и ящиками с патронами, потом ещё подводами. На них посадили раненых. Это произвело хорошее впечатление на весь отряд. Люди стали знакомиться друг с другом, узнавать, откуда родом. Отчуждённость отступления пропала. Две подводы с продуктами поспешили вперёд, и часа через два всех ждал обед.
И это маленькое событие стало значимым для всех, и они осознали себя не бегущими окруженцами, а войсковой частью. К великой радости майора, нашли брошенные кем-то четыре сорокапятки и два ящика снарядов. Майор, подходя по очереди к каждой пушке и поглаживая их, радостно приговаривал:
– Теперь нам сам чёрт не страшен, не то что немцы.
Всех порадовало понимание того, что, если нагрянут фашистские танки, будет чем их пощипать.
Пушки привязали к телегам. Попались и две полуторки, притулившиеся у обочины, но без бензина. Майор походил вокруг, повздыхал, махнул на них рукой и не оборачиваясь пошёл дальше.
Теперь весь отряд был обеспечен оружием, и ещё десяток подобранных винтовок ждал своих бойцов. Отряжённые влево и вправо бойцы возвращались то с мешком картошки, то с какими-то банками, то с винтовками и гранатами.
И майор, глядя на эту суету, радовался, что бойцы ощутили себя не просто коллективом, а войсковой частью, которая в случае опасности не побежит сломя голову, а станет стеной и будет стоять и ждать его приказа. Ведь люди, поверившие в него, сами того не замечая, стали сплочённой силой.