Хан недомогал. Ранним хмурым утром, припадая то на одну, то на другую ногу, вышел из шатра. Оглядел с высоты холма свое необозримое войско. Прямо перед ним стоял его царский полк в желтых халатах и с такими же желтыми конскими хвостами на копьях. Справа тумены Дивея-мурзы, славно облитые шоколадом, слева ногайцы Теребердея. Эти носили рыжую сряду, в хитрости сравнивая себя с лисами, на копьях такие же рыжие конские хвосты. Впереди оранжево маячил сторожевой полк. Хан обернулся и всмотрелся в цветастые шеренги янычар и турский обоз с пушками и темной конницей. Настроение у него, несмотря на хворь, победное, легкое.

– Мы никогда так медленно не ходили, – все же недовольно проворчал царь, – уже несколько лун тащимся по московским землям.

– Турский обоз с нарядом виноват, мой великий повелитель. С ним быстро не побежишь.

– Посади янычар на телеги, я хочу быть у Серпухова до вечерней молитвы.

– Отсюда Теребердей побежит к Сенькину перевозу, днем оглядится, а вечером будет на той стороне и пойдет к Москве. Проводники есть. Мы выйдем на Серпухов главными силами и откроем пальбу из всего турского наряда по урусам. Они стоят там и ждут нас.

– Их много?

– Знает только один Аллах, великий повелитель, мы возьмем их обманом. Оставим наряд травиться, а сами пойдем одни к Тарусе, другие – к Сенькину перевозу, сакмой Теребердея. Сойдемся у Пахры, а там Москва под носом.

Девлет-Гирей внимательно слушал своего советника и в знак согласия возносил хвалу Аллаху.

Михаил Иванович встал с восходом солнца, увидел хмурый рассвет. Ползли невысокие тучи, роняя мелкие капли дождя. Все верно, о непогоде говорили ему натруженные походами и простуженные ноги и спина. Верный Никита сделал ему на ночь примочку из настоя лопуха и сейчас готов слить умыться. Михаил Иванович любил утрами освежаться по пояс. Он немного прошелся перед шатром с думой о семье, о доме, о басурманине-крымце, сбросил с себя нательную рубаху, и – пошла купель. Князь фыркал и отдувался от порций прохладной воды, какую Никита набирал из кленового ведра ковшом и лил то на руки, то на шею, то на лопатки, растирая заматерелое тело. Мышцы играли и были еще крепки, хотя князю шел седьмой десяток лет. Когда кончилась вода, Михаил Иванович подхватил широкое холщевое полотенце и стал с удовольствием растирать влажное тело. Оно загорело, запарило в утренней прохладе, как горячие вареники, которые он любил со сметаной.

Из шатра выскочил возмужалый и рослый княжич Иван, молвил:

– Господь в помощь, батюшка.

– Благодарствую, сыне, какие сны привиделись?

– Не помню, батюшка, – ответил Иван, сбрасывая исподнюю рубаху по примеру отца, – а ну, Никита, окати меня волной студеной.

– А я видел, Ваня, матушка наша, покойница, хлеба нам с тобой подавала, а мы принимали. Много хлебов! Думаю, вещий то сон, побьем мы басурмана без сомнений.

– Где он ныне? – спросил Иван, подставляя под ковш руки лодочкой.

– У Тулы. Огнестрельный наряд турский его крепко держит. Обуза для него, а нам на руку.

– Он с ним, как мужик со спущенными штанами запутался в беге, – сказал Никита, обливая княжича из ковша, – крымец дик, не привыкший к пушкам.

– Янычары с аркебузами у него злые, – сказал Иван, – но против наших стрельцов и казаков им не устоять.

– Правильно говоришь. – Князь прекратил растирать тело, надел исподнюю рубаху и сказал: – Торопись, княжич, к столу, да пора в приказную избу. Послушаем последние вести о басурмане, да отпишем грамоту государю, узнаем, пришел ли сторожевой полк, да где оставил заслон. Потом отправлю тебя в Серпухов с Никитой под защиту надежных стен.

Княжич вспыхнул костром от последних слов отца, хотел порывисто возразить, мол, не маленький я, неужто вершником не сгожусь, но воспитанный в строгой воле отца, смолчал, понимая, что рисковать своим наследником в битве батюшка ни за что не согласится. Покорно склонив голову, Иван потупил взгляд. Отец глянул на покрасневшее лицо сына, остался доволен его покорностью, но и немым возражением, направился к своему боевому коню, которого в двух шагах за узду держал оруженосец. Княжич последовал за воеводой.

– Жди, Ваня, следующего года. Жив-здоров буду, возьму тебя вершником в свой полк, или к Хованскому в передовой определю, – пообещал отец и увидел благодарный взгляд сына, одним движением на радостях вскочившего в седло.

В приказной избе новый писарь Семен Головин под диктовку князя Ивана Шереметева писал, что 1863 головы сторожевого полка заняли позиции с левого фланга большого полка, а двести конных воинов в доспехах в окрестностях Сенькиного брода остались сторожить хана, мешать ему делать перелаз. Велено, в съемный бой не вступать, а только травиться, да проследить, куда пойдет орда.

Вести об орде шли одинаковые: татары, ступив на русские земли, идут ходко, ночуют в укромных лощинах, как водится, без костров, бесшумным гигантским муравейником там, где покинуло их солнце. Теплые ночи макушки лета позволяют вести себя на отдыхе скрытно и покойно.

«Как ни огромно войско, – размышлял Воротынский, – как ни сильно, а вступив на чужие земли, хоронится. Знакомый прием, рассчитанный на скрытный удар». Это не беспокоило, тревожила молчанка передового полка и полка правой руки, хотя Таруса находилась ближе, чем Кашира. Не выказывая своей тревоги, воевода отправился с малой дружиной да княжичем Иваном смотреть, где и как встал сторожевой полк. Воеводы князь Иван Шуйский и окольничий Василий Умной-Колычев, утомленные ночным переходом, велели войску встать поодаль берега в дубраве и отдыхать три часа. Кормщики готовят горячую пищу, но особливо дымы не пускают, в кострах палят осину, тополь, горящие бездымно. В ожидании сечи горячая пища ободрит войско.

Главный воевода слушал и одобрительно кивал.

– И дальше будем скрытны от врага. Пусть покажет свою рать и польстится на Серпуховскую переправу. Как достигнет середины реки, со всех пищалей встретим. Посмотрим, куда повернет. Стрельцов и казаков передвинь, князь Иван, ближе к парому, чтобы от огня пищалей жарко стало басурману.

– А как не пойдет на перелаз? – усомнился окольничий Василий.

– Басурман струги с собой не везет, чтобы огнестрельный наряд переправить, он привык все брать у нас, кормиться работорговлей. Плоты рубить тоже не горазд. Попытается захватить наш паром и струги, или приневолит мужиков наших рубить плоты. Пока полон не берет. Можно сжечь или убрать паром, но оставим на глазах для азарта, как бы впопыхах брошенный.

– Смерч огненный по татарину бросим, – раздумчиво сказал князь Шуйский, – собьем тысячи. Тройной тын у Серпуховской переправы с ходу не взять. Перелаз отобьем. А он на другой, и там бы так, да где поспеть!

– Не забывай, князь Иван, он числом велик. Распустится на потоки, и здесь оставит тьму, а то две для нового приступа. Будем следовать вчерашнему уговору строго.

– Я не супротив, лишь только умом прикидываю. Будь в моем полку с тысячу стрельцов и казаков с пищалями, не оставил бы Сенькин брод. И ты бы такой наказ не дал.

– По Сеньке и шапка, – ответил Воротынский, – почивайте пока спокойно. Басурман явится не раньше, как после полудня, он тоже не на крыльях, да с нарядом. Наши сторожи зорко за ним следят.

Часы ожидания смертельной схватки с врагом всегда проходят томительно и нервно. Русское войско, хоронясь в прибрежном лесу, в трех верстах от Серпухова чутко прислушивалось к звукам на той стороне, а само безмолвствовало. Дозоры сидели в береговом чащобнике, хоронились в дубраве, зорко всматривались в даль и после полудня, когда уже солнце поворотило на спад, выныривая меж сизыми дымными облаками, увидели поднимающуюся тучу пыли над шляхом.

– Идут, хоть и дождь с утречка брызнул, а едино взбили пыль, видно войско огромно! – сказал Тимур Алалыкин своему напарнику по секрету Ермолаю.

– Тут брызнул, там, поди, нет, – урезонил тот, поправляя купеческий кафтан, под которым скрыта кольчуга.

– Мотай к сотнику, скажи на шляхе пыль столбом.

Ермолай, хоронясь в зарослях кустарника, исчез. Алалыкин ощупал скрытый под кафтаном у пояса обоюдоострый клинок, подобрался весь, замер, глядя на растущую тучу пыли. Вернулся Ермолай, зашептал, хотя враг был еще далеко:

– Велено разведку пропустить, будут брать сами.

– Донеси соседям, – так же тихо ответил Тимур.

Ермолай вновь исчез, едва успел вернуться, как на той стороне низкой и усыпанной галечником, куда в половодье ходко идет вода, заливая прибрежный богатый луг, появились всадники. Они остановились, гортанно переговариваясь, и было слышно, ветерок подувал с юга-запада, речь ведут с опаской. Татары указывали на причаленный к берегу паром на двух стругах, на вытащенные на полкорпуса десятка два легких плоскодонок без весел и с веслами.

– Не слышно, о чем бают, – прошептал Тимур, – вон того бы взять языка, ишь петушится, видать старшой.

Разведчики рассыпались по берегу влево и вправо, высматривая, есть ли тут кто, чтоб схватить и дознаться о войске. Но пусто кругом, мертво, даже птахи не летают. Нет, затрещала сорока на тех, что вверх по реке ушли. Увидели громаду стен Серпуховской крепости, тоже безлюдную, вернулись на перевоз. А пыль приближалась. Вот уж различим стал шум огромной, идущей на рысях конной массы, и татарский дозор, нащупывая брод, а он четко обозначен на берегу колесами телег, двинулся на левый, тоже пологий, берег, держа на изготовке луки с заправленными стрелами. Прошли стремнину по брюхо лошадям. Озираясь по сторонам, двинулись мимо струг без весел, парома, выехали на берег и тронули шагом, в любую секунду готовые пустить в противника стрелы и поворотить коней назад. Безлюдно и тут.

– Урус бежал, – донеслась до Алалыкина гортанная речь, и всадники скрылись за поворотом лесистой дороги.

Он не слышал шум короткой схватки. Знал, скрутят чисто, извлекут пользу. Только через полчаса, когда на берегу появился сторожевой татарский полк и остановился в ожидании разведчиков, из-за поворота на рысях выскочил один вражеский всадник, и в нем Тимур узнал Семена Головина, хорошо знающего татарский язык, за ним второй и третий воины, переодетые в татарские доспехи. Они остановились на берегу и, вздыбливая коней, заорали в три глотки:

– Хурра! Хурра! – поворотили коней, взмахами рук указывая путь, зарысили в московскую сторону.

В передовых рядах на том берегу произошло замешательство.

– Не признали, не поверили нашей уловке, – прошептал Алалыкин.

– Чай они уйдут восвояси? – не согласился бастрыга Ермолай. – Тута одна стезя, к Аллаху.

Из глубины орды на берег вылетел на сером в яблоках скакуне богато одетый всадник. Не иначе князь или царевич. Он размахивал саблей, что-то кричал и первый устремился к переправе. Его тут же обошла лава конников и, угадывая брод по колесной колеи и ребристому течению, устремилась на приступ реки. Чуя воду, кони сбавили ход, но сзади напирали, обходили слева и справа, погружаясь в более глубокие места. Течение реки вздыбилось от сотен конских ног и туш, заходили волны. Еще минута-две и всадники пересекли середину реки, готовые выпустить из луков тучу стрел в противника, если тот появится на пути.

Вдруг на левобережье ожил густой кустарник, прилегающая дубрава закишели стрельцами в разноцветных кафтанах и ермолках, казаками в темных рубахах с кожаными нагрудниками и в кольчугах, немцами в латах. И все это воинство в тысячу, а то и больше человек, ударило по увязшей в переправе коннице. Густо били с флангов и в лоб. В ответ засвистели стрелы, слепо находя цель на излете. Стрельбой командовали с одного крыла Игнатий Кобяков и Юрий Тутолмин, с другого фланга Юрий Булгаков да Иван Фустов. Атаман Черкашенин с казаками, выскочив из дубравы, оседлав дорогу и центр переправы, бил в лоб. Пороховой дым застлал все вокруг, но вторая партия стрелков, едва видя цель, дружно разрядила пищали, затем третья. Вой, визг раненых, храп и ржание лошадей, вскипевшая вода от неистового всплеска конной лавы глушили даже залпы. Все смешалось. Всадники, сраженные меткими пулями, падали с высоких седел под ноги обезумевшим животным, окрасили воду Оки своей кровью. Многие лошади, потеряв всадников, рванули вперед, влево и вправо, попадая в близкие окские ямы. Одни выбирались на берег, другие, выбившись из сил, тонули, давили раненых, которые старались ухватиться за сбрую и выплыть на берег. Часть лошадей выскочила на дорогу и бешено унеслась в дубраву. Всадники на том берегу придержали коней, но и им досталось от четвертой партии стрельцов и казаков, ударивших залпом. Приступ захлебнулся. Татары отхлынули, встали поодаль недосягаемые пулями.

Русское войско, сотрясая пищалями, ревело буйволами на все голоса. Прорывалось еще малоизвестное «Ура!», принесенное донскими казаками. На берег прискакали воеводы Воротынский, Шуйский и увидели много побитых и отступивших татар.

Князья Михаил и Иван крестились.

– И еще Бог воздаст! – сказал Воротынский, он ударил в свой барабан, что приторочен слева у седла, привлекая внимание войска. И когда стихли возгласы, воевода выехал на бугорок, чтоб все видели, громко сказал: – Молодцы, браты стрельцы и казаки! Вот так и дальше будем бить басурмана. Поднести каждому по чарке анисовой. Здесь будем ждать основную орду. До ночи они не сунутся, а сунутся, велю выкатить пушки, а пока пусть стоят скрытно для смущения басурмана.

– Вот это воевода! – восхитились иные.

– С таким орда не страшна! – кричали другие.

– Ура, князю-воеводе! – вознесли хвалебный ор донцы Черкашенина.

Воевода усмехался в усы, но огнем горящие глаза говорили, что он доволен. Повернул коня и уехал.

Кормщики появились быстро. Десятка два.

– Разберись сотнями, получил, вертайся на свое место! – раздался приказ. – За берегом наблюдать.

Стрельцы и казаки, а с ними кучка немцев быстро разобрались, и бочка анисовой тут же переместилась в их желудки. Жевали с утра полученные сухари. Повеселевшие, бодрые вои расходились по своим местам, зорко взирая на прибывающую на правом берегу, табунящуюся конницу, изготавливались к новому бою. Но на переправу никто не шел. Однако скоро было замечено оживление: на берег стали выкатывать пушки, за ними суетились пушкари и янычары с аркебузами. Рокот правого берега неожиданно перекрыли громы. Набежавшая темно-сизая туча метала ослепительные молнии, ветер рвал и гнул ивы, черемуху с черными плодами, местами обобранную воями, гудел в дубраве, треща сломанными ветками. Секанул проливной кривой дождь как из ведра. Стрельцы и казаки забеспокоились за припасы зелья, укрывая рожки и кожаные сумки. Через завесу дождя плохо проглядывался правый берег, на котором суетились вымокшие до нитки турские пушкари и цветастые янычары.

– Беречь огнестрельный заряд, – кричали сотники, – прикрыть, чем можно!

Встревоженный ливнем, когда пищали, что железная палка, не применишь, Воротынский подтянул к переправе всю наличную конницу, лучников и арбалетчиков на случай дерзкого прорыва татар во время грозы, на который они горазды. Но небесные силы остудили порыв вражеской конницы. Она отошла под прикрытие ближнего леса и не помышляла о прорыве. Ливень с мелким градом отложился на восток так же быстро и неожиданно, как и налетел. Возле пушек зашевелились турки, подтягивая на телегах огнестрельный наряд. Небо очистилось от туч, брызнуло склонившееся к дальнему зубчатому лесу яркое и приятное солнце.

О возне у пушек вновь донесли Воротынскому. Вместе с Шереметевым он тут же появился и, оценив обстановку, приказал скрытно отойти стрельцам и казакам в дубраву. Не успели они показать тыл, как с того берега ударили пушки. Ядра со свистом падали в чащобник. Стрельцы да казаки поспешили убраться, готовые встретить врага огнем пищалей и пушек. Вновь на берегу появилась конница, но татары медлили, хотя пушки палили неистово. Уже в сгущающихся сумерках видно было, как конница отхлынула от пушек. Янычары и пушкари продолжали палить из всего огнестрельного оружия по левому берегу. Главный воевода Воротынский попусту травиться не велел и не показал врагу своих пушек. Это произошло вечером и ночью 27 июня 1572 года.

Ночь выдалась темная, небо закрыто высокими кучевыми облаками. Дождя больше не ожидалось, костры палить воеводы не велели, ждали ночного нападения. Стрелецкие и казацкие сотни стояли близ берега за частоколом, готовые отразить натиск. Под Серпуховом все обошлось спокойно, если не считать неустанную пальбу турецких пушек. Князю Воротынскому, наконец, донесли, что передовой полк и полк правой руки пошли на сближение, а на перелазах у села Дракино встал небольшой конный отряд.