Из окон второго этажа бывшего военкомата, где расположился штаб, майор видел всё как на ладони. За рекой из оврага, где засели наши разведчики, поднялась и погасла зелёная ракета. Он упёрся лбом в стекло, думая, что сейчас на мост вырвутся немецкие танки. Но вместо этого весь берег со свежей землёй брустверов над траншеями, казалось, поднялся в воздух. Опустился и снова поднялся. Стёкла в окнах задрожали и потрескались.
Воздушная волна от близкого разрыва выбросила Ивана из окопа. Он и испугаться не успел, плюхнулся, прижался к земле и ждал, когда же это кончится. Взрывы ещё грохотали, а к мосту подползали немецкие танки. Первый получил один снаряд за другим, вздыбился, словно хотел двигаться вперёд, качнулся назад, замер и задымил. Надо бы подбить его на мосту, чтобы он перекрыл другим дорогу, но артиллеристы поторопились, боясь, что не успеют и он наскочит на них.
Другие, объехав его, проскочили мост и поползли в гору. Пушки били по ним, а они, как заговорённые, ползли и ползли. Автоматчики бежали за танками во весь рост, а «максимушка» с правого фланга косит их и косит. На мосту не спрячешься, хоть пригибайся, хоть нет. Но танки уже вылезли наверх.
Бросился Иван к своему окопу, а там месиво. Так всё перекрошило, так перелопатило! Только запах крови и сгоревшего пороха стоял стеной. Подобрал Иван чью-то винтовку, затвор передёрнул, увидел набегавшего немца и выстрелил в него. Тот уронил карабин, согнулся, прижал ладонь к кровоточащей ране, сел на корточки, упал на спину и вытянулся. Другой, бежавший за ним, оскалив зубы, бросился на Ивана. А он с испугу с такой силой вонзил штык, что немец остановился, схватился двумя руками за ствол «мосинки» и не отпускает. Иван её к себе тянет, а немец к себе и смотрит на него круглыми глазами, словно спросить что-то хочет. Толкнул он немца назад, и тот вместе с «мосинкой» покатился под гору к реке. А немцы вверх лезут и лезут. И понял Иван, что если не убежит, то лежать ему тут навсегда.
И бросился бежать. С улицы в переулок, потом огородами, оврагом – и бегом из города. И только потом осознал, что потерял своих. Испугался, что вдруг опять отстанет и будет брести один, поэтому, таясь, где пригибаясь, где ползком, поспешил обратно.
А бой переместился на улицы. А раз немцы вцепились в крайние дома, то теперь их оттуда ничем не выкуришь. Лезут и лезут. А «максимушка», знай, лупит их без остановки. Одни падают и молчат, другие ногами сучат и верещат, так что уши закладывает.
Понял Иван, что без винтовки он как без рук, а где взять? Возвращаться к окопам побоялся. Слышит, во дворе у открытых ворот пушкари разговаривают, ждут, когда немецкие танки на улице покажутся, чтобы пушку выкатить и с ходу угостить бронебойным. Бросился Иван к ним, а они смотрят на него как на очумелого, а он весь в земле, в грязи, стоит и не знает, что сказать. Один артиллерист протянул ему дымящуюся козью ножку и ласково сказал:
– На, земель, покури.
Затянулся Иван, и на душе полегчало. И оттого, что курил, и оттого, что среди своих. Засуетился, чтобы им помочь, но они его одёрнули:
– Сами справимся.
Больше надоедать не стал, присел на корточки в стороне и смотрел, как они, выглядывая из-за дома, ждали немецкие танки.
Майор оторвался от окна и бегом вниз на улицу. А немцы от реки лезут, как голодные тараканы из-за печки. Бросил на них последний резерв, взвод охраны штаба. Они пулемёт у дома поставили – и давай вдоль улицы шмалять. Немцы залегли и ждут свои танки, чтоб те пулемёт смели.
И танк вылез из-за бугра и катит на пулемётчиков. Тем уже показалось, что всё, каюк. И вдруг артиллеристы пушку из двора выкатили – и в упор по танку. Один снаряд, другой. Задёргался танк, запыхтел и сник.
Артиллеристы стали откатывать пушку подальше от подбитого, но не успели. Другой танк выкатился из-за обездвиженного, ухнул осколочным. Зазвенели осколки, ударяясь в щиток пушки, и беззвучно вонзились в не успевший приникнуть к земле расчёт. Проехал танк по пушке, превратив её в кусок исковерканного железа, и помчался дальше. И нечем его остановить. Катится, башней крутит, а пехотинцы за ним, согнувшись, спешат.
Майор, перебегая улицу, увидев происходящее, понял, что надо отступать, а то разметают полк, как солому. И приказал подбежавшему посыльному, чтобы к комбатам сбегал и передал приказ. Комдив, наверное, думая, что его жизнь важна для армии, первым поспешил в сторону Белёва.
Полк отошёл, правда, орудия вывезти не удалось – нечем и почти некому. Так и остались стоять они, сиротинушки, там, где стояли. Артиллеристы расстроились, повздыхали, но не на себе же тащить. И захочешь, не уволочёшь. И неторопливо огородами потянулись в сторону дороги на Белёв.
К вечеру почти весь полк собрался в лесу за городом. Миномёты и пулемёты все вытащили, а пушки ни одной. Вот и ходят артиллеристы из стороны в сторону, вроде как безлошадные и оттого грустные.
Майор про себя думал и злился: «Вот итог: и немца особо не пощипали, и пушки коту под хвост. Нет, не так надо было строить бой, не так. И не с такими силами очертя голову бросаться в бой. Но теперь, что ни говори, Болхов оставили».
Хотелось спросить с тех, кто послал его брать Болхов, но разве с них спросишь. Хоть справа бери, хоть слева, а сила на их стороне. Захочешь разобраться, и окажется, что по всем статьям ты виноват, майор. Ты и только ты. И неважно, как ты воевал, а важно, что напишут в отчётах. Ведь судить и рядить будут по бумагам, а не по словам и делам.
А Иван в суматохе и стрельбе потерял артиллеристов, хотел поискать, но по улицам уже ходили немцы. Забежал за сараи, прошёл по саду, потом по вскопанному к весне огороду, перелез через жердяную ограду и оказался на краю оврага. Спускаясь, почти на самом дне, поскользнулся, упал на спину, поднялся и, цепляясь за мокрую пожухлую траву, долго вылезал наверх.
Когда выбрался, стемнело, так что искать свой полк не знал где и пошёл наобум. Выбрался на дорогу и пошёл и только сейчас пожалел, что сидор остался в окопе. А там сахар, портянки и неначатая пачка махорки. Больше всего было жаль махорку. И если бы не полпачки в кармане шинели, совсем бы расстроился.
Неделю Иван кружил по лесам и перелескам, обходя деревни, хоть и было желание зайти погреться и отдохнуть, но страх оказаться в плену задавил всё. И сам не понял, как оказался под Тулой.
И до города рукой подать, а кругом немцы шныряют туда-сюда. Чуть зазеваешься, схватят и погонят, как шелудивого пса, пинками и прикладами, а то и шлёпнут за здорово живёшь. За ними не заржавеет, для них что собака, что человек – всё одно.
Долго высматривал немцев, пока двинулся вперёд. Без винтовки уверенности не было, где ползком, где на карачках, а пролез-таки в Тулу. Увидел пост и своих и бегом побежал. Откуда только силы взялись, ведь два дня маковой росинки во рту не было.
Долго на него смотрел начальник патруля, а потом спросил:
– Давно идёшь?
– Почитай с месяц.
– И откуда?
– От Болхова топаю.
– А винтовка-то твоя где? – съязвил старший.
– Немцу в пузо вогнал, а он вцепился в неё, как клещ. Были б один на один, отобрал бы. Да их много, а я один, как перст.
Старший улыбнулся: видно, стоя здесь, всякого наслушался, – кивнул, то ли поверив в рассказ Ивана, то ли просто так. А потом сказал уже строгим голосом:
– Ну, пошли проводим.
Начальник шёл впереди, Иван за ним, двое с винтовками на изготовку сзади.
Ввели в какое-то здание, вошли в комнату, где за столом сидел лейтенант с петлицами особиста. Сопровождавшие Ивана постояли и вышли.
А он, оставшись один на один, удивился, что в комнате, куда его завели, под потолком ярко горит электрическая лампочка, хотя на улице ещё было светло. И жёлтый свет под потолком почему-то порадовал его. И понял Иван, что, долго скитаясь, отвык от простых вещей.
Особист кивнул на табуретку перед столом и приказал:
– Садись.
Иван сел и ждал, чего ещё спросят. Но особист долго всматривался в какую-то бумагу, шевелил губами, потом посмотрел на Ивана и сказал:
– Рассказывай.
– Что? – удивился Иван, не понимая, что от него требуется, и думая, что придётся вспоминать то, о чём давно забыл.
Особист ухмыльнулся и сказал:
– Давай всё по порядку, где родился, где крестился и так далее.
И понял Иван, что в пять минут не расскажешь и сидеть ему на жёстком табурете не один час. Одно его смущало, что дат он не помнит и названия мест, куда заносила его судьба, не знал. Последнее, что рассказал, про Болхов и про майора.
А особист спросил про комдива. А Иван отнекался, сказав, что комдива и в глаза не видел. А майор всё сам: и пушки расставлял, и окопы приказал отрыть. И бегал, как заведённый, то к пехоте, то к артиллеристам.
Больше особист ничего не спрашивал, а, махнув рукой на дверь, сказал:
– Иди.
Иван вышел в надежде, что дадут поесть. Но никто его не остановил, не повёл за собой. Казалось, все о нём забыли, словно сказали: «Иди на все четыре стороны». Ни грязная шинель, ни его понурый вид не привлекли ничьего внимания.
Видно, не он первый притопал в Тулу в таком виде. Хотелось встретить какого-никакого воинского начальника, который бы определил его дальнейшую судьбу. Но навстречу шли только тётки с истомлёнными лицами, осторожно обходя его, боясь испачкаться и вглядываясь в него, словно искали или знакомого, или родственника.
И куда бы он так дошёл, неизвестно. Но нечаянно толкнул плечом чисто одетого человека в кожанке и начищенных сапогах, выходившего из солидных дубовых дверей.
Тот взвился, брезгливо отряхивая испачканную грязной шинелью кожанку. Вдруг что-то в его глазах злобно заискрилось, и он, повысив голос, сказал:
– Куда прёшь?
Иван молча дёрнул плечами. Сытое полное лицо от гнева перекосилось, и он, надвигаясь на Ивана, строго спросил:
– А винтовка твоя где?
Хотел Иван сказать что-нибудь, но только махнул ладонью.
А тот раздражённо и всё больше распаляясь, глядя на стоявшего перед ним солдата, грозил пальцем:
– Как можно винтовку потерять?! Как?!
Иван не успел ответить, как двери опять распахнулись, и вышел человек с уставшим лицом. Остановился, долго вглядывался в замухрыженного солдата с потухшими глазами, стоящего перед управленцем. Тот переместился за спину вышедшего Жаворонкова и оттуда раздражённо сказал:
– Да что с ним цацкаться, пусть органы разбираются.
Жаворонков, не оборачиваясь, повысив голос, наклонился к солдату и сказал не ему, а стоявшему за спиной:
– Он что, к немцам перебежал? Нет! Он к нам пришёл! К советской власти!
И, повернувшись к говорившему и ткнув пальцем ему в грудь, резко воскликнул:
– Вы лично проследите, чтобы красноармейца накормили, сводили в баню и переодели! Вечером доложите! Лично мне!
Повернулся и посмотрел на солдата, тот улыбался.
Жаворонков, собираясь уходить, повторил, тряся пальцем перед носом управленца:
– Доложите мне лично!
Лицо управленца сникло. Но он спросил в надежде, что его освободят от этого унизительного и оттого неприятного дела:
– А потом что?
– Отведёте в рабочий полк, там обстрелянные люди нужны!
Управленец молчал, опустив голову, словно боялся, что и его пошлют на передовую, в рабочий полк.
Управленец шёл чуть впереди, Иван за ним, стараясь не отставать. В бане, приятно пахнувшей в нос Ивана парком и берёзовым веником, сопровождающий, подняв палец вверх перед заведующим баней и кивая на Ивана, важно сказал:
– Первый сам приказал помыть и переодеть.
Глаза заведующего, до этого колючие, разлились тёплым светом, словно ему поручили важное государственное задание, от выполнения которого зависит его судьба.
Переодетый после бани во всё новое – телогрейку, ватные штаны и сапоги, почувствовав себя человеком, Иван оказался в столовой. Что его поразило больше всего – это белые блестящие фаянсовые тарелки с зелёной по краю надписью «Общепит».
Щи были отменные, даже сметанка плавала сверху. Макароны с котлетой и стакан компота повеселили и желудок, и душу. Управившись с обедом, Иван, стесняясь, но на всякий случай положил в карман два куска хлеба, думая про себя: пригодится, – неизвестно, когда ещё покормят. И, поблагодарив женщин-поварих, стоял и ждал у выхода куда-то запропастившегося провожающего, очень хотелось покурить, но спросить не у кого.
Тот, неожиданно вернувшись, повёл от центра к окраинным улочкам, и в каком-то каменном здании поднялись наверх. Майор стоял у окна и смотрел вдаль, повернувшись на звук открываемой двери, спросил:
– Кто такие?
Иван опешил, узнав своего командира, майора Кравченко.
– Вот, – порученец кивнул на Ивана, – Жаворонков приказал определить в рабочий полк.
Майор, глядя на Ивана, улыбнулся и спросил:
– Давно идёшь?
– Как от Болхова отступили, я малость потерялся, пришёл в Белёв, а там немцы.
– Значит, в Болхове был.
– Был, – поддакнул Иван.
– Это хорошо, ступай в рабочий полк, в третий батальон, скажи, я приказал. И пусть обязательно покормят.
Помолчал и добавил, грозя пальцем:
– Обязательно накормят!
А потом, словно опомнившись, подозвал кого-то из штабных и сказал, кивая на Ивана:
– Проводи и прикажи, чтобы накормили.
Хотел Иван сказать, что уже пообедал, но решил, что лишняя пайка солдатскому желудку не повредит, поэтому промолчал.
И майор, забыв про них, стал пристально смотреть в окно, потому что там, в Рогожинском посёлке, стоят в обороне его люди, и от них, только от них зависит, войдёт Гудериан в Тулу или отступит несолоно хлебавши.
Управленец, радуясь, что наконец-то освободился от этого порученного ему неприятного дела, заспешил в сторону обкома, чтобы доложить лично, и вздохнуть свободно, и заняться чем-нибудь важным, своим, с чувством выполненного долга. И чтобы не откладывать дело в долгий ящик, постучался к Жаворонкову, протиснулся в кабинет и доложил:
– Всё, отвёл в рабочий полк к майору Кравченко.
И спокойный, что правильно и точно выполнил важное поручение, пошёл по своим делам в свой кабинет. Сел на стул и облокотившись о письменный стол, стал смотреть в окно, на серое, пропитанное дождями небо.