Князь Михаил недомогал в своей любимой вотчине Перемышле, возвращенной государем после столь знаменитой победы, а вместе с ней и все титулы, понимая, но не признаваясь себе в том, что Воротынский сохранил ему царство, скипетр и державу. Это радостное событие Михаил Иванович не замедлил в декабре победного года отразить в своей духовной и отдать в наследство родную землю своим сыновьям. О Стародубском уделе, взятом царем назад, не огорчался. Оставлены за ним были наделы в Муроме и Нижегородской волости. Не милы они, а желанны дедовские земли, где взрастал, где науку воинскую от отца получал, откуда попал в первую опалу при правительнице Елене всей мужской половиной. Весна, казалось ему, сюда приходит раньше, и солнце ласковее, и долы ярче и милее, как семья родная. Не в упрек ей, весне, что с ее приходом, в последние лета, как гости непрошеные, боли в пояснице жалуют. Никите удавалось быстро изгонять хворь из тела княжеского, а сила долга перед отечеством и сила воли воеводы не позволяли подолгу властвовать ей. За годы борьбы с татарами счел быть в ответе за южные украины. И всякий раз огорчался князь, когда государь не ему отдавал в руки судьбу городов и самой Московии от беспощадных набегов. Постоянной горечью отдает в сердце сожжение Москвы, гибель основного берегового войска, множества народа в том злосчастном майском набеге крымского врага. Он и себя винил, что не настоял перед первым воеводой князем Бельским, не входить в столицу, а перехватить врага на подступах, хотя бы в двух верстах. Не его власть была. Теперь, после Молодинской битвы, князь Михаил считает, что не зря прожил жизнь, битва эта стала венцом всех ратных трудов, ибо укрощен царь Крыма, а вместе с ним и султан турецкий познал остроту русской сабли, не помышляют больше брать дань с русской земли. Будет еще кусаться татарин, привык он кормиться не от сохи, а от сабли, но это уже не тот страх, что висел над Русью. Можно теперь вздохнуть спокойно. Вестники его доносят, как сильно обезлюдила Таврида, голодают татарские семьи. Вместо полона да награбленного добра, почти все мужики и конское поголовье осталось на Пахре. Известно, конина у татарина излюбленная пища. Кумыс, сыр из конского молока был дарован. Где теперь все взять, коль табуны потеряны, как и привычный многовековый ясак. Притихнет басурманин не на один год! Не от этого ли спокойствия расслабился, не от отхлынувшей ли угрозы его хворь стала одолевать? Он встанет, если государь позовет, снова оборонит отечество.

И царь позвал, вручил ему оборону южной границы.

В середине Великого поста пожаловали гонцы-молодцы из Разрядного приказа. Тишина опустилась в княжеские хоромы, как в глухую ночь. Разговаривали шепотом, да маячили знаками. Как же, вестники московские, гроза или милость с ними государева? Бывало уж не раз! Вот они велят дворовым известить князя о себе, а сами так и прут в светлицу. В прихожей шубы с плеч бросили в руки челяди и стали ждать, когда их хозяин покличет. Он не заставил долго ждать, принял вестников в светлице в дорогой сряде, на перевязи сабля неразлучная, сработанная тульскими мастерами, рядом князь Иван в боевых доспехах, молодец загляденье. Старшой среди троих гонцов хоть и утомленный дальней дорогой, а с улыбкой глаголит:

– Слуга царский, боярин, член Боярской и ближней воинской думы, воевода большой, победитель знаменитый Молодинский, князь Михайло Иванович Воротынский, – возвеличил всеми титулами гонец, – государь царь великий князь Иван Васильевич всея Руси повелел быть в Москве, встать головой берегового войска. А на сборы седмица дается.

И подают государеву золотую монету, какою уж не раз награждал своего верного слугу. С волнением сердечным, с радостью душевной принял монету седовласый воевода и словно гора с плеч, в ответ:

– Милость государеву, как Божью, принимаю, бью челом царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси. Сборы не в тягость, будем с князем Иваном в срок. А теперь в трапезную с дороги отведать разносолов перемышльских. Чай проголодались?

– Кто бы отказался, князь Михаил, а мы покорны, – с улыбкой отвечали гонцы, отдавая явившейся челяди сабли, шли вслед за князем, который тоже оставил оружие в светлице. Княжич Иван, зардевшийся от вестей, замыкал ход.

В трапезной длинный стол накрыт узорной скатертью, лавки дубовые крашены в ореховый цвет, свечи по стенам в свечниках, над столом подвесной на десяток. Ярко видны образа святых угодников. Гости и хозяева сотворили молитву и уселись за стол. Тут же были поданы, соблюдая Великий пост, огурцы соленые, грузди и капуста квашеные, клюква с ледком, уха из налима, икра паюсная, суп грибной с крупою, гречневая каша на оливковом масле, пироги с заварной капустой, грибами да с брусникой вприхлеб с суслом, блины и шанежки горячие с медом, кисели разные…

После сытной трапезы государевы посланцы откланялись и нехотя покинули гостеприимные хоромы князя, уселись в крытые возки, завернулись в теплые медвежьи шубы и покатили в столицу.

Княгиня Елена Федоровна, узнав о царском призыве князя на большую государеву службу, счастливо всплеснула руками, молвила:

– Слава тебе, Господи, вразумил государя. Знает, пригож наш князь-батюшка на всякой службе. Для Ванюши славно быть под отцовой опекой. Не узрели, чай, когда и вырос. К Дмитрию голову приклоню, ему теперь вся моя заботушка.

– Не успеешь оглянуться, как сын заженихается. – Князь поднялся с топчана, застеленного мягкой кошмой, на которой после отъезда гонцов его врачевала местная знахарка, бодро прошелся по покоям, разминая поясницу. – Зри, княгиня, как государева весть лечит, словно вновь народился, не надобно более знахарки. Соберемся в горнице, по традиции слово отцовское молвлю перед дальней дорогой. Аграфена, покойница, царство ей небесное, помянулась, – князь перекрестился, – хотел ей жениха по сердцу выбрать, у меня в войске молодцы как на подбор. Да не суждено, – с горечью вымолвил Михаил Иванович.

– Что ж поделаешь, на все воля Божья, – отвечала сдержанно молодая княгиня и ушла хлопотать перед торжественной минутой, оставив мужа в светлице.

Князь встрепенулся душой и сердцем, с великой охотою собирался в Москву, уж Никите наказал готовиться к отъезду. Тот с рвением взялся. Спешил князь получить в Разрядном приказе роспись по полкам. Сойдется войско, отбудет на берег, встанет с большим полком в Серпухове. Дело знакомое, сердцу милое. Жену молодую вызовет, разместит в Серпуховском кремле, как бывало раньше со Степанидой. Сын Иван с ним, догляд отцовский, строгость воеводы только в пользу. Богатырем отрок становится, в князей Воротынских статью пошел. Шелом и доспехи, что прошлым летом носил, малы, справят новые. Сабля теперь уж по руке у Ивана. Вместо лука арбалет облюбовал, к нему приохотился. Более грозное оружие, сноровистее с ним управляется. Пищаль тоже не в пасынках. Казаки Михаила Черкашенина приглянулись парню, у них уроки брал княжич. Добрый воин растет.

Михаил Иванович кликнул сына, он с готовностью тут же и вырос. Отец ласково потрепал по плечу Ванюшу, радуясь его стати, молвил:

– Ступай за мной в горницу.

Отец и сын вошли в просторную чистую половину княжеского дома, светлую с многими окнами, изукрашенными искусной резьбой, цветной и прозрачной слюдой, с иконами, расписанными греческими мастерами, с камином европейского стиля и прямыми креслами, на оголовках которых золоченый герб черниговских князей Воротынских – Рюриковичей. В зимние церковные праздники, в торжества семейные здесь собирались родичи, духовенство, знатные люди города. Сначала трапезничали, а потом услаждали душу хороводами, удалой русской пляской под звуки балалаек, дудок, гудка, да песни заводили. На Масленую неделю совсем недавно после катанья с горки на салазках, на лошадях. В среду-лакомку подавали гостям сладости и меда крепкие, блины горячие. Веселье в горнице – растворяй ворота, ибо тесно в хоромах, оно наружу просится. В пятницу завели тещины-вечерки, а в субботу золовкины-посиделки. Грянуло воскресенье – проводы веселые, целовальник.

В горнице княжич Дмитрий в красном расшитом серебром кафтане, в шароварах с ломпасами и сапожках сафьяновых, на боку сабелька. Шел ему пятый годок. Княгиня Елена в наряде праздничном в парче и жемчугах, платье струится в серебряных узорах, украшая молодую стройную фигуру.

Михаил Иванович распростер руки навстречу сыну и жене, взор его загорел любовью, и растроганный он молвил:

– Наступает день разлуки, государь призывает отца вашего на службу. Князь Иван поедет со мной. Благословляю вас, дети мои, именем Господа нашего на благие дела, на здоровье, богатство, женитьбу и на служение отчизне и на многие лета, аминь! – Князь перекрестил каждого. – Решил я ныне сына Ивана помолвить с Марией Репниной, сватов зашлю, как только на то милость государеву получу. Сокол наш уж вот-вот крылья расправит для брачного полета. Да и мне уж седьмой десяток лет катит. Не ровен час, споткнусь. Что скажешь, княгиня?

– Бог с тобой, батюшка, в тебе сила молодецкая не убывает, я вся в твоей воле, только на Ванюшиной свадьбе вместе пировать будем. И в Москву ради детей готова ехать сею минуту за вами.

– Обождем до лета, неуютно в Москве, все еще пожег крымский виден. Государь велел заселять столицу, да народ окольный не торопится. Жмется по своим уделам, безопасней и сытнее там.

Так снова шел неспешный разговор в семье прославленного полководца, познавшего радость удач и горе невзгод. Горя всегда много, счастья же – мало, его много не бывает.

Не ведал полководец, что эти счастливые дни и часы для него последние. Молодая жена вскоре после его отъезда занедужит, сляжет в постель и больше не поднимется. У государя же созрел замысел, как потушить разгоревшуюся московским пожаром тягостную для него славу знаменитого воеводы.