Ночь уже похрапывала, укрытая кучевыми облаками, сыпала огненные падучие звезды, вспыхивала тусклыми зарницами, как бы боясь раскрыть перед человеком свои тайны, хорошо освежала просторы остывшим низовым ветерком. Нечего шляться по долам, надо спать, чтоб днем трудиться. Но кому как. Старшой разъезда Гришка Охапкин выскочил верхом на холм перед далеким Северским Донцом и замер от неожиданности, судорожно сжав в руке хлыст: перед ним полыхал заревом костров далекий берег реки. Днем отсюда Донец не виден, даже его пойменные заросли – далеко. Надо скакать полдня, чтобы узреть лесистую пойму, и еще остаток дня, чтобы зачерпнуть пригоршней речную воду, напиться и напоить коня.

Татарва! Кучкуется перед походом, потому близ своих владений жжет безбоязненно костры. Далее ни-ни. Попрет ходом. Ночлег впотьмах, в схоронках. Он это знал от стариков. Теперь видел несметную орду сам, обозначенную кострами. Сколько их, костров, – отсюда не сосчитать. У каждого, наверняка, десяток воинов сидит. Сплошное зарево. Много!

– Что стал? – подскакали к Гришке отставшие товарищи и, увидев далекие огни, замерли.

– Набег? – молвил один из них, осмыслив увиденное. – Только в какую сторону?

– В нашу, – ответил сурово Гришка.

– Авось на ляхов? Они ближе.

– Гадают гадалки, – озлился Гришка, – наше дело донести не мешкая, тадысь глазеть, куда пойдут, и снова донести. – Ганька да Ивашка, аллюр три креста к атаману. Я с остальными останусь здесь. Лучшего обзору не сыскать.

В ночной степи гулко разлетелись слова дозора, и быстро затих скрадываемый прошлогодними пожухлыми травами топот пары рысаков.

Шатер Девлет-Гирея стоял на холме перед удобной переправой через Северский Донец. Степь донская цвела. Пахло чабрецом и мятой. В пойме реки разлился цвет яблонь, вишни и черешни, в плавнях и старицах гнездились кряквы и серые гуси, лебеди-шипуны и казарки. Величаво проплывали над рекой большие белые цапли, а на верхушках дубов гнездились аисты. Хан смотрел на свой цветущий край. Он не был ни охотником, ни путешественником, чтобы восторгаться богатством земли. Он был властелином и воином, как и все его подданные. Вон они устраиваются на ночлег у костров прямо на земле, подстелив под себя потник, а под голову седло. Лошади их стреноженные отпущены выедать молодую донскую траву. Сыр да жареное просо с ячменем, черпак воды из реки – вот походная пища нукера. Они выносливы и беспощадны, как волки, остервенело рвут павшую добычу, упиваясь кровью врага. Они пируют после, когда возьмут и угонят полон, скот и лошадей. В глубине Дикой степи на последней ночевке, у реки, вспыхивают тысячи костров: воины бьют скот и обильно варят в котлах мясо, а вестник победы – сеунча летит к хану на крыльях. Он тоже любил победные пиры в степи, но ему больше мил уют своего дворца, танцы наложниц во время многочисленных пиршеств, звон золотых монет взятой казны, сверкание дорогих украшений. Но скудеют поминки от русского царя и вызывают священную злобу. Поэтому он смотрел на степи и деревни, лежащие впереди, как завоеватель. Он возьмет там золото и серебро, товары и хлеб, наложниц и полон для продажи в Азове оптовым купцам. Он и его воины не торгуют сами, у них есть для этого евреи, армяне, арабы. В его стане отчаянные нукеры, которых он поведет за собой разорять русские земли, и когда-то вновь покорит Русь, как это сделал великий Бату-хан. В своей одежде крымчак подражал величайшему из великих, носил небольшие усы, но бороду брил.

Дальше за рекой уже не его владения, но его стол, казна и могущество. Посланные царем Иваном люди ставят на Дону заставы, оказачиваются здесь беглые люди с разоренных северных русских земель. Их все больше и больше, а воевать с ними не просто. Они как мыши разбегаются по степи, прячутся в своих норах, а, собравшись в крепость, дают хороший отпор огнем из пищалей. Он не будет задерживаться в этих степях, это же советует ему и верный Дивей-мурза. Как только подойдут ногаи, ночь на отдых, и утром его неудержимая конница быстро покроет просторы и окажется у стен Москвы. Он избрал путь на Новосиль, Мценск, Козельск. Если удастся быстро перелезть через Оку в знакомых местах под Белевом, потом Жиздру, обойдет Калугу и выйдет в тыл русским полкам. Он знает их постоянное место стояния для обороны реки по засечной черте. Он будет искать царя Ивана, потребует от него Казань с Астраханью и прежнюю гиреевскую дань.

– Король Сигизмунд упрекал нас, что мы давно не делаем никакой шкоты царю Ивану, не взяли у него ни одной крепости и не отдали королю, – сказал хан, зная, как ловят каждое его слово царедворцы. – Земля будет гореть под копытами моей конницы. Пусть король шлет новые поминки за такую шкоту.

– Имея большое войско с ногайской ордой[17], мой великий повелитель пленит самого царя Ивана и сорвет с него корону, – вкрадчиво сказал стоящий рядом Дивей-мурза[18], как бы читая мысли своего господина. – У царя Ивана мало войска. Одни полки добывают Ливонию, другие на засечной черте. Московский люд голодает и не доволен царствованием Ивана, многие не хотят ему служить.

– Ты обещал найти холопов, которые укажут нам пустые перелазы через Оку и другие реки.

– Великий царь, такие найдутся.

Справа со стороны восхода солнца, где уже бледно высвечивались редкие фонарики звезд, до острого слуха мурзы донесся визг идущей большой массы всадников.

– Великий царь, на кромке света люди мурзы Теребердея![19] Я слышу их крики!

Хан повернулся направо и увидел в вечерней степи поднимающуюся к небу пыль. Его воевода был прав.

Утром многочисленная лавина всадников и запасных коней, разбитая на тьмы, устремилась на переправы через Северский Донец.