В ставку главнокомандующего южными порубежными войсками, что расположилась в Серпухове, стекались тревожные вести. Работали, постепенно приобретая очертания самостоятельных и ответственных, сторожевая и пограничная службы. Усилия зимнего сидения в Разрядном приказе в прошлом году не пропали. Князь, получив власть большого воеводы, постоянно напоминал через грамоты и гонцов об укреплении сторож и подвижности станиц. Государь казны не скупился. Разрядный приказ выделял достаточно средств для строительства укрепленных сторож, какие потом становились опорными военными пунктами, перерастая в города и казачьи станицы. Земли для кормления раздавали щедро. Степь просторная и плодородная для земледелия сподручная. Черноземы, на коих взрастишь богато жито, гречу, овощи, фрукты. Только не ленись, руби дома, разводи скот, выпаса богатейшие, коси травы в лугах впрок, паши целик, сей злаки, ставь мельницы. Садись по-хозяйски, оберегай семью и нажитое от басурмана, а уберечь можно только сообща вместе с русским войском.

От крымской стороны князь Михаил Тюфякин и дьяк Ржевский хорошо взяли в свои руки службу и доносили о том, что в землях Тавриды идет усиленная подготовка к набегу, хорохорятся бесчисленные улусы за Перекопом, за Северским Донцом татары съезжаются в отряды, усиленно кормят лошадей. Лазутчики от Афанасия Нагого, который стеснен ханом после его победы, тоже доносят: турки шлют хану в помощь большое войско с огнестрельным нарядом. Стало быть, пушкарей, злых и упорных в бою янычар, а также конницу.

От ногайской стороны князь Юрий Булгаков и дьяк Борис Хохлов доносят о том же. Здесь пространства пустынные и огромны, разъезды станичников натыкаются на кучкующихся ногайцев. Адыги и черкесы, потерявшие веру в могущество русских, обиженные расправами с их князьями от руки государя, готовы присоединить свои рати к татарам. И еще писали в своих грамотах головы сторожей, что на Волге и на Дону надо строить крепости. Иначе малым силам станиц не сносить головы.

Воротынский собирал все сведения и бил челом государю о том, что надо переносить засечную линию гораздо южнее, строить ее от Алатыря через Темников, вести на Ряжск и Данков, на Новосиль и далее на крепость Орел, до самого Новгород-Северского. Впереди устроить крепкие крепости Рыльск и Путивль. Государь челобитную читал и зело соглашался с воеводой, писал в Боярскую думу, в приказы для исполнения. «Денег не жалеть, строить города всюду и широко, надежно, чтобы стоять там крепко. Устроить за сим делом надзор». Воротынский воспринимал такие наказы с воодушевлением, понимая, что это дело будущего, а ему сейчас надо стоять с малым войском на прежней и хорошо укрепленной засечной линии по Оке. После смотра войска в апреле, как известно, государь, опечаленный его невеликостью, опасаясь нового страшного набега крымцев, удалился в Новгород, отправив туда едва ли не полмиллиона возов с казною и скарбом, взяв сыновей своих и прочих придворных вельмож, поручив защиту Москвы князьям Юрию Токмакову и Тимофею Долгорукому. Столица медленно вставала из пепла, люда прежнего в ней были единицы, а все пришлые по царскому повелению, собранные отовсюду, удрученные постоянным страхом пред татарами. И «…указал государь Новодевичий монастырь строить, церковь и ограды и кельи Григорью Иванову сыну Пушкину да дьяку Меньшому Панкратьеву сыну Панину».

Рукотворение что бы ни было, а всегда можно улучшить, приспособить к жизни более ладно и надежно. Столица вставала с иным лицом. Боясь нового пожара от вражеской руки или от местного несчастного случая, государь не велел ставить посады вокруг Москвы, а дома высокие не строить, чтобы огонь не перекидывался и был бы гасимый. Зрил он и в будущее. Повелел собрать семь тысяч каменщиков да работников, обнести Кремль крепкою красивою каменной стеною, которая была окончена в четыре года и уставлена пушками.

Не без причины витал в столице страх, уж полнилась земля московская прочными слухами о скором набеге хана. Говорили, будто бы неверный уже распределил своим улусникам не только города и деревни по всей земле русской, а разделил между царевичами и главными воеводами саму Москву, как делил земли Батыга. Без причинно людей хан убивать не велит, ему нужны живые и крепкие рабы, чтобы кормили его двор и войско, и всю землю крымскую. Быть полоненным для русича равнялось одному – небытию. Оказаться рабом на своей земле у нехристя ставилось рядом с первым. Ропот – ширился, люд наливался гневом против замыслов крымца и готов встать в рать для спасения земли своей. Эти настроения, хорошо известные воеводам, придавали уверенность в стойкости собранного войска.

Отсутствие царя не пугало главного воеводу. Он незримо присутствовал здесь. У князя на руках подробная роспись Разрядного приказа, выданная от имени государя, где кому стоять: большому полку в Серпухове, правой руке в Тарусе, более чем в пятнадцати верстах вдоль большой излучины Оки, где река течет на север с удобными перелазами, в том числе и через Протву. Гонец за два часа днем на сменных лошадях, а ночью, считай, за три часа, принесет приказ воеводам князьям Никите Одоевскому и Федору Шереметеву. Вдвое больше потребуется времени, чтобы полк прибыл в Серпухов для главного боя. Или наоборот, по вестям из Тарусы придется двигаться туда большому полку и остальным. А будет ли у большого воеводы столько времени в запасе?

Передовой полк во главе с князем Андреем Хованским и Дмитрием Хворостининым отодвинуты на день пути к Калуге. Тут надобно не вступать в съемный бой[22], уходить от рукопашных схваток, пока все силы не будут стянуты в один кулак. Наиболее решительного и дерзкого воеводу, каким слыл Дмитрий Хворостинин, князь Михаил предпочел бы держать рядом с собой, но ослушаться росписи – понести голову на плаху. Кто пойдет на такой шаг? От государя Воротынский получил наказ, как действовать: если царь двинется на Москву и будет искать войско для сражения, то воевода обязан перекрыть старый Муравский шлях и выходить к реке Жиздре, если собака-хан пришел только грабить и быстро уходить из-под удара, то воеводе устраивать засады, отбивать полоны, гнать врага в степь.

В памятке большому воеводе Михаилу Воротынскому, в составлении которой участвовал сам князь, указано: как только придут угрожающие вести о царевом походе из всех украин, велеть сходиться воеводам по росписи к берегу. В пограничных городах людей заранее оповестить и собрать в осады, начиная сразу же после окончания смотра войск. В распоряжение князю Михаилу Ивановичу отпускать бояр, воевод. Пополнять ими полки. Вдоль Оки вниз до Рязани и вверх до впадения Жиздры ездить дозорами, укреплять гладкие перелазы плетенями, «где в каком месте пригоже какову крепость поделать». Строить оборону обязаны как местные люди, также и полковые. Довольно подробная и в целом правильная роспись давала возможность большому воеводе действовать по сложившейся обстановке, быстро собрать основные силы на направлении главных сил врага.

Воротынский был уверен, что татары в набеге не отойдут от привычных скрытых кучных действий. Все у них умыслено давно и верно. Противопоставить можно только свои правильные шаги. Прежде всего, глубокую и всестороннюю разведку, которую Воротынский постоянно пестовал. Полученные вести говорят об одном: не для грабежа выступил крымец с поддержкой турецких янычар, цели его куда серьезнее. Полное покорение страны! Сакму смотрели опытные следопыты, и они говорят, что на север идут сотни тысяч лошадей. Известно, каждый воин ведет в пристяжке три-четыре лошади. Ныне только две. Значит, всадников больше ста тысяч, да пешие янычары. Лошади не для полона, боевые для смены в быстром прыске. Царь подойдет к Оке скопом, ударит по переправе огневым нарядом янычар. Поскольку у него сила великая, то постарается в нескольких местах перейти Оку и сомкнуться где-то под Москвой, повторить прошлогоднюю баталию. Вот какова мозаика наблюдений и раздумий. На такой расклад указывает и перст Господний.

Далее роспись гласила: сторожевой полк обязан стоять в Кашире. Там воеводами Иван Шуйский с окольничим Василием Умным-Колычевым. И самый малочисленный полк левой руки с князьями Андреем Репниным и Петром Хворостининым на задах, в Лопасне. Здесь, правда, под боком. Будь его воля, князь на таком удалении от центра не держал бы полки, собрал бы их в кулак, оставив на перелазах заградительные подвижные сотни с целью разведки и определения движения главного войска татар, да выдвинул вперед на вероятные направления такие же отряды с той же целью. Травиться же с татарами только в крайнем случае, не вступать в съемный бой, уходить от врага. Главная цель – разведка. При таком построении враг будет как на ладони. Его всегда можно перехватить в поле и навязать сечу, громить пушками из гуляй-города.

Лето уже перевалило макушку. Войска хоть и постоянно укрепляли линию обороны, познавали воинскую науку до седьмого пота, а все же истомились в ожидании татарвы. Вечерами основное войско отдыхало в шалашах, по берегу ходили дозорные, перекликаясь. Костров палили мало. Там, где разводили под сенью дубравы, собирались в круг любители побалагурить, да песню затянуть. Сотни большого полка с гуляй-городом стояли в трех верстах от Серпухова, где впадала в Оку Нара. Тут тянулись песчаные отмели, а далее шли глубокие ямы. Отмели широкие, по брюхо лошади, едва ли не до середины реки, а там бросок, и – вот он берег. Место удобное покатое. Дороги к нему тянутся с тульских мест, челны на волне плещутся и паром для скота с перилами. Выше стоят еще несколько десятков для быстрого перевоза войска, если понадобится пойти на правый берег. Перевоз притянет к себе самоуверенного басурмана. На левом береге дорога перекрыта крепкими воротами, а далее вбит высокий частокол, за ним плетень тянется до засеки, между тыном и плетнем земля. Тут же ров, и пушки, скрытые от чужого глаза. Дальше задубравились берега, орешником окутались с черемухой, да калиной повязались намертво, навечно. Тальник древостойкий, не прорубишься, боярышник колючий одежку изорвет, шиповник с рябиной рыжею застилают свободный путь. Берег высок, обрывистый. Нет, не сунется тут враг. На перевоз пойдет или в другом месте будет искать перелаз. Много их на Оке. Всаднику налегке по теплой воде всюду можно перебраться.

Князь по росписи на память знал, сколько и какого кормления на воина государем положено и припасено приказом. Да все ли собрано, как хранится. «А велено вятчаном быть на берегу, и бояром приготовить велеть на Коломне, в Серпухове, в Калуге запасы государева на девятьсот человек сухарей 1350 чети, на человек по три осмины на три месяца, да круп овсяных 135 чети, да толокна тоже на три месяца…» Это только малая часть из приказа. Воевода частенько заглядывает в шатры с провиантом, требуя отчета: сколько съедено, сколько осталось, как хранится корм. Все ладом его кормщики содержат, знают о скорой расправе в приказной избе, за лень или нерадивость суд живо батогов отпустит, а кому охота со спиной исполосованной жить. Случалось и на плаху вора отправляли. Нынче в ожидании татарина харчи тратились строго по норме, неизвестно, сколько ждать его? Собрана провизия хоть и вся по приказу, да больно туго собиралась она из-за прошлогоднего недороду. Нынче всюду вести о хлебах хорошие. Овощи, лен урождаются знатно. Скоро страда тронется, тогда и приварок новый войско получит. Пока по Оке кормщики промышляют, добирают рыбой свежей. Солят да вялят. Чаще тут же ушицу варят, а припасы сберегают.

Князь Воротынский подъехал к воинам, что развели небольшой костер в дубраве, спешился, Никита принял коня, рында князя тут же. Подошел к служилым, спросил:

– Каков дух у воинов? Есть ли жалобы? Получили ли жалованье государево?

– Получили, не обошел нас милостью государь, – ответило несколько голосов.

– Вот и славно.

– А что, батюшка-воевода, напужался нас татарин, – сказал, сидя у костра, могучий суздальский витязь Тимур Алалыкин. – Я уж давно аркан приготовил, хочу самого хана споймать или его главного воеводу.

– Аркан метать – целое искусство, – отвечал воевода.

– Мой батюшка коней разводит, вот и наловчился коней по-татарски брать.

– Я видел, как они ловки в таком деле, когда в полоне был, – молвил наш старый знакомый Семен Головин. – Дивея бесенок поставит нас гуськом и мечет аркан то с земли, то с коня. Наловчился, мурзенок, давай на рысях бросать. Сшиб одного полонянина, поволок по двору, а он каменьями устлан, убил насмерть. Я тоже не раз попадал в его аркан. Визжит от радости мурзенок. Отец выйдет, хвалит сына. Просит до смерти не убивать.

– Ты видел самого Дивея! – воскликнул Алалыкин. – Придет хан, держись возле меня, охоту поведем на мурзу вместе.

– Вижу, не застращал ворог нас прошлогодним набегом, коль самого главного воеводу в полон собрались брать. Крепкий дух воина – что сабля вострая.

– Верно, мы тут песню про собаку-хана спеваем, – сказал Семен. – Новая, может, слыхал, князь-батюшка?

– Не слыхал, коли новая.

– Заводи, Сеня, у тебя голос звонкий, – сказал Алалыкин, – мы подтянем.

Тут появились в руках у воинов переладцы из ивы и залились протяжными звуками, тут ударили ложки, и Семен запел сочным голосом:

Умолкли ложки, переладцы тихо и грустно повели далее мелодию, и отвечали несколько голосов:

Далее певец доносил, где кого посадит крымский царь, кому какой удел отведет на кормление.

О чем думал князь Михаил, слушая песню, сложенную по слухам о будущем грозном набеге и намерениях крымского царя. Может, о том, что глас народный точно указывает цели басурмана, знает их, оттого не боится встать грудью за родную землю? В отваге своих воинов князь не сомневался. Может, думал о своей ответственности перед войском, отчизне и государем, который оставил войско и готовится к свадьбе своего шурина в Великом Новгороде. И вот предоставлена возможность доказать свою преданность отчизне и государю в кровавой сече с коварным и сильным врагом, тяжким ярмом повисшего на шее у каждого русского человека. Может, думал о том, что мала его армия, чтобы отразить напор многотысячной конницы. Она пробьет любые его малочисленные заставы на перелазах, раскиданные на добрую сотню верст от Калуги до Коломны по течению Оки. Он обязан сохранить силы для главного сражения, навязать его врагу в невыгодных для него условиях и разбить. Где и когда выпадут эти условия, как Божий дар, никто не ведает, кроме Отца нашего. Где уж, а в ратном деле князь видит указывающий перст Всевышнего, и не случалась еще ни одна промашка, и теперь ведет. Ныне главная задача – определить, по какой дороге пойдет царь?

Драться с завязанными глазами, пусть даже в своем доме – есть бессмыслица. Воротынский срывал эту повязку хорошо организованной разведкой и связью с полками через быстрых и смышленых вершников. Впереди ходили сильные конные разъезды, из укромных мест высматривали вражеское войско, прикидывали его великость. Доносили. Князь в приказной избе сверял эти вести с теми, что получил прежде от своих сторож. За прошедший год они стали многочисленней, а глаз зорче. И он знал, где находится неприятель, как и где движутся ударный передовой и сторожевой полки.

Враг идет ходко. Правда, сторожи и станичные разъезды атамана Черкашенина донесли, что отяжелела орда янычарами с пушками и пищалями. Турки, помня свое неудачное вторжение ровно три года назад с целью воевать Астрахань, снарядили теперь легкие судна, погрузили огнестрельный наряд и все имущество, прошли Большую излучину Дона, поднимаются выше, мостятся высаживаться после впадения Воронежа. Янычары налегке, не отягощая судна, топчут многотысячной колонной пустынные берега. Кто и попадет на пути, куропатками разлетаются по степи, хоронятся в буераках.

Не резон царю с пушками да пешими янычарами уходить в сторону на какую-нибудь из четырех дорог московских, идущих на север. Выбрал самую краткую, известную, что зовется Крымской через Серпухов и Тулу. Басурман уверен в своей силе и в слабости русского войска после московского пожога. Еще доносят, не идет царь лощинами, не скрывается волком по оврагам, а прямиком по шляху. И это в ту же колоду: прошлогодняя удача несет его на крыльях… к погибели. Будь уверен, да не перехлестывай!

Вот и новый гонец от донского атамана Черкашенина. На подходе его казаки, вот-вот придут в Серпухов. Бодрит сия прибыль, войско казаков стойкое, люди лихие. Они уже почувствовали государеву заботу о казаках, как о надежной опоре в пределах Дикой степи, откуда видно, как впадает враг в эти малообжитые земли. Наделы земельные, казна, пищали, зелье к ним и свинец выдавались щедро. Сам Черкашенин крепкий казак, как телом, так и нравом быстро сыскал славу среди новых поселенцев, слыл не только удалым, но и смекалистым, прозорливым воином, строгим, но и заботливым батькой. Велел князь эту добрую весть по полку разнести.

Не успела разойтись молва, атаман с ватагой уж челом бьет князю.

– Принимай, князь Михаил, добрую рать казацкую, – спешился со степного рысака могучий детина, с лихими усами, в кубанке с красным околышем и в шароварах с лампасами. Широкую грудь закрывает колонтарь, искусно сработанная броня из колец и блях. На бляхах главы орлиные. Начищенные песком они тускло играли многими бликами от близкого костра. И казалось, весь человек-орел в полете неудержимом. Стань на пути – разнесет в клочья. Такие же могутные и его витязи, только и отличаются доспехами: у кого кирас, у кого зерцало или бехтерец. Не простые люди, знатные, от которых и пойдут впредь рода казацкие, славная опора государству российскому.

По старинному русскому обычаю трижды почеломкались воеводы, крепя и без того не слабый дух.

– Вглубь дубравы заходи, атаман, костры жги так, чтобы не познал басурманин, сколько нас и где мы. И помни, каждый в сече обязан полдюжины стоить. Пищаль-сестрица да пуля меткая нам допомога!

– Верно князь. С Божьей помощью каждый казак справил такую сестрицу, и она во всем – выручка. И дальше мыслю, – а как под каждым казаком добрый конь будет, то сила его утроится.

– И ты, атаман, верно судачишь, пограничная сторожевая служба того требует, а государь тому порука.

Слова воевод вскоре потонули в сотнях людских крепких голосов, с челн и парома идущих через Оку. Казаки выгружались на берег и исчезали под кроной дубравы. Шли сотнями, с амуницией, располагались на ночлег после долгого пути. Воротынский отметил, что конных у атамана большая половина, а вот огневого запасу, по словам Черкашенина, мало. И воевода тут же дал наказ пополнить сумы казачьи зельем и пулями. В глубине дубравы занялись огни костров, невидимые с переправы.

Прискакала группа разведчиков. Лошади в мыле, знать покрыли изрядное расстояние, неся важную весть. У разведчиков два языка, притороченные поперек седел. Воротынский в шатре принял главу разведчиков. Он доносил со слов языков, взятых под Тулой, о численности татарского войска, направлении движения, о янычарах и огнестрельном наряде.

– Прикажешь дознания повторить при тебе, Михаил Иванович, – спросил князь Курлятев, несший дежурство по полку, – татары упрямиться не будут. Все уж выложили под пыткой.

– Повторим, узнаем, всю ли сказали правду? Сверим дознание с другими вестями, – согласился Воротынский.

Языков спрашивали. Они повторили уже известные сведения.

Воеводу интересовали многие другие вопросы. Как ведет себя войско, скрытно ли, или не хоронится, смело и нагло жжет костры, берет ли в полон мастеровых мужиков для наведения переправ, не ходят ли разъезды врага в западную сторону, щупая прошлогодний путь?

Толмач сдержанно басил ответами. По словам языков, выходило, что враг идет по шляху стремительно, кучно, выставляет свою силу для любого любопытного глаза: смотри, страшись и покорись! Ночами встает по лощинам, костров не палит. Полона нет, обоз, отягченный янычарами и пушками, едва поспевает за конницей. Впереди сильные разъезды. Ни вправо, ни влево не ходят. В авангарде у хана идут ногаи.

Воротынский сделал выводы и приказал собрать на совет всех воевод.