Война началась 22 июня. День был пасмурный. Митька узнал об этом от матери, вернувшейся с базара в слезах.
Он даже подумал, что кто-нибудь умер. Последний раз мама сильно плакала, когда умерла бабушка, её мама.
Людка, старшая сестра, услышав всхлипывания матери, выглянув из-за занавески, спросила:
– Ма, что случилось?
Мать, не разуваясь, что было странно, прошла на кухню, села на табурет, облокотившись рукой о стол, не выпуская сетку из руки, спросила сквозь слёзы:
– Отец-то где?
Людка, больше возмущённая, чем удивлённая таким вопросом, резко произнесла:
– Ма, ты что, он же на работе!
Мать заплакала ещё сильней, Митька не выдержал, подошёл сзади и стал гладить мать по спине. Она повернулась, притянув к себе, уткнувшись в его грудь, молчала. Он чувствовал, что она продолжает плакать.
Людка, порывистым движением колыхнув занавеску, нависла над ней и повторила строго, словно перед ней Митька, а не мать:
– Ма, что случилось?
Мать, оторвав голову от Митькиной груди, посмотрела на неё глазами, полными слёз, выдавила из себя:
– Война.
– Что война? – глядя то на мать, то на Митьку, спросила Людка.
– Война, – качая вверх-вниз головой, повторила мать.
– Что война, что война? – тряся ладонями, не унималась Людка.
Митька хотел заступиться за мать, но та, сильнее прижимая его к себе, глядя на Людку, сказала:
– Война, война началась.
Людкино лицо от удивления вытянулось, но она спокойным голосом спросила:
– С кем война? С кем?
– Немец напал, сегодня на базаре по радио сказали. Молотов сказал.
Людка замерла, как статуя, мать опять заплакала. А Митька ничего не понимал. Он даже хотел сказать, что у нас с Германией мирный договор, но не сказал.
Мать, успокоившись и перестав плакать, подняла голову, вытерла тыльной стороной ладони слёзы и недовольно проворчала:
– Отец всё на заводе пропадает. И дома у него нет…
Хотела ещё что-то сказать, но только махнула рукой, потом подала Людке сетку и сказала:
– На, разбери.
Собралась встать, но охнула и села. Людка взяла сетку и пошла к шкафу возле печки. Сетка была набита спичками, мылом, солью и сахаром. Людка, дёрнув плечами, подумала раздражённо: «Зачем столько?»
Но вслух не сказала, распихивая по буфету принесённое.
А Митька, поддерживая мать, помог ей подняться. Она встала, одной рукой прижала его к себе, а другой гладила по голове. Потом сказала то ли Людке, то ли ему:
– Пойду полежу. Сил моих нет. Сердце стучит.
Пошла за перегородку и, не разуваясь, рухнула на кровать. Пока Митька осторожно снимал с неё туфли, она заснула.
У входной двери, куда Митька принёс туфли, стояла Людка и, кивнув, тихо спросила:
– Что там?
– Заснула, – прошептал Митька.
Людка ушла за занавеску, где была её кровать, а он, постояв и подумав, решил, что стоит сходить к своему другу Мишке, рассказать ему новость, если вдруг тот ещё не знает.
В другой раз он ушёл бы не спрашиваясь, но сейчас, проходя мимо занавески, кинул на ходу:
– Я к Мишке.
– Иди, – буркнула Людка в ответ.
Мишка был дома. Лето, каникулы, вот и сидит сиднем и читает. В школьной и городской библиотеках он – уважаемый человек. И Ирина Степановна – школьная, и Вера Павловна – городская библиотекарши радовались его приходу, как старому знакомому и почётному гостю. А Митька такого внимания не заслужил.
Новость Мишка не знал и очень удивился. Потом посмотрел на Митьку и важно, словно радуясь предстоящему событию, сказал:
– Вот Ворошилов и Будённый покажут Гитлеру кузькину мать, будут драпать его солдатики до самого Берлина.
Митька порадовался таким словам, он и сам так думал. Но только Мишка мог выразить его мысли вслух. Они ещё долго болтали, пытаясь понять, как долго продлится война и когда в Германии грянет революция. Успеет ли Красная армия дойти до Берлина, или рабочие возьмут власть в стране и прогонят Гитлера к своим буржуям в Англию или в Америку? Решили остановиться на последнем. На самом верном, как им казалось.
Домой Митька пришёл воодушевлённым. Хотел поделиться ожидаемой радостью с Людкой, но, посмотрев, как она хлопочет у плиты и подкидывает дрова в топку, а доставка дров из сарая к печке – его святая обязанность, забытая сегодня по причине текущих событий, ничего говорить ей не стал, а тихо прошёл в комнату. Но всё равно получил в спину слова, сказанные недовольной Людкой:
– Явился!
Огрызаться не стал, Людка запросто может устроить взбучку, а ещё отцу нажалуется. А последнего Митька совсем не хотел.
И чтоб как-то сгладить возникшую напряжённость, вошёл и спросил:
– Мама спит?
– Спит, – тихо, но раздражённо сказала она.
Ждать плохого продолжения Митька не стал и удалился в большую комнату, сел на диван и не знал, чем себя занять. Можно пойти куда-нибудь, хоть опять к Мишке, но проходить мимо раздражённой сестры – подумал и не решился.
День после обеда тянулся медленно. Сестра, заглянув в комнату, сказала сердито:
– Иди ешь. Щи на плите.
Митька покорно встал и пошёл на кухню. Людка нырнула за занавеску и затихла. Так что переругиваться с сестрой не пришлось.
Он положил щей и взялся за ложку. Соли было маловато, но высказывать Людке, чтобы ещё сильней сгущать тучи, не стал.
Долго тёр под рукомойником тарелку, вытер полотенцем и поставил на место. Заглянул в комнату, мать спала.
Успокоенный, лёг на диван и заснул. Разбудила мать. Он долго не мог понять, чего она хочет, а она, стоя над ним, спросила:
– Поел?
А он, глядя на её бледное лицо, поинтересовался:
– Тебе легче?
– Легче. Иди поешь.
– Я поел.
Мать ушла на кухню, стало слышно, как под ней скрипнула табуретка. А потом её голос позвал:
– Митя, дров принеси.
Митька смотрел в потолок. Вставать не хотелось, а лежать надоело.
Быстро вскочил, выбежал во двор и вернулся с охапкой дров. Высыпав под дверцей печки, посмотрел на мать и вернулся на диван. Хотелось, чтоб отец поскорей пришёл с работы и дома бы опять стало тихо и уютно.
Отец наверняка знает: может, немцев разбили и наши наступают.
Когда он пришёл и сел рядом с Митькой на диван, тот спросил:
– Пап, а наши скоро победят?
Отец дёрнул плечами и, глядя куда-то в окно, помолчал и сказал грустным голосом:
– Не знаю.
Но Митьке было мало такого неопределённого ответа. Он заёрзал, хотелось ещё спросить, но вошла мать и тихо сказала:
– Не приставай к отцу. Не видишь, он устал.
Людка, хлопнув занавесками, вошла и села с другой стороны от Митьки. Мать примостилась с краю, взглянув на всех, спросила:
– Ужинать будешь?
– Ужинать…
Слово отца повисло в воздухе. Все замерли, ожидая, что он ещё скажет.
Но он встал и пошёл на кухню. Мать поспешила за ним. Людка с Митькой переглянулись и тоже пошли к столу. Ели молча, говорить было нечего. Едва отец закончил, отдавая пустую тарелку стоявшей рядом жене, раздался стук в дверь, а после знакомый голос спросил:
– Можно к вам?
Отец, вставая и улыбаясь, сказал:
– Заходи.
Стуча подковами сапог, вошёл участковый, снял фуражку, повесил на вешалку, пригладил волосы и со словами:
– Как поживаешь, Степан Евсеич? – протянул отцу руку.
Отец, показывая на стол, пригласил:
– Щец горячих, Людкиной стряпни не желаешь, Виктор?
Дочь после слов отца покраснела, подскочила, как ужаленная, и умчалась к себе за занавеску.
Митька затих, надеясь, что отец забудет про его существование и он послушает, о чём поговорят взрослые.
Но пока участковый садился, пока мать ставила перед ним полную тарелку, отец, взглянув на сына, кивая на дверь, тихо сказал:
– Митя, диван ждёт.
Он всё понял и, слегка обиженный, ушёл в комнату. Долго ему пришлось ждать. Участковый не торопился, наслаждаясь каждой ложкой, не переставая при этом нахваливать:
– Хороши щи, молодец девка.
– Вся в мать, – сказал отец, кивая на жену.
Та смутилась и слегка возразила:
– Скажешь тоже.
А участковый, облизав ложку и положив её в пустую тарелку, тихо произнёс:
– Ну и денёк, ношусь как угорелый. Присесть некогда, не то что поесть. Кто плачет, кто радуется. Думают, что война не сегодня завтра закончится.
Отец почесал щёку и таинственно спросил:
– Сам-то как думаешь, Виктор?
Участковый нагнулся, посмотрел в пол, на носки своих сапог, распрямился и, глядя отцу в глаза, словно выдавил из себя:
– По правде сказать, и сам не знаю.
А отец не унимался:
– Франция вон какая махина – и то не устояла.
Участковый вдруг ни с того ни с сего стукнул кулаком по столу и громко сказал:
– Кишка тонка у твоей Франции, мы им не по зубам.
Лицо отца вдруг сникло, словно он ждал, что участковый скажет такое, чего он не знает, а тот не сказал.
Больше говорить было не о чём. И участковый, рассыпавшись в благодарностях, пошёл на выход. Отец, вставший при его уходе, долго смотрел на закрывшуюся за ним дверь и молчал. Постоял и пошёл в спальню. Мать, убравшая со стола, вошла следом и спросила:
– Я так и не поняла, о чём вы говорили.
– Я и сам не понял. Давай спать, завтра понедельник.
Митька, всё это время стоявший за дверью, тоже пытался понять, о чём они говорили. Но ничего ясного в голове не возникало. И он решил сходить утром к Мишке, чтобы тот растолковал ему этот непонятный разговор. С тем, немного поворочавшись, заснул.
И дом, и улица, и город погрузились в темноту. Только изредка тишину нарушал собачий лай. И опять становилось тихо. Могло показаться, что город или вымер, или все уехали.
И слово, и сама война были далеко-далеко. Все думали одно, а что было на самом деле, никто не знал. Радио и газеты молчали. Незнание угнетало. Каждый задавался вопросом:
– Что там, на границе?
За теми словами, что печатались в «Правде», с первого до последнего листа не было никакой ясности.
Из сообщений Советского информационного бюро было понятно только одно: на границе от Балтики до Чёрного моря идут бои.
То время, пока страна пребывала в неведении, она жила спокойно, и там, далеко-далеко, если что-то и происходит, её ещё не коснулось, и когда коснётся, если вообще это произойдёт, неизвестно.
Но напряжение росло с каждым днём. Все ждали, что скажет Сталин.
Он должен сказать людям правду. Все ждут. Вся страна ждёт.
Митькин отец, угнувшись за столом перед разложенной газетой, молчал. Митька ёрзал на диване. Желание спросить, что происходит, разрывало его. Но не спрашивал, отец может хлопнуть ладонью по столу и сказать:
– Не задавай глупых вопросов.
И не то плохо, что отец скажет, а то, что потом Людка, презрительно глядя на брата, будет повторять слова отца:
– Не задавай глупых вопросов.
А после, стуча себе кулаком по голове, будет показывать язык и смеяться над ним.
Вечером отец, вернувшись с работы и не сняв пальто, завернув в скатерть приёмник, вместе с Митькой пошёл его сдавать. Вышло постановление Совнаркома СССР «О сдаче населением радиоприёмных и передающих устройств».
Митьке было жаль приёмника, который стоял на этажерке в комнате. Теперь это место будет пустовать. Отцу тоже не нравилось расставаться с привычной вещью, и он шёл как в воду опущенный.
Долго стояли в очереди. Все молчали. Приёмщик подождал, пока отец развяжет узел скатерти, быстро выписал квитанцию, сунул отцу в руку, поставил небрежно, как показалось Митьке, их приёмник в общую кучу и стал заниматься другим, часто вздыхавшим дядькой.
Они ещё чуть-чуть постояли, глядя, как очередь медленно движется, и пошли невесёлые домой.
Мать ждала с ужином. Сели. Отец смотрел перед собой и молчал. И вдруг его прорвало:
– Что пишут, что пишут…
Постучав пальцем по лежащей рядом с тарелкой газете, отвернулся к окну.
– А что? – удивилась его словам мать.
– А то. Пишут так, словно там, – отец махнул рукой в направлении двери, – народ травку сеет, цветы поливает…
Вдруг дверь скрипнула, жена и он обернулись на скрип, вошёл участковый. Повесив фуражку, проходя к столу, сел и сказал:
– Воюете? Аж на улице слышно.
Муж сначала отвернулся к окну и, повернувшись, резко сказал:
– Ты мне объясни, старому дураку. Минское направление из газет исчезло, зато новгородское и великолукское появилось. Это как понимать?
И он постучал пальцем по лежащей на столе газете.
– Да откуда ж мне знать? Да и не моё это дело, Степан, – отнекался участковый.
– А ты на карту, на карту-то посмотри. Вот Минск. – Степан ткнул пальцем в центр стола. – А вот Новгород. – Палец застучал по краю стола.
Участковый сник, опустил голову и выдавил из себя:
– Моё дело – служить, а не в географии разбираться.
Жена отошла к буфету, скрипнула дверцей и поставила на стол неполную бутылку водки, помолчала и сказала примиряюще:
– Вот, лучше выпейте. А потом…
Не договорив, махнула рукой. Водка приковала к себе взгляды. Муж улыбнулся и, подмигнув участковому, сказал:
– Ты на меня не обижайся, день сегодня такой. Приёмник сдал!
– Приёмник – это правильно.
После третьей участковый засобирался, спешить надо, служба не ждёт. Муж, не вставая, сидел тихо, словно заснул.
Жена, убирая со стола, сказала ему:
– Иди. Поспи.
Водка расслабила. Опираясь о стол, встал и пошёл в комнату.
Митька вернулся. Мать посадила его ужинать. Он спросил:
– Людка где?
– Гуляет.
– А отец?
– Спит. Пришёл, устал. А ты-то где был?
Не переставая жевать, Митька ответил:
– У Мишки.
– А что делали-то?
– Что-что, болтали.
Хотел Митька напомнить матери, что лето и уроки учить не надо, но не стал.
Мать, покивав головой, застыла, думая о том, что идёт война. А на войне люди убивают людей. Их матери ревмя ревут и рвут волосы, но сыновей не вернёшь. И эта мысль обожгла её.
Ещё она подумала, что люди не правды боятся, а страшатся сказать её другому. И этот страх заставляет их лгать. Но ложь рано или поздно откроется. И как лжецы смогут смотреть людям в глаза? Или у них совести ни на грош? Всплакнула, успокоилась и сказала про себя:
– Где ж Людка шлындит?
Постояла, надеясь, что дочь с минуты на минуту вернётся, но та не вернулась.
Пошла, легла рядом с мужем и не засыпала до тех пор, пока не услышала осторожные шаги дочери. С пониманием того, что все наконец-то дома, успокоенная, заснула.
Тула с приближением фронта с каждым днём менялась. Все стёкла крест-накрест проклеены бумагой. Коммунарку перегородили баррикады, оставив в них только узкие проходы. Окна первых этажей заложили мешками с песком. А на перекрёстке Коммунаров и Советской солдаты, долго мучившись, ломами изломали асфальт, издолбили слежавшуюся щебёнку и вырыли окоп. Бронебойщик, устроившись в окопе, целился то вдоль улицы Коммунаров, то вдоль Советской.
На окраинах вырыли километры противотанковых рвов и окопов, на дорогах установили противотанковые ежи.
И люди торопливо, словно боясь опоздать туда, где их ждут неотложные дела, двигались, опустив головы.
Дни шли, а новости становились всё тревожней и тревожней. И отец возвращался с работы сам не свой. И Митька, и Людка ходили тише воды ниже травы. Мать раньше по делу – не по делу суетилась: то в магазин, то убраться, то обед приготовить; теперь часто садилась на стул и замирала, словно спала.
Митька дневал и ночевал у Мишки, каждый раз ожидая, что тот скажет какую-то новость, неизвестную не только ему, но и отцу.
Но Мишка знал не больше Митьки, поэтому говорить было особо не о чём, и домой возвращался ещё более расстроенный, чем уходил.
Правда, и у него появилась новость. Он шёл от Мишки и нос к носу столкнулся с Людкой. Она была не одна, а шла рядом с парнем. Шла, как говорится, впритирку. Увидев брата, шарахнулась в сторону и быстро пошла вперёд. Парень посмотрел на Митьку сверху вниз и поспешил за Людкой.
У Митьки возникло непреодолимое желание рассказать всё отцу и матери про парня и Людку и этим отомстить сестре. Он поспешил домой, даже не поспешил, а помчался.
Разорвавшаяся у Филипповского магазина бомба не сильно напугала Митьку, грохотом ударила по ушам, спрессованным воздухом стебанула по лицу. А лошадь, стоявшая у магазина, рванулась вперёд. Но осколок попал ей в шею. Она замерла, дёрнулась, словно хотела убежать от нестерпимой боли, качнулась, упала, придавив оглоблю, несколько раз проскребла подковами по булыжникам мостовой и затихла. Кровь из раны стекала по её шее, собиралась в ложбинках между камнями, как будто это не кровь, а вода после дождя.
Не погибшая лошадь, не взрыв, а кровь напугала Митьку. И он примчался домой белей полотна, и первое, что смог сказать встревоженной его видом матери:
– Там лошадь бомбой убило.
Мать прижала его к себе и, поглаживая голову, подумала, что это первая смерть, с которой он столкнулся. И сколько ещё такого насмотрится. Поэтому, подталкивая его в комнату, сказала:
– Иди полежи, легче будет.
Митька лёг и не заметил, как заснул. А она села на табурет, подперев голову рукой, провалилась в небытие и там, в этом неведомом, словно сбросила налипшие на неё переживания, очнулась, встала и пошла за дровами. Но мысль о том, что бомбой убило лошадь, пугала её, а ведь могут попасть и в дом, в неё, в детей, и от этого стало не по себе.
Первая бомбардировка Тулы случилась ещё в августе 1941 года. Её целью были подъездные пути Московского вокзала, но зенитчики отпугнули немцев. Те покружились, покружились и улетели несолоно хлебавши. С того дня налёты случались часто, но заводы почему-то не бомбили. Видно, у немцев на них были свои, особенные, планы.
По городу ввели светомаскировку. И всю ночь милицейские патрули смотрели в темноту окон и, убедившись, что всё в порядке, шли дальше.
27 октября немцы были совсем близко от Тулы. Людку мать послала за хлебом в Филипповский магазин. Очередь, прижимаясь к домам, тянулась змеёй от магазина по улице вниз. Людка встала в хвост и с сожалением подумала, что стоять придётся до самого вечера, а то и до ночи, отпускали медленно. Хлеб кончился, магазин закрыли. Люди, стоя в недоумении, переговаривались между собой, не зная, то ли уходить, то ли подождать, может, подвезут, кто знает, время такое – военное.
Людка осталась ждать, думая, что, если вернётся домой без хлеба, а его вдруг подвезут, мать узнает, обязательно узнает, ворчать будет неделю, а то и две, непрерывно повторяя:
– Избаловалась, лишней минутки постоять тяжело.
И, помолчав, добавит, обязательно добавит:
– Барыня!
Но Людка зря простояла, хлеб так и не подвезли. А хорошо было бы отломить кусочек тёплой, влажноватой, вкусно пахнущей корочки и по дороге домой жевать и наслаждаться. Но не получилось. Очередь разошлась. Людка, оглядев опустевшую улицу, тоже пошла домой.
Мать посмотрела на дочь и спросила:
– Что так долго?
– Ждала, ждала, а хлеб не привезли, – словно извиняясь, сокрушённо сказала Людка.
Мать махнула рукой, успокаивая дочь, решила:
– Ладно. Мука есть, утром оладушек испеку.
Людка разулась и нырнула за занавеску.
Митька, тоже большой любитель тёплой ржаной корочки, ждал, когда Людка вернётся и, пока мать крутится у плиты, он успеет отщипнуть ещё тёплую корочку и на диване в темноте насладиться, откусывая маленькие кусочки. Он ещё не понимал, что две или три недели назад отсутствие хлеба показалось бы странным, а в последние дни это случалось часто.
Отец вернулся поздно, поковырял вилкой ужин, есть почти не стал. Жена молчала, понимая, что все эти переживания и бесконечная работа высасывают и душевные, и физические силы до последней капли. Хотелось успокоить, посочувствовать ему. Но он человек такой – больно, а терпит. Всё в себе, всё в себе. И себя не жалеет, и от других жалости не ждёт.
Утром, после ухода отца, прибежала соседка и запыхавшимся голосом сообщила новость.
– Всем… – Замолчала, и, отдышавшись, продолжила: – всем сказано идти в соседний колхоз и набрать картошки, моркови, лука. И всё бесплатно. Кто сколько хочет.
Собрались мигом. Втроём, впереди чуть ли не бегом Митька с тележкой с лежащими кучей мешками, мать с Людкой торопились за ним.
На полях копошился народ. Все спешили, словно боясь, что придёт какой-нибудь начальник и запретит. Долго набирали и втроём, тужась, погрузили мешки. Мужиков рядом не было, а то бы помогли. Только женщины и дети.
Обратно не торопились. Мешок лука, мешок моркови и три мешка капусты. С этим уже не побегаешь. И как ни старался Митька, как ни упирались Людка и мать, тележка, постукивая железными ободами о булыжники мостовой, ползла медленно.
Дома отдышались, перебрали, спустили всё в подвал и сели пить чай. Мать, подперев кулаком щёку, улыбалась, нежданный прибыток поднял настроение. Даже если будет всё плохо, зиму переживут, а там видно будет.
Долго от дома к дому ходил участковый и, заглядывая людям в глаза и видя в них горечь, говорил, опуская голову:
– Если есть куда, уезжайте.
Мать покивала головой, как бы соглашаясь с ним. Стоявший рядом Митька смотрел то на участкового, то на мать, хотел что-то спросить, но участковый, не прощаясь, пошёл к следующему дому. Ему бы и самому поговорить по-человечески с людьми и хоть на немного за разговором ослабить ту боль, которая давно, без перерыва, уже много недель точила его сердце.
Жители, не захотевшие уехать, в страшном напряжении сидели по домам. Ждали и боялись, что бомбы могут упасть и на них. Едва начинало грохотать, выбегали из домов и прятались в щели[1].
Вот и сегодня завыла сирена, выскочили на улицу и бросились к спасительному окопу. Первой прыгнула туда Людка, за ней Митька, последней спустилась мать.
Бомба рванула рядом с домом, и земля в спасительном окопе вздрогнула. И Митькино сердце тоже вздрогнуло. Со страхом посмотрел на Людку, та сидела зажмурившись. Мать, глядя на него и на Людку, не переставая, крестилась, скороговоркой повторяя:
– Спаси господи! Спаси господи!
В другой раз Митька бы посмеялся над этим, но не сейчас.
Самолёты улетели. Митька вылез, побежал посмотреть, куда упала бомба, чтобы потом рассказать Мишке. Воронка, больше похожая на вырытую кем-то яму, поблёскивая свежей красноватой глиной, ещё дымилась, как жерло потухшего вулкана. Ничего в ней не было интересного, чтобы рассказать Мишке.
Отец вернулся с завода смурной. Митьке не терпелось рассказать ему про бомбёжку и воронку. Но только он начал, отец отмахнулся, поскрёб ногтями шею и сказал, казалось, самому себе:
– Живы, и слава богу.
Сын хотел ещё что-то сказать, но долго не решался. Пока поужинали, пока Митька нехотя пошёл в комнату, а Людка за занавеску, отец молчал. Долго собирался с мыслями, боясь, что жена сейчас запричитает и дети подскочат и будет кавардак и тарарам.
Поднялся и сказал, погладив жену по голове и глядя ей в глаза:
– Ухожу в ополчение.
Она замерла и, приложив ладонь ко лбу, тихо заплакала. Отец обнял, прижал к себе и прошептал:
– Ну, хватит, хватит, а то дети расстроятся.
Мать отошла, села, взяла со стола тарелку и, не переставая плакать, стала зачем-то её вытирать. Хотелось, чтобы муж подошёл, обнял, сказал ещё что-нибудь и этим успокоил её. Но он постоял, словно раздумывая о чём-то, и пошёл спать.
Всю ночь не спала, прислушиваясь к дыханию мужа. Ей стало казаться, что утром он не проснётся. И от этих мыслей было страшно. Тихо, чтобы не разбудить мужа, заплакала. Успокоилась под утро, но так и не заснула.
Встала и пошла собирать мужу с собой. Картошка в мундире, пара луковиц, солёный огурчик, хлеб, соль в спичечном коробке. Отсыпала чайной заварки в кулёчек и туда же положила кусочек сахара. Всё, перепаковав газетой, сложила в рюкзак. Взвесила в руке, решила, что не тяжело, поставила у входной двери. Села у печки и стала ждать, когда все проснутся.
Долго думала, что бы ещё ему с собой положить, но голова после бессонной ночи как чугунная.
Первым проснулся Митька, протирая глаза кулаками, вышел на кухню и, увидев мать, спросил:
– Отец ушёл?
– Спит ещё.
Но она ошиблась. Скрипнула дверь, отец подошёл к умывальнику и долго полоскал лицо, разгоняя сон.
Попили чаю и стали одеваться. Митька хотел пойти в фуражке, но мать сказала:
– Не лето, хватит форсить.
Пришлось надеть зимнюю шапку. Одно успокаивало, что и отец в шапке.
Шарф брать отец не хотел, но мать настояла, сказав:
– Надень, надень, а то горло простудишь. Это не в цеху, на улице целый день.
Он мог и отмахнуться, но сегодня спорить не стал и послушно обмотал шею шарфом.
Митьке сначала показалось, что народ собрался и идёт на ноябрьскую демонстрацию. Только винтовки за плечами и телогрейки вместо пальто, говорили о другом.
Шёл рядом с отцом, заглядывая за спину, рассматривая винтовку, «мосинку» и СВТ узнал бы сразу. А эта, не похожая ни на ту ни на другую, вызывала жгучий интерес. Можно спросить у отца, но за чрезмерное любопытство можно и по затылку схлопотать.
Отец, то и дело поправляя ремень винтовки, смотрел вперёд. Митька шёл и молчал, хотелось, чтобы отец посмотрел на него, погладил по голове и сказал что-нибудь весёлое. Но тот шагал строем, словно забыл о его существовании.
Мать шла следом за сыном. Ей хотелось подержать мужа за руку, погладить его по спине, но что-то мешало ей. Только изредка смахивала слёзы и, приопуская голову, смотрела на истёртую шапку сына, продолжая идти.
Митька оглянулся и увидел Людку. Та шла со своим парнем и не улыбалась. Митька дёрнул мать за рукав и показал пальцем. Мать оглянулась и, дотронувшись до плеча мужа, кивнула в сторону Людки. Отец посмотрел на дочь, на жену, а Митьке строго сказал:
– Не на гулянку же провожает, на войну.
И Митька после этих слов понял свою неправоту по отношению к сестре, хотел бежать к ней, но мать, взяв его за руку, крепко держала. Он ещё, оглядываясь, сделал несколько шагов и забыл про Людку.
Навстречу чуть ли не бегом спешил их участковый. Вдруг остановился, вытянулся и, приложив пальцы к виску, улыбнулся. Ополченцы, проходя мимо, в ответ улыбались, а отец помахал приветственно рукой. Участковый, пропустив колонну, щёлкнул каблуками, повернулся и заспешил по своим делам.
Дошли быстро. Рогожинский посёлок, считай, рядом. Остановились. Лицо отца разгладилось, обнял мать, погладил по голове Митьку и, отстранившись, сказал, махнув рукой:
– Ступайте, нечего вам тут делать.
Митьке хотелось ещё побыть, погулять между ополченцами и, если дадут, подержать винтовку и прицелиться.
Но мать, взяв его за руку, дёрнула и повела за собой.
Людка была дома, глаза красные, лицо поникшее. Мать ничего не сказала, а Митька хитро улыбнулся. В другой бы раз сестра взъелась на него, но сейчас промолчала. Ушла за занавеску и затихла.
Ночью со стороны Косой горы загрохотало. Митька подскочил и, отодвинув одеяло, висевшее для светомаскировки, прильнул к окну.
Опрокинув в темноте табуретку, вошла мать. Оттащив от окна Митьку, хотела сказать: «Спать ложись», – но подумала: «Какой сейчас сон…» А вслух сказала:
– Ложись.
Митька послушно лёг и даже закрыл глаза, но не спалось. Осторожно, чтобы не наткнуться на табуретки, Людка тоже вошла в комнату и, разглядев мать в проёме окна, спросила:
– Что так грохочет?
– Не знаю. На Косой горе бабахает. – Помолчала и добавила: – На Рогожке тихо.
И сказанное дочери порадовало её. Значит, муж отдыхает или бодрствует, но живой.
Это понимание, что всего того, чего боялась все эти дни, ещё не случилось, успокоило её. С Косой горы грохотало долго, в обед всё затихло.
Спокойствие длилось недолго: ведь от Косой горы до Рогожки совсем близко.
Но пока сердце, успокоенное тишиной, не заболело от ожидания плохих вестей, поставила на примус кастрюлю, села рядом и стала ждать, когда щи согреются. Долго ждать не пришлось, подумала и потихоньку разбудила Митьку. Ему не хотелось вставать, тем более в школу не надо. Но она тихо, чтоб не растормошить Людку, шепнула ему:
– Я щец согрела. Иди отнеси отцу.
Уговаривать Митьку не надо. Он уже представил, что пока отец будет есть, даст ему подержать винтовку, а может, и пострелять из неё в немцев. Поэтому подскочил и быстро оделся и, нетерпеливо переступая с ноги на ногу у двери, весь истомился, ожидая, пока мать наполнит бидон и отдаст ему.
Но она, словно нарочно, не торопилась. Пока наливала, пока резала хлеб, пока заворачивала в газету, кажется, что прошёл час. Митька уже думал, что эти сборы никогда не кончатся.
Взяв бидон и свёрток, уже собрался уходить, но мать, удержав его за рукав, сказала:
– Под ноги смотри. Не разлей.
И правда, на улице нога соскользнула с мокрого после дождя булыжника и он чуть не растянулся. Поэтому всю оставшуюся дорогу шёл медленно, надеясь, что отец его похвалит за принесённый обед.
Поднявшийся ветер хлопал ставнями покинутых после эвакуации осиротевших домов. Уже стало светать, и вороны Всесвятского кладбища раскаркались на всю округу. Напрямки путь короче. Но идти между могильных крестов под карканье ворон хоть и при тусклом свете, а страшновато, поэтому вдоль кирпичной кладбищенской ограды стал обходить. Над кладбищем возвышалась колокольня. Вспомнились слова отца:
– Всесвятская колокольня на метр выше, чем колокольня Ивана Великого в Кремле.
Тогда этой новостью Митька с гордостью поспешил поделиться с Мишкой. Но тот это знал и не удивился.
Только сейчас Митька заметил, что идёт дождь и всё, в чём он был, пропиталось влагой. Встал и стал ладонью стряхивать с пальто не успевшие впитаться капли дождя.
Вдруг рядом с ним остановилась старушка с холщовой сумкой и сказала, заглядывая ему в лицо:
– Стоишь, касатик?
Митька дёрнул плечом, удивлённо посмотрел на старушку. Она, показывая пальцем на Митькин бидон и свёрток, вымолвила:
– Отцу небось обед несёшь?
Митька кивнул, не отвечая, а она, подняв вверх сумку, сказала с улыбкой:
– А я внучку блинчиков напекла. Пусть домашнему порадуется.
Голос у неё был такой, словно внук где-нибудь отдыхает и прохлаждается, а не сидит в окопе в ожидании немцев.
Дождь не кончился, а грохот с Косой горы прекратился.
И она сказала ему, кивая на посёлок:
– Пошли, чего зря мокнуть.
Вздохнула и пошла. Митька поспешил за ней. Обогнал, и она крикнула ему вслед:
– Прибежишь, спроси Петра Венёва, пусть выйдет, скажи, что бабушка пришла.
Отца нашёл быстро, но не сразу узнал. Перед ним стоял старик в полупальто, весь перепачканный глиной и грязью. Только голос вернул Митьку в привычное состояние:
– Что, отца родного не признал?
И Митька, совсем не думая, что может испачкаться, бросился и прижался к нему. Отольнул и, поднимая бидон вверх к лицу отца, сказал радостно:
– Вот, поесть принёс.
Лицо отца растянулось в улыбке, и, взяв бидон, сказал с гордостью, так чтобы другие услышали и порадовались вместе с ним, что сын не побоялся и принёс ему поесть:
– Молодец!
Митька зарделся, радуясь заслуженной похвале. Потом вспомнил, спохватился и сказал:
– Старушка Петру Венёву, внуку, поесть принесла.
Отец оглянулся и крикнул:
– Венёв, встречай, бабуля пришла.
К ним подбежал молодой парень, тоже весь перепачканный, и спросил:
– Где?
– Вон идёт, – Митька махнул в сторону, откуда пришёл сам.
Парень помчался к бабушке, а Митька долго смотрел ему вслед.
– Что, знакомый? – поинтересовался отец.
Митька не хотел, но с языка сорвалось:
– Людкин…
Прикусил язык, но отец сказал, глядя в глаза сыну:
– Хороший парень, боевой. Не зря Людка такого выбрала.
Парень, постояв с бабушкой, быстро вернулся и, пробегая мимо Митьки и отца, на секунду остановился и спросил:
– Блинчиков не желаете?
Отец на секунду задумался и, махнув рукой, радостно воскликнул:
– Давай!
Руки и отца, и у парня были грязные, в луже ополоснули, о траву вытерли – и хватит, ругать за такое не будут, не за столом. Поели блинов, потом супа.
Митька сразу узнал парня. Это он был с Людкой.
Начатый бидон пошёл по рукам и мгновенно опустел и вернулся. Отец доел, облизал ложку и, махнув ею в направлении города, произнёс, улыбаясь:
– Матери спасибо скажи. И скажи, всё у нас нормально. Нормально.
Митька хотел ещё побыть, походить по окопам, посмотреть в сторону немцев. Но отец строго произнёс:
– Всё, домой.
Митька встал, и парень, взяв винтовку, поднимаясь следом за ним, сказал:
– Сестре привет передай.
Отец поддержал:
– Передай, передай.
С этим Митька, уходя, несколько раз оглянувшись, поспешил домой.
Мать, сидя за столом, увидев входящего Митьку, подскочила и засыпала вопросами.
Он повторил слова отца. Она успокоилась, села, но ладонь скользила по столешнице влево и вправо, словно разглаживала что-то.
Митька, заглянув за занавеску, тихо сказал:
– Тебе привет.
Сестра села и полусонно спросила:
– От кого?
Митька, хотел поёрничать, но передумал и серьёзно сказал:
– От друга.
Людка подалась вперёд и уже открыла рот, чтобы обрушиться на брата с вопросами, но Митька, приложив палец к губам, выскочил за занавеску.
Он собрался доспать, тем более глаза слипались. Но Людка, выскочив из-за занавески, потащила во двор. Рассказывать особо было нечего, только про блины, про привет, про воду в окопе.
Людка осталась стоять, а Митька, сбросив дома наконец-то влажное пальто, упал на диван и забылся.
Мать долго щупала промокшее Митькино пальто и качала головой. Повесив на спинку стула, прислонила к тёплой печке.
Митька проснулся от грохота и выскочил на кухню. Мать с испуганным лицом стояла с мокрыми глазами, а Митьке негромко сказала:
– С Косой опять грохочет.
Села на табурет и сникла. Митька прижался к ней и стал гладить по спине.
Потом всё стихло. Мать словно опомнилась и вымолвила:
– Чтой-то я, вас кормить надо.
И слова, сказанные себе, вырвали из оцепенения, заставили подняться. И мысли были не о том, что что-то происходит на Косой, а о том, что надо готовить обед и кормить детей.
И грохот, доносившийся с окраин, казалось, стал обыденным, как дождь, снег или гроза. Но всё это не так сильно волновало её. Ни газеты, которых она почти не читала, ни чёрная тарелка репродуктора, сообщавшая то или иное событие войны, не трогали её сердце, а простые, политые слезами рассказы беженцев, наполнивших город, заставляли содрогаться и с ужасом думать: «Неужели и с нами так будет?»
И боялась она не за себя, а за Людку с Митькой и за мужа.
Конца её мучениям, как и войне, не было видно. Но больше всего её взволновала фраза одной из беженок:
– Немец всё наступает. И удержу нет.
И она стала страшиться той неотвратимости, с которой на неё и на всех надвигалась всеобщая беда.