Весть об эвакуации не укладывалась в сознании, она, как гром среди ясного неба, заставила первого секретаря обкома Жаворонкова вздрогнуть. Но возразить и мысли не было, он должен выполнить приказ. Одно понимал, что тяжело, ох как тяжело будет оторвать людей от насиженных мест и везти их через полстраны.
Были бы холостяки, и голову не пришлось бы ломать, а то все семьями, все с детьми. Это не просто сел и поехал, а в другой город, где неизвестно где и как жить.
Ещё до сдачи Орла был почти месяц, но 8 сентября в Туле было получено распоряжение об эвакуации оружейных заводов.
Подавляющее большинство рабочих было переведено на казарменное положение, и в течение нескольких суток они не выходили с завода. В результате самоотверженной работы эвакуация прошла быстро и организованно. 27 октября она была закончена.
Жаворонков долго читал распоряжение, пока, наконец, не понял, что заводы придётся отправить в эвакуацию.
Надо дать распоряжение и проверить, как оно будет выполнено.
Ручка дрожала в руке. Он представил, как тысячи людей будут ломать то, что недавно строили, и что они будут при этом чувствовать. Ничего, кроме боли и разочарования. И он, проводивший митинги на открытии новых цехов, радуясь вместе с людьми, строившими эти цеха, теперь, как после свадьбы, должен идти на похороны. Как неприятно и им, и ему, но людям надо сказать, что это не их вина и не его, а так сложились обстоятельства. И он, и они бессильны что-либо изменить. Идёт война, армии нужны патроны и винтовки. А если немцы разбомбят заводы, как они смогут помочь фронту?
Люди, для которых завод – всё в жизни, что чувствовали, когда вытаскивали прикипевшие к фундаментам станки на улицу… Белая цементная пыль висела в воздухе и оседала на те места, где недавно стояли станки и кипела работа. Идя по заводу, Жаворонков узнавал и не узнавал его. Через пролом в стене вошёл в один из цехов. Тихо, пусто, фундаменты для станков сиротливо серели обнажённым бетоном.
– Вот, Петрович, дожил, – сказал рабочий в засаленной спецовке. – Своими руками сердце у Тулы вырываю. Вот этими. – Он протянул две заскорузлые ладони, словно он, Жаворонков, был в этом виноват.
Жаворонков отвёл глаза. Хотелось сказать: «А разве мне не больно, разве я не переживаю это вместе с тобой и такими же, как ты? Разве я хоть одну минуточку за последний месяц жил спокойно? Разве моё сердце, как и твоё, не плачет и не рвётся на части?»
Хотел сказать, но промолчал и согнулся, словно на плечи легла неимоверная тяжесть, которая вот-вот раздавит его.
Как не хотел, а надо ехать на заводы, надо смотреть людям в потухшие глаза, надо выслушивать их нарекания. И главное – не сорваться, не повышать голос, а, как это ни было бы больно, терпеть.
Цех был наполнен пылью и непривычной даже ему, редкому здесь гостю, тишиной.
И рабочий, вдруг оторвавшись от станка, встал, выпрямился и, повернувшись к Жаворонкову, сказал:
– Как ленточки перерезать и цеха открывать, все мы мастера, а как город оборонять…
Тут рабочий отвернулся, махнул рукой, склонился над станком и стал откручивать гайки.
Директор завода, двинувшись было вперёд, хотел накричать и сказать: «Как ты с первым секретарём обкома разговариваешь».
Но тот удержал его, понимая, что если все рабочие поднимутся, то ему нечего будет сказать им. И он поспешил к выходу из цеха, сознавая, что люди всё сделают без его присутствия. Директор шёл рядом, опустив голову, словно в сказанных словах его вина, его недосмотр. И чтобы как-то сгладить в глазах Жаворонкова то, как он считал, недоразумение, сказал тихо:
– Народ нервничает.
Жаворонков остановился, потёр пальцами лоб, словно не осознавая произошедшего, и, наклонившись к директору, произнёс:
– Нервничают не нервничают, а делать надо. Надо.
Помолчал, словно собираясь с мыслями, и повторил:
– Надо.
Опять махнул рукой и, резко дёрнув дверь, вышел из цеха. Директор, проводив гостя, подумал, что его суетливые нервные движения по цеху не ускорят работу, и пошёл к себе.
В кабинете сел за стол и, не зная, что делать, стал смотреть в окно. За стеной прошли тяжелогружёные платформы, и казалось, и здание, и кабинет вместе с ним качнулись и вздрогнули. Зазвонил телефон. Долго не решался поднять трубку, думая, что сейчас какой-нибудь обкомовец будет выговаривать за произошедшее в цеху. Поднял, приложил к уху. Треск и щелчки посыпались оттуда, а потом сдавленный голос сказал:
– Вот и Тула тронулась в дорогу.
Он наконец узнал голос второго секретаря и сказал, словно ожидая сочувствия:
– Всем несладко.
Но того не интересовали сантименты, ему было важно знать, как идут дела. Он так и спросил:
– Как дела по эвакуации?
В другой бы раз директор всё рассказал обстоятельно, по цехам, по людям, а сейчас только произнёс:
– Работаем.
– Успеете?
– Должны.
– Постарайтесь.
Отвечать не хотелось. В телефоне послышались гудки, он положил трубку и стал смотреть в окно.
Прибежал начальник цеха и с порога сказал:
– Степан всех агитирует в рабочий полк.
Хотелось встать и бежать в цех, но понимал, что людям надо хоть немного успокоиться, а потом только сказать то, что и должен сказать. А сказать надо, что без оружия немца не разобьем. И ещё надо сказать, что Красной армии нужны пулемёты, винтовки и патроны. А кто, как не оружейники, должен это дать?
Приложив ладони ко лбу, опустив голову вниз, стал смотреть на стол, а потом, словно выдавив из себя, сказал:
– Иди, я скоро приду.
И, оторвав одну ладонь ото лба, махнул, как отмахивался от чего-то надоевшего. Начальник цеха вышел, сознавая, что надо человеку побыть одному. Нельзя всё время быть в напряжении, и вторые бессонные сутки давали о себе знать. Голова раскалывалась. Даже чай, а скорее чифирь, не давал бодрости. Не заметил, как голова склонилась на стол и он заснул. Но даже во сне тревоги не оставили его, и пальцы, лежащие на столе, вздрагивали, и слова сами собой вырывались наружу:
– Успеем, должны успеть.
Открыл глаза, когда стемнело, и, испугавшись, что в цехах что-нибудь не доделают, а спросят с него, вскочил и, забыв про пальто и шапку, побежал в цех. Начальник цеха поспешил навстречу и по-военному доложил:
– Всё идёт по графику. Даже опережаем.
Слова успокоили, и, махнув рукой, пошёл к себе, понимая, что люди всё сделают без него. И от какого-нибудь бригадира, который, подумав, скажет, как лучше сделать, зависит больше, чем от их бестолковой суеты, которая не помогала работе, а только раздражала и без того раздражённых людей.
Утром к Митьке прибежал Мишка и с порога, едва отдышавшись, выпалил:
– Нас эвакуируют!
– Куда?
– Не знаю.
– Во дела, – удивился и расстроился Митька.
Эвакуация его не страшила, а пугало то, что он останется без Мишки, а что делать одному, не знал, поэтому сильно огорчился.
А Мишка, постояв на пороге, невесело произнёс:
– Завтра утром подводу дадут, заходи.
Повернулся и ушёл.
Митька готов был расплакаться, но, прижавшись к матери, шмыгая носом, поднял голову и спросил с надеждой, что они с Мишкой окажутся в одном эшелоне:
– А мы тоже уедем?
Мать, погладив его по голове, посмотрела в окно и вымолвила, как выдавила из себя:
– Откуда ж я знаю. Отец придёт, скажет.
После всех треволнений Митька пошёл, лёг на диван и заснул.
Разбудил громкий голос отца:
– И не думай. Я в рабочий полк записался. Здесь останусь. А ты, если хочешь, бери детей и уезжай. Уезжай.
Матери хоть и было страшно, но не хотелось срываться с места, покидать родной дом, в котором каждая досочка, каждый гвоздик согревали больше, чем сказочные богатства.
Уедешь и к чему вернёшься – всё поломают, всё покорёжат. И она стала отгонять напугавшую её мысль. Но не меньше пугало, что, если немцы войдут в Тулу, как жить.
Митька, протирая кулаками ещё сонные глаза, вошёл на кухню и выпалил:
– Мишка уезжает!
Отец, стукнув ложкой по столу, гаркнул:
– Знаю.
Положил ложку рядом с тарелкой и, опустив глаза, раздражённо произнёс:
– Скатертью дорога.
Тяжело поднявшись, пошёл в комнату. Кровать скрипнула и затихла.
Митька стоял как побитый, мать прижала его к себе и тихо шепнула на ухо:
– Ничего, ничего. Из-за эвакуации отец нервничает. Не приставай к нему. А то он сам не свой.
Утром Митька подскочил, глотнув чая, собрался уходить. Мать, возившаяся у плиты, спросила не оборачиваясь:
– Куда ты в такую рань?
– Мишку провожать.
– Ну, ступай.
Митька выскочил за дверь. А мать села на стул и стала думать, что, может, и им придётся ехать вместе со всеми. Эти мысли вызвали слёзы. Она долго не могла успокоиться и про себя ругала мужа: «Пришёл бы, успокоил. Всё завод, всё завод. Как будто семьи у него нет».
Лошадь, понурив голову, безучастно смотрела на происходящее. Подвода стояла посреди Мишкиного двора. На ней лежали узлы с постельным бельём, матрасами и подушками; мешки, швейная машина и Мишкин велосипед громоздились сверху обитого железными полосами синего бабушкиного сундука. Остальное, что не получалось взять с собой, Мишкина мать, повздыхав, раздала соседям на хранение. Поплакала и пошла рядом с телегой. Мишка, шагая рядом с ней, оглянувшись, быстро сказал:
– Я напишу.
Митька, как в воду опущенный, остался стоять. Домой вернулся в слезах. Мать, желая посочувствовать ему, спросила:
– Что случилось?
– Мишка уехал!
– Ну не навсегда же.
– А как же школа?
– И там тоже должна быть школа.
И всё равно Митька, расстроенный, лёг на диван и стал смотреть в потолок. Что делать и с кем дружить из класса, он не знал.
Отец встал, умылся, сел, ударил кулаком по столу и сказал:
– Всё до последней гайки грузят. Пораженцы.
Мать молчала, думая, что, если скажет хоть полслова, отец взорвётся.
Но ему надо было выговориться, вылить накипевшее в нём. И он, сидя за столом, размахивая пальцем над головой, выплеснул стоявшей жене:
– Всё увозят, всё увозят, хоть не живи…
Хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой. Понимая, что, сколько бы он ни говорил, не выскажет и половины той боли, что у него на сердце. Нельзя объяснить, пусть даже и близкому человеку, что ломать и корёжить всё, что с такой любовью и гордостью создавал, не хватит никаких душевных сил. А приходить домой с опустошённым сердцем и слышать слова утешения жены, которые не утешали, а только доставляли боль, не хотелось. Поэтому быстро встал, на ходу надел пиджак и, махнув ладонью в сторону выхода, сказал:
– Я на завод.
– А поесть? – заикнулась мать.
– Там покормят.
– Вернёшься когда?
– Не знаю.
Отец ушёл, жена стояла и беззвучно плакала. Ей было жаль его. До войны после работы он приходил домой радостный и с гордостью рассказывал ей, какой новый станок установили и как тот здорово работает.
Она ничего не понимала, что станок делает и зачем нужен, но радовалась вместе с ним.
Теперь этого нет, война переломала всё. С каждым днём на сердце было всё тревожней. И она поймала себя на мысли, что боится не за себя, а за Митьку, Людку и мужа. И этот страх терзал с каждым днём всё сильней.
Оставшись одна, потихоньку плакала, но легче не становилось. Всё валилось из рук, и каждое движение доставляло боль. Она не понимала, что болит: сердце, на которое она постоянно жаловалась, или душа. За Людку, уехавшую с классом убирать овощи и жившую где-то там, почему-то не волновалась, словно та была хорошо устроена и живёт беззаботно. Одно чуть-чуть волновало, что от дочери не было вестей.
Неожиданно утром Людка вернулась злая, села за стол и раздражённо выпалила:
– С поля возвращаемся, а в столовой в общежитии пусто. Есть нечего. Хоть шаром покати. Хорошо, военные подвезли до Тулы, а то бы пришлось топать и топать. Одно слово – сволочи, бросили нас, как глупых котят.
Дочь ещё долго возмущалась бы, но мать подошла сзади, погладила сначала по спине, потом по голове. Это успокоило дочь. Ничего не сказав, ушла за занавеску. Мать заглянула туда. Людка, свернувшись калачиком, спала.
Осторожно, чтобы не разбудить детей, села на стул и стала смотреть в окно. Подумала, что надо готовить обед, тихо поднялась, почистила картошку, затопила печь, поставила кастрюлю на загнетку и стала ждать, когда печь разгорится и дрова, потрескивая, подскажут, что огонь занялся. И ещё надо сбегать в погреб и принести квашеной капусты, сдобрить её свеженарезанным лучком и полить подсолнечным маслом.
А когда вернётся сам, сесть за стол и только тогда порадоваться, что все собрались вместе.
А война рано или поздно кончится. Может, после войны они заживут. Надежда о будущей хорошей жизни согревала душу.
Печь загудела, и она поставила картошку на огонь. Закипело быстро, крышка заблюмкала. Осторожно слила воду, поставила на край плиты. Села на табуретку и никак не могла решить, то ли сейчас покормить детей, то ли дождаться самого́ и тогда поужинать всем вместе. Решила, что муж не скоро вернётся, а поэтому тихо позвала:
– Людк, а Людк…
– Что? – послышался недовольный голос дочери.
– Ужинать вставай.
– Щас, – донеслось из-за занавески.
Спорить с дочерью не стала, а пошла будить Митьку. Того тоже сон разобрал. Но мать села и, ласково погладив его по голове, сказала:
– Вставай, вставай, а то отец придёт сам не свой. С этой эвакуацией весь на нервах.
Напоминание об отце заставило подскочить Митьку.
Поели молча, Митька и Людка пошли спать. Мужа всё не было. Одно успокаивало: на заводе покормят. Хотя при этом пожалела, что от столовской еды сыт не будешь, но и голодным не останешься. Эти мысли успокоили её, и она, поставив кастрюлю на стул, накрыла фуфайкой, подумав, что, если сам вернётся, картошка будет ещё тёплой.
А вдруг придёт, сядет за стол, стукнет ладонью по столу и скажет:
– Всё, баста, эвакуируемся.
А у неё ещё ничего не собрано, не приготовлено. А укладывать вещи впопыхах – с ума можно сойти. Что взять, что оставить, и на кого дом оставишь… От таких мыслей голова пошла кругом. Села за стол и, подперев голову рукой, заплакала. Вытирала слёзы кулаком, тёрла лоб, но легче не становилось. Скорей бы пришёл и сказал:
– Собирайся.
Но главное, что её страшило, что придётся оставить дом. Дом, с которым ни на минуточку не расставалась, осиротеет без них. А ещё больше пугало, что могут вернуться к головешкам. Мало ли сейчас озлобленных людей, им что человека убить, что дом поджечь, всё едино, как чихнуть. Такие люди встречались в волне беженцев и окруженцев, прихлынувшей от границы до их города.
А может и немецкая бомба упасть и разнесёт дом по брёвнышку. Как потом возвращаться на пустое место?
Матери даже казалось, что пусть муж с детьми уедет в эвакуацию, а она останется дома и будет потихоньку жить и их дожидаться.
А когда, даст бог, всё закончится и они вернутся, то-то будет радости и веселья! Эти мысли успокоили её изболевшее сердце. И она даже порадовалась такому своему замыслу, но боялась: придёт, стукнет ладонью по столу и скажет:
– Все едем. Все.
И никакие уговоры и слёзы не переломят его решения. И она стала поругивать мужа, что он такой бесчувственный, лишний раз слова доброго не скажет. Как решил, так и сделает. А её доводы и слушать не станет, как будто она дитя малое, а не его жена.
Ведь именно в этих стенах прошла вся их жизнь.