От ногайской стороны атаманы Юрий Булгаков и Борис Хохлов прислали в Москву вестников о движении ногайской орды, кои спешат в стан к хану, а сакма многотысячная.

«Костры в ночи пылают заревом, их много, что звезд на небе. Быть потоптанной земле русской копытами воинских лошадей», – доносили казаки-атаманы. Обеспокоенный прибывающими все новыми вестями о многочисленном татарском войске, идущего, как всегда, стремительно через Дикое поле, государь двинулся с опричною из Александровской слободы безлюдными дорогами в Серпухов. Оскудевшие земли от недорода, голода и язвы молчаливо пропускали войско. Кто и выезжал столбовой дорогой, увидев пыль, шарахались в страхе в лесную глухомань. Но на крымском шляхе стали попадаться толпы крестьян с подмосковных земель, да посадские люди со всей приокской стороны. Грозное войско старались обойти и объехать, хоронились в дебрях лесных да в ракитах пойм рек. Иоанн велел у иных крестьян дознаться: по какой нужде бегут в Москву?

Малюта Скуратов тяжелой рукой толкнул вперед средних лет мужика в добротном кафтане, на голове отороченный мехом картуз, на ногах сапоги. Чуть в сторонке, падая на колени с челобитьем, его баба и четверо малолеток. Справная сряда удивила государя.

– Чей будешь, куда ноги несут? – пронзая взглядом мужика, спросил Иоанн, когда тот поднялся с колен, принуждаемый Малютой.

– Мы Никишины, царь-батюшка. В пойме Нары за нами несколько десятин пашни. Отсеялись ныне, да под стены московские подались. Шибко боязно под татарином оказаться.

– Сорока на хвосте принесла тебе про татарина? – усмехаясь, молвил государь.

– Дык, царь-батюшка, земля слухом полнится, катится несметной ордой поганый. Козельские посадские мужики весточку подали, вон откель, а поперед нас бегут, вот мы и снялись с добром своим. У Москвы града гуртом супостата бить выйдет сподручнее. В телеге, чай, бердыш, рогатина да боевой топор и кольчужка под рогожей. Хаживал в ополчении, да вот устарел.

Государь пристально вгляделся в мужика-хлебороба, ища в нем свое душевное упокоение от впадения в русские земли крымцев, но не найдя его, махнул рукой, и колесница его покатила вперед. Напротив, тревога пуще вгрызалась в душу. Не внял турский Селим его челобитью через послов, не принял в жертву взорванную крепость в Кабарде. Ему подавай Казань да Астрахань, а если не их, то требует быть данником Порты. Оскорбительна сия нелепость для Иоанна, когда грады те саблей взяты. Поспешим же к засечной Окской линии, где стоят его верные полки. И «…Тово же лета майя в 16 день государь царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии и сын его государев царевичь князь Иван Ивановичь пошли из Слободы на берег». С государем воеводы были по полкам: в передовом полку князь Михайло Темрюкович Черкасский, да боярин и воевода князь Василей Иванович Темкин Ростовской, да окольничий князь Дмитрий Иванович Хворостинин. В сторожевом полку князь Петр Тутаевич Шейдяков, да боярин князь Василий Петрович Яковлев, да боярин князь Василий Андреевич Сицкой. Дворовые воеводы князь Федор Михайлович Трубецкой да князь Федор Иванович Хворостинин и многие царские оруженосцы «государев полк».

Рать отборная. Один – десятка стоит.

«…в походной сряде в боевых доспехах, готовые разить врага с большою силою и напором неостановочным».

В эту напряженную пору между приближенными в войске у государя не было единодушия. Боговерующие, но невежественные некоторые вельможи нарушали одну из божеских заповедей: завидовали занятому месту в свите государя, били ему челом с жалобой, что стоит ниже по чину своего сотоварища. И государь потакал челобитью, хотя обстановка не располагала временем, не создавала боевой настрой в войске. Иоанн не пресекал жалобы, доносчики чаще всего выигрывали спор, а самодержец не медлил с опалой неугодных. Так «бил челом государю Яков Афанасьев сын Годунов, что велено быти у государя на его государевой службе в рындах Роману Бутурлину, а у копья князю Петру Хворостинину, а ему, Якову Годунову с рогатиною меньше Романа Бутурлина и князя Петра Хворостинина быти невмесно».

Государь по указу удовлетворил просьбу Годунова, согласился с ним, лишив названных оруженосцев должностей.

Но еще хватало времени, чтобы собраться с духом, возглавить береговое войско, усиленное опричными полками, и отразить набег татарской орды. У Москвы выставить ополчение из стихийно сбегавшегося в столицу окрестного многочисленного люда, дать ему опытного воеводу со славою, коих можно было быстро сыскать на великих просторах Руси, или на Окском рубеже не порубленных и не удушенных петлей опричнины. Но словоохотливый крестьянин Никишин не надоумил пойти на такой шаг государя. Он ограничился обычным, освежил в памяти полковую роспись, и прежний приговор оставил в силе: в большом полку Иван Бельской, Михайло Морозов; в передовом полку Михайло Воротынский, Петр Татев, в правой руке – Иван Мстиславский, Иван Шереметев… К сожалению, князь Петр Татев поддался искушению зависти и бил челом государю в отечестве на Михаила Морозова. Иоанн не пресек битие, а пожаловал на Морозова грамоту невместную. Тут же выбыл из состава полка сей знаменитый по Казани муж, искусный пушкарь, коему надлежало с прежней сноровкой и отвагой управлять огнестрельным нарядом, что придан большому полку.

Государь разослал по полкам гонцов и велел стоять на переправах. Воеводы поспешили занять свои места на засечной черте по росписи. И стояли там на изготовке. Тревога о подходе татарской конницы огненным смерчем витала по берегам Оки. Одни слышали весть, что далеко крымский царь, почти в верховьях Оки. Другие подтверждали, что поганый встал под Козельском, вспоминали долгую зимнюю осаду крепости Батыем. О том, как потомок покорителя вселенной не мог справиться с упорными русичами семь недель, как проломили пороками крепостную стену, но в рукопашной сече полегло множество врагов и три сына темника, как были изрублены потом все козельцы от мала до велика. И прозвали монголы Козельск злым городом. Прикидывали, вряд ли нынче крымец решится брать город приступом, терять людей и выгоду от внезапного и быстрого продвижения к Окскому рубежу.

Молчала разведка большого полка. Князь Иван Бельский, зная, что сам государь двинулся в Серпухов, пасовал, мыл бороду в Оке, ждал его указов.

Тревога за исход мощного вторжения татар в южные пределы страны заставила Воротынского быстро и решительно приводить в боевую готовность передовой полк размещенный в Серпухове. По сложившейся военной доктрине полк был обязан встать первым на пути движения татар, наглухо закрыть собою удобную для перелаза реки переправу, находящуюся в трех верстах ниже по течению от крепости. Подновлялся частокол на левом берегу напротив переправы, добавлялись засеки на опасных участках. Князь проводил смотр полка, вооружения, пополнял скудные запасы продовольствия. Его в голодный год взять было трудно, негде. Брал рыбу, солил и вялил. Полнил запасы зелья для стрельцов и казаков, вооруженных пищалями, подбирал надежных вестников из князей, бояр, дворян, ибо придавал особое значение связи с государем, с большим воеводой, знаниям о намерениях и движении противника. Сам был всегда собран, деловит, успевал всюду.

Вспомнил о своем завещании. Дописать его после смерти жены, занятый государственными делами он так и не собрался. Теперь же военная обстановка обязывала позаботиться и о своих детях. Ходит-то рядом со смертью. Извещенный, что в Серпухов движется сам государь, Михаил Иванович взволновался и 15 мая продиктовал новую припись в завещании своему человеку Матюшке Куровскому. Присутствовал его духовный отец Троицкий протопоп Киприан серпуховский. Диктовал кратко, основное.

«А что отписал я раньше в сей духовной жене своей Стефаниде сел и деревень до ее кончины, и вот ее не стало, и та моя вотчина переходит детям моим Ивану да Дмитрию».

В этот напряженный час Михаил Иванович сообщает горькую для своей чести весть. Она тяготила, как неудобная татарская колодка на шее: его душеприказчики составленного завещания князья Иван Мстиславский да Никита Юрьев отказались от столь важной и почетной миссии. Убоялись насильственной замены царем старой вотчины князя Михаила на новую, увидели ухудшение отношений государя к своему слуге, коль не поставил ныне Воротынского большим воеводой. Не помогают родственные связи – женитьба Ивана Федоровича на родной племяннице, более того, удручают.

Мы уже говорили, что князь Воротынский почитал своих великих предков Александра Невского, Дмитрия Донского и видел в их правлении идеал не только добродетели к своим подданным, но больше справедливого отношения и большого доверия. Михаил Иванович, оказавшись под новым подозрением царя и последовавшей насильственной замене родовой вотчины на новую в Стародубе Ряполовском и других волостях, вспоминал слова Дмитрия Ивановича к своим знаменитым послухам после составления великокняжеского завещания со слов автора «Слово о житии и представлении великого князя Дмитрия Ивановича». Присутствовали игумен Сергий Радонежский, боевые соратники великого князя по Куликовской битве его двоюродный брат Владимир Серпуховский, Дмитрий Боброк, Тимофей Вельяминов, Иван Квашня, Федор Кобылин, Иван Собака-Фоминский…

Великий князь и полководец тогда молвил: «Други мои, с вами великое княжение весьма укрепил и мир, и тишину княжению своему сотворил; великую же честь и любовь к вам имел и под вами города держал и великие волости, и чад ваших любил, никому из вас зла не сотворил, не отнял ничего силою, не досадил, не укорил, не разграбил, не обесчестил, но всех в чести великой держал, радовался и скорбел с вами…»

Вот образчик, с кого надо Иоанну брать пример и учиться мудрому правлению. Времена были грозные, Русь раскатанная по бревнышку монголами и вовсе обособилась, княжества жили под постоянной угрозой ордынского возмездия за неповиновение, поступали как кому прибыльнее. Отсюда сила многочисленного народа снижалась. Конфликтов с соседями – полная папаха княжеская. Однако Дмитрий Иванович терпеливо продолжал собирать вокруг себя уделы, не видел кругом измену, казнил публично лишь одного подлинного предателя Ивана Вельяминова.

Случилось следующее. Великий князь после смерти тысяцкого Василия Вельяминова упразднил саму должность. Сын его Иван, жаждущий власти городского головы по родовому наследству, оказался не у дел, обиделся и переметнулся в Тверь к князю Михаилу с инородным купцом Некоматом, подбил тверича на новое противостояние великому князю в стяжании многожданного ярлыка из мамаевых рук на великое княжение Владимирское. Михаил получил его и возгордился. Предательство Ивана Вельяминова вылилось в грозное противостояние Москвы и Твери, обагрилось кровью при осаде мятежного города. После месячной осады покорился тверской князь, запросил пощады, и Дмитрий Иванович согласился на бескровный мир, но с более жесткими условиями, чем прежние. И головы с плеч ничьи не полетели.

«У нынешнего же царя великого князя и самодержца в ходу не замирение со своими подданными, – упрекал в душе царя Воротынский, – уж не говорю – любовь, а клевета, доносы, опала, пытки, топор и виселица. Уж завершилось объединение русских земель, нет явных и скрытых врагов в русском государстве, каковы были во времена великого князя Дмитрия, а установилась единая власть в единых руках. Вот тот рычаг, что достался от предков Иоанну и которым удерживается великодержавность и могущество. Но рычаг этот постоянно теперь в крови, стал скользким и готов выпасть из рук. Надо ли обагрять его в мокроте человеческой плоти, не лучше ли держать его сухим, чтобы не выскальзывал из рук? Находили же человеколюбивые, мудрые государи иные средства в управлении страной!»

И все же, как бы Михаил Иванович не осуждал в душе неверные шаги царя, видел в нем ревностного устроителя крепкого государства, оборонителя земель русских, защитника Православной веры, потому по-прежнему наставляет в завещании и на словах своих сыновей искать поддержку и помощь у государя.

«А детям моим Ивану и Дмитрию бить челом обо всем о себе и о всяких своих нуждах государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси и его детям, нашим государям, и полагаться во всем на их милость государеву».

Здесь же он, как любящий отец своего дитя, с широкой не скаредной натурой завещает своим сыновьям заботиться о своей сестре Аграфене и опять же мудро наставляет бить им челом к государю, чтобы он «милость показал и велел ее выдать замуж за кого он, государь, по своей милости пожалует». В приданное, кроме всего прежнего, тканей и платьев, сел и деревень дает ей самую ценную семейную реликвию – икону Федоровской Божьей Матери в окладе покровительницу невест и семейного благополучия, а также те образа, что достались ей после Белозера, к тому же еще шестьсот рублей.

«Деньги, что у меня в Серпухове в зеленом ларце детям моим, когда будет тело мое грешное у них в руках, раздать по мне на погребение по церквам на сорокоуст и нищим».

Приложив руку к сей приписи в своей духовной, князь, исполненный долга перед детьми, готов был принять любые удары судьбы. Она надвигалась с юга набегом несметной татарской конницы, вести о которой уже пришли и в Москву, и на Окский оборонительный рубеж, а с севера движением в Серпухов разгневанного вторжением «собаки-хана» подозрительного государя со своим опричным войском в шесть тысяч всадников.