В справке, которую подготовил майор Ходарев, значилось:

«Сметанин Геннадий родился в городе Чистополе, в многодетной семье рабочего. У него пять братьев и три сестры. После окончания восьмого класса поступил в Казанское суворовское училище, затем закончил Киевское высшее общевойсковое командное училище. Характеризовался положительно. Владеет французским (первый) и английским языками.

Работал порученцем у начальника политотдела ГРУ. Окончил Военно-дипломатическую академию. Выезжал в короткую командировку во Францию, где ничем себя не проявил.

В ответе из лиссабонской резидентуры на запрос Первого отдела значилось, что помощник военного атташе подполковник Сметанин в первый год работал недостаточно эффективно, инициативы не проявлял. Однако потом активизировал свою деятельность, завербовал несколько агентов из числа местных граждан, занимается разработкой конкретных лиц в американском посольстве. В коллективе посольства он и жена не отличались общительностью, скорее наоборот, их необъяснимое высокомерие отталкивало от них многих сотрудников.

Его красивая жена любит хорошую одежду и украшения, за что посольские женщины считают её высокомерной и кривлякой».

Вместе с тем сообщалось, что сотрудников резидентуры ГРУ настораживают факты участившихся в последнее время провалов агентов, некоторые из которых бесследно исчезли. В посольской резидентуре КГБ также отмечается, что имеют место случаи срыва разведывательных операций, произошедшие не по вине наших разведчиков.

Однако конкретных подозрений в отношении кого-либо из собственных сотрудников резидентуры КГБ и ГРУ высказано не было.

Поездка полковника Седова в лиссабонскую резидентуру принесла более конкретные результаты. В первую очередь он выяснил, что офицером безопасности посольства был зафиксирован интересный факт. На торжественном приеме в посольстве по случаю годовщины Великой Октябрьской социалистической революции молодая и обаятельная жена Сметанина Наталья обратила на себя внимание многих, особенно внимательных и завистливых жен посольских работников, тем, что на ней были надеты дорогое бриллиантовое колье и браслет.

Жены дипломатов «перемыли кости» этой выскочке еще во время приема и продолжили это дома, высказав мужьям всё, что думают по этому поводу. У зависти очень острое зрение, поэтому один из принципов работы разведчика – не выделяться…

На следующий день офицер безопасности посольства между делом поинтересовался у Сметанина:

– Чем вчера на приеме так расстроила посольских дам ваша жена?

– Не знаю, может, платье был слишком декольтировано, а женщины так завидуют чужим фигурам… – попытался отшутиться Сметанин.

– Возможно, что и так. Но мне никто не говорил про декольте, зато упоминали что-то про бриллиантовое колье… – с многозначительной улыбкой заметил контрразведчик.

– А это… она купила по дешевке на распродаже. Если других женщин это так раздражает, сегодня же скажу Наталье, чтобы больше не надевала его или подарила кому-нибудь из них, – нашелся Сметанин.

– Тоже вариант, – примирительно заметил контрразведчик и на всякий случай отметил этот факт в своем досье на Сметанина.

Придя домой, Сметанин впервые в жизни замахнулся на жену кулаком.

– Ты что, дура, совсем? Зачем одела свои «брюлики» на прием? Наши посольские клуши взбесились от зависти и донесли на меня «контрику».

– Ты ведь видел, что я их надеваю на прием, и ничего мне не сказал. Я хотела как лучше… – пролепетала Наталья со слезами на глазах.

Сметанин взял себя в руки и уже спокойно принял решение:

– С сегодняшнего дня мы – сама скромность. Никаких украшений. Жить только по средствам. Своим подругам ненавязчиво сообщишь, что купила бриллианты на распродаже, теперь в долгах. И обязательно попроси у кого-нибудь из них в долг, чтобы всё выглядело правдоподобно.

– Хорошо. Так и сделаю. Какой ты у меня умный, Геночка! – обрадовалась Наталья.

– Будешь тут умным, если кругом одни завистники и враги!

Незадолго до этого офицеру безопасности уже приходилось разбираться с происшествием, в котором был замешан Сметанин.

Ранее необщительная чета Сметаниных неожиданно сблизилась с радистом-шифровальщиком посольства капитаном Афанасьевым и его женой. Теперь Геннадий Сметанин часто общался с Петром по службе, хотя и недолюбливал его за занудство, называя за глаза «Тупизмом».

Но работа есть работа. Нортон настоятельно рекомендовал ему обратить внимание на шифровальщика, а Сметанин считал себя суперменом, поэтому не мог уронить себя в глазах американского босса, не выполнив поставленную им задачу. Странная штука тщеславие: вдруг заставляет самолюбивого человека беспрекословно выполнять чужие приказы.

Вскоре Сметанины и Афанасьевы стали встречаться в домашней обстановке, во время выходов в город и поездок на природу. Однажды при посещении ресторана, когда мужчины «приняли на грудь» изрядную долю спиртного, Сметанин уговорил коллегу отправить женщин по домам, а самим продолжить приятный вечер по-мужски.

Петр, естественно, согласился с этим заманчивым предложением. Какой настоящий мужчина, выпив норму, откажется от предложения испытать свой организм на выносливость, да еще при этом получить удовольствие?!

Сказано – сделано. В первом же попавшемся им на пути пивном баре они нашли приют. А может, и не в первом? История об этом умалчивает. Известно, что домой они вернулись только под утро.

Сметанин был слегка пьян, но рассказывал, что все было нормально – ни с кем в баре они не ссорились, никому ничего не должны. Просто хорошо посидели…

Но вот его друг Петр ничего не помнил о том вечере и ночи. Когда он выпил пиво, то в голове всё перемешалось. Потом он не помнил совершено ничего! Ни где был, ни что делал – полный провал в сознании. Странно. Однако чего по пьянке не бывает…

В тесном коллективе посольства ничего не проходит незамеченным. Особого разбирательства по данному факту не было. Дело ограничилось постановкой на вид на партийном собрании с устной офицерской резолюцией: если пьешь – то закусывай, не умеешь пить – не пей!

Об этом факте посольский контрразведчик также сообщил полковнику Седову.

Тут было над чем задуматься. Седов отлично понимал – нехорошо, если обычный сотрудник посольства выпьет в городе лишнего, если перепьет разведчик – это уже небольшое ЧП. Но если разведчик, находясь на чужой территории, выпил и не помнит, что с ним потом было, – это повод для разработки на всю оставшуюся жизнь. Ведь никто не может поручиться, что в это время он не побывал в руках иностранных спецслужб, где мог быть скомпрометирован, подвергался шантажу, разведывательному опросу под воздействием спецпрепаратов или даже был завербован.

Что касается шифровальщика, то, если его кто-то смог «разговорить», последствия могли оказаться очень серьезными.

Седов усомнился, что столь подозрительная ситуация могла возникнуть случайно и закончиться так просто. Он организовал с Афанасьевым встречу в городе, подальше от всевидящих глаз посольских сотрудников и, после длительного разговора «по душам», сумел «расколоть» его и выудить правду о происшедшем.

– Товарищ полковник! Поймите меня правильно, я ни в чем не виноват, но обстоятельства сложились так, что если бы я рассказал офицеру безопасности посольства всё, как было, мне никто бы не поверил! Меня с женой в тот же день откомандировали бы в Москву. Там стали гонять по кабинетам и допрашивать. В результате уволили бы без пенсии. И что, кому от этого стало бы лучше? Мне – однозначно хуже! И для ГРУ – тоже одни неприятности. А вреда я не причинил никому, кроме как себе и этому подполковнику. Он – тварь еще та! Ведь это он меня подставил! Напоил и хотел подсунуть в лапы американцам! – начал откровенничать капитан.

– А почему ты думаешь, что это были американцы? – уточнил Седов.

– А потому, что они говорили на английском как американцы. Я хорошо знаю английский, но за время предыдущей командировки в США научился отличать американское произношение. Среди них был старший по имени Джон, который пытался завербовать меня. Шантажировал, говорил, что мне подмешали в пиво какой-то препарат, после чего я уже наболтал им много лишнего. Если откажусь, они подбросят пленку с видеозаписью офицеру безопасности посольства.

Но я не выдал ничего и на вербовку не пошел. Двинул этому Джону по физиономии, он – с копыт. А другой попытался достать пистолет, так я ему пивной кружкой по голове. Кружка вдребезги, а он ничего, пытался сопротивляться, так я ему ногами добавил. И бежать… Вот и всё.

– А где был в это время Сметанин?

– Не знаю. Рядом с американцами его не было. Может, сбежал и бросил меня, а, может, прятался где-то рядом. Сейчас мне кажется, что я слышал за стеной его голос, но не уверен…

– Кому рассказал об этом в посольстве?

– Никому. Жене тоже! Я что, дурак? Как учил папаша Мюллер: «Что знают двое, то знает свинья»!

– И контрразведчики посольства не раскололи?

– Так, поспрошали поверхностно и забыли… Им ведь тоже не нужно лишнее ЧП, да еще с шифровальщиком. Их за это по головке не погладят. Могут и откомандировать на родную землю вместе со мной.

– А со Сметаниным потом как?

– Встретил его в укромном углу – и в морду. Ото всей души! Он потом две недели физию пудрил…

– И что он сказал обо всем этом?

– Ничего. Мы с ним больше не разговаривали. Не о чем, да и лишние разговоры на эту тему – себе дороже!

– Ну, спасибо, что рассказал. Как говорится, облегчил себе душу и для нас внес ясность…

– Какая ясность? Если честно, мне до сих пор ничего не ясно, – печально признался шифровальщик. – Что теперь со мной будет?

– Хуже того, что уже произошло, не будет точно. Я тебе обещаю, что лично разберусь с этой ситуацией, и наказания ты не получишь.

– Спасибо, товарищ полковник! А меня откомандируют в Союз? – просительно спросил шифровальщик.

– Не могу гарантировать, но ближайшее время точно не откомандируют…

– Большое спасибо. А здесь, в посольстве, об этом станет известно? – Этот вопрос интересовал шифровальщика меньше, чем немедленное откомандирование в СССР, но психологически ему не хотелось, чтобы все сотрудники посольства обсуждали его пьяный залет с непредсказуемыми последствиями.

– Будем считать, что об этом мы договорились! Пока… – попрощался с ним Седов.

Теперь полковник Седов возвращался в Москву с уверенностью, что контрразведчики взяли верный след.

Кадры Министерства обороны и КГБ

Первое официальное представление Виктора заместителю министра обороны – начальнику Главного управления кадров Ивану Николаевичу Шкадову руководством Первого отдела военной контрразведки было не в счет. Вскоре пришлось впервые зайти к нему для решения практического вопроса лично. Он потом не мог даже вспомнить, что это был за вопрос, да и не в этом дело, вопросов потом было много, и касались они, как правило, судеб конкретных людей. Здесь важно, как именно Шкадов принял незнакомого ему военного контрразведчика в звании майора.

Виктор зашел в большой кабинет начальника ГУК с некоторой неуверенностью. Как всякий кадровый офицер, учившийся в училище, затем служивший в армии, он испытывал инстинктивное чинопочитание к генералам с большими звездами. Представился, как положено по уставу:

– Старший оперуполномоченный КГБ майор Дмитриев.

Шкадов пригласил его сесть. Виктор сел за приставной стол слева от заместителя министра и стал излагать суть вопроса. Генерал армии, удобно устроившись в кресле напротив, закрыл глаза и молча внимательно слушал. Могло даже показаться, что он задремал. Минут через десять Виктор закончил излагать суть вопроса и замолчал. Шкадов, не меняя позы, тоже продолжал молчать. Виктор вновь стал говорить, развивая ту же тему более подробно. Прошло еще минут пять. Виктор вновь закончил свой монолог. Шкадов упорно продолжать молчать.

Уже волнуясь, но стараясь не подавать виду, контрразведчик начал излагать свои взгляды на близкие к теме обсуждения проблемы. Это продолжалось, как ему показалось, еще минут пять-семь. Потом, думая об этом забавном и поучительном эпизоде, ему очень интересно было узнать, Шкадов сам придумал такой метод проверки способностей собеседников или просто перенял его от кого-то. В любом случае это интересный пример… если только он не касается тебя лично.

Даже имея до этого большой опыт общения с маршалом Москаленко и его высокопоставленными генералами, такого неожиданного и, к счастью, благополучно закончившегося приема от Шкадова он не ожидал. Пришлось максимально собраться и проявить выдержку. Наконец Иван Николаевич открыл глаза, посмотрел на Виктора с некоторым интересом, встал из кресла, улыбнулся и, неторопливо прохаживаясь по просторному кабинету, стал подробно и достаточно откровенно излагать свои мысли.

С этого момента Шкадов признал майора Дмитриева не только как оперработника КГБ, обслуживающего ГУК, но и в качестве офицера для поддержания связи между руководством Минобороны и КГБ. Аналогичную проверку, пусть в другой форме, приходилось проходить всем сотрудникам центрального аппарата военной контрразведки, общавшимся с высшим руководством Минобороны.

Армейские генералы, прежде чем занять свои высокие кабинеты, прошли большой жизненный путь, служа в гарнизонах и штабах, и за это время они повидали немало особистов, рядовых и начальников, и каждый оставил у них в памяти свой след, не всегда приятный. У каждого был свой «скелет в шкафу», о котором мог знать контрразведчик, и это не прибавляло радости в общении с ним. Но служба есть служба, и они обязаны были совместно решать государственные вопросы в интересах службы, по большому счету на благо Родины.

Как уже было сказано, генерал армии Шкадов был чрезвычайно опытным военачальником, кадровиком и одновременно изощренным царедворцем, вхожим в административный отдел ЦК КПСС. Однако работа заместителя МО по кадрам предполагала также участие в столь широком спектре вопросов, что не допустить ни одной ошибки было просто невозможно. Допускал их даже Шкадов.

Итак, в июле 1983 года в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС поступило анонимное письмо (подписанное «офицерами ГСВГ»), в котором Иван Николаевич Шкадов обвинялся в протекционизме и других грехах. Первое – «сыновья маршала Соколова, генерала армии Попова и зять генерала армии Сухорукова быстро продвигаются с должности на должность, и все воинские звания им присваиваются досрочно».

Второе – национализм. «По указанию т. Шкадова и других генералов ГУКа в войска поступило строгое указание – хохлов не выдвигать. Вследствие этого ряд генералов-кадровиков требует хохлов не представлять, ранее направленные представления возвращают назад или лиц украинской национальности вызывают на беседу в ГУК, чтобы «зарезать». На приемных экзаменах в военные академии один из генералов ГУК лично «отсевал» хохлов, требуя ставить им двойки».

В заключение этого анонимного послания содержался убийственный для Шкадова пассаж – «А товарищ Шкадов ведь депутат Верховного Совета СССР от Украины! Кощунство! С этими людьми мы не хотим быть в одной партии, поэтому и обратились именно к Вам! Всего написать не в состоянии, все это требует хорошей проверки».

Если бы эти факты оказались соответствующими действительности и их кто-либо смог бы подтвердить, то Шкадова ждали бы очень серьезные последствия – от взыскания до понижения в должности.

Однако и факты были неоднозначными, и ответ, который был подготовлен в ГУК и направлен в КПК за подписью самого Шкадова, содержал достаточно убедительное опровержение изложенных в письме обвинений. Что касается сыновей маршала Соколова и родственников генералов армии Попова и Сухорукова, то они действительно росли по должностям успешно, как, впрочем, и все дети других маршалов и генералов. В армии даже существовал анекдот, основанный на реалиях армейской жизни:

Вопрос: Может ли сын генерала стать генералом?

Ответ: Может.

Вопрос: А маршалом?

Ответ: Нет.

Вопрос: Почему?

Ответ: Потому что у маршалов есть свои дети!

Но упрекнуть какого-то конкретного генерала или, тем более, обвинить в злоупотреблении служебным положением в связи с протекционизмом в отношении своих детей было невозможно. Закон запрещал офицерам только служить в прямом подчинении у родителей-генералов, но они служили в подчинении у друзей этих генералов, и все официальные представления на их досрочные воинские звания и назначения на вышестоящие должности писались другими генералами.

Словом, все было законно с точки зрения буквы закона. Другое дело, что множество других военнослужащих в армии видели и понимали все это, но противопоставить что-то реальному и циничному протекционизму никто не мог. Не менее глупо (для тех, кто знал об этом) было и жаловаться в ЦК или КПК при ЦК КПСС на генеральский протекционизм. Ведь там работали или проходили службу те же генералы-политработники, которые раньше служили в армии и в настоящее время были связаны с армейскими верхами самыми тесными узами дружбы и взаимной круговой поруки.

Однако по второму вопросу письма – о национализме, прав был скорее Шкадов, а не те, кто на него жаловался, хотя Шкадову и пришлось оправдываться и подтасовывать для этого факты.

Шкадова обвиняли в том, что он требовал меньше продвигать по службе офицеров и генералов украинской национальности. В действительности дело обстояло так, что партия требовала придерживаться примерного соответствия численности офицеров в армии и на различных должностях с относительной численностью их национального состава в структуре населения СССР.

Однако к тому времени за годы нахождения во главе Министерства обороны маршалов Малиновского и Гречко большое число заместителей министра и командующих военными округами были украинцами, а они в свою очередь продвигали по службе в первую очередь также своих земляков. Это приняло столь массовый характер, что «засилие» на руководящих должностях в армии лиц украинской национальности становилось слишком заметным и расценивалось как несправедливость большинством офицерского корпуса.

Таким образом, действия Шкадова были объективно правильными, но уязвимыми с точки зрения нашей иезуитской национальной политики. Поэтому в ответе, данном Главным управлением кадров в КПК, был приведен представленный в нужном свете анализ соотношения офицеров по национальному признаку. Из него следовало, что украинцы в армии не ущемляются, наоборот, их больше и по соотношению с другими национальностями, и по наличию на высших командных должностях.

Кажется, ответ всех удовлетворил. Однако после этого, чтобы избежать возможных провокаций, Шкадов дал команду приближенным, находящимся в приемной, не пропускать к нему генералов и офицеров с портфелями. Выглядело это эффектно, хотя и дураку было ясно, что тот, кто хочет дать или получить взятку, гораздо успешнее могут сделать это не в здании ГУКа, а, например, где-то в городе или на квартире. Но тем не менее…

По сложившемуся у Виктора твердому убеждению, дело здесь было не столько в протекционизме каких-то конкретных лиц, а в аморальной, негуманной, недемократичной, как принято сейчас говорить, природе самой власти. Известно, что власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно, но что еще страшнее – очевидно, что власть не может не развращать. Дело лишь в том, что у одних людей иммунитет к развращению властью сильнее, у других слабее, а у третьих он отсутствует вообще. Только людям совестливым, которых меньшинство, свойственно сомневаться в обоснованности, целесообразности и справедливости своих поступков.

Как-то в период перестройки недавно назначенный вместо Шкадова заместителем министра обороны генерал армии Сухоруков вызвал Виктора и задал конкретный вопрос:

– Насколько правомерно мы отстранили по информации КГБ от заграничной командировки одного из командующих армией, не нарушили ли мы при этом права человека?!

Очевидно, что обиженный генерал пожаловался кому-то из руководства страны, а те переадресовали жалобу Сухорукову. Виктор подумал и аргументировал совместную позицию КГБ и кадров Минобороны так:

– Мы ничего не нарушили – этот генерал должен был командироваться за границу по линии Министерства обороны, но он не соответствует требованиями приказов Минобороны, предъявляемым к военнослужащим, командируемым за границу. Он злоупотреблял спиртными напитками, вел аморальный образ жизни, приворовывал…

– А как же права человека, в частности, право на выезд всех наших граждан за границу, о котором говорит Горбачев? – засомневался Сухоруков.

– Мы же не запрещаем ему выехать за границу в качестве туриста, поэтому его личные права никак не ущемляются. Но военнослужащего с такой характеристикой командировать за границу нам запрещено приказами министра обороны, – ответил Виктор.

Сухоруков облегченно вздохнул, очевидно, соображения контрразведчика показались ему убедительными и рассеяли сомнения в том, не перегнул ли он палку, отстранив генерала от поездки. Дело усугублялось тем, что этот генерал перед выездом был освобожден от должности командующего армией и на его место уже был назначен другой человек. Теперь его надо было куда-то деть, причем с такой неудачной характеристикой.

Как большинство генералов с большим числом звезд на погонах, Сухоруков не склонен был либеральничать с подчиненными, но одновременно не хотел выглядеть несправедливым, особенно в должности заместителя министра обороны по кадрам.

В другой раз он поинтересовался у Виктора:

– Как следует понимать и в чем в общих чертах может выражаться протекционизм в армии?

Вопрос этот был актуален в стране и в принципе понятен каждому советскому человеку. Протекционизм – это злоупотребление должностного лица своим служебным положением в пользу своих знакомых или незнакомых…

– Я подумаю и постараюсь сформулировать. Мне это самому интересно, – пообещал Виктор.

Он ушел в свой кабинет, посидел, поразмышлял, проверил свои соображения в беседах с рядом генералов, чье мнение ценил. На следующий день, набросав в рабочем блокноте несколько тезисов о протекционизме, зашел к Сухорукову.

– Дмитрий Семенович! Все говорят о протекционизме, но нигде нет научного разъяснения, что это такое. На Западе протекционизм – это преимущество в продвижении на рынок собственных товаров. А у нас… сами знаете, его не должно быть, как, например, «в СССР нет секса…». Поэтому предлагаю следующую классификацию.

Согласно сложившейся практике протекционизм может проявляться в различных формах:

– в отношении родственников и земляков;

– по национальному признаку;

– среди однокашников по училищу или академии:

– в отношении сослуживцев и друзей;

– на основе личной симпатии:

– из корыстных соображений – по принципу сделки «ты мне – я тебе»;

– и явно преступный, который в Уголовном кодексе называется взяткой…

Сухоруков с интересом выслушал, возможно, что это как-то проясняло для него ситуацию, но прямо взять и применить это в практической борьбе с протекционизмом в Вооруженных силах СССР было невозможно.

Для того чтобы официально заявить о том, что в Советской армии существует протекционизм не как отдельные случаи, а как явление, да еще в таких «страшных» формах, надо было получить одобрение на самом верху. Поэтому он обогатил себя знанием теории и посчитал, что лучше об этом и не думать всерьез. В те годы ни одна бумага не выдержала бы того, чтобы на ней могли быть написаны такие кощунственные для армейской действительности слова.

Однако, когда у властей предержащих появлялось желание что-то сделать для своего блага, средства для решения этих проблем находились всегда. Например, в октябре 1990 года в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны был назначен член Политбюро Зайков. При этом руководители государства и Министерства обороны сознательно пошли на явные нарушения буквы закона – положения о ГГИ.

Так, в ГГИ должны были проходить службу только военачальники в ранге не ниже генерал-полковника, Герои Советского Союза, получившие это звание в годы ВОВ и служившие в то время в должности не ниже командующего армией, а Зайков в армии никогда не служил и имел воинское звание «старший лейтенант запаса».

Однако ЦК КПСС мотивировало возможность такого назначения тем, что «он длительное время руководил оборонными отраслями промышленности, уделяет постоянное внимание проведению научных исследований по созданию новых образцов вооружения и военной техники, принимает активное участие в разработке концепции строительства и реорганизации Вооруженных Сил СССР…».

В соответствии с решением Президента СССР от 20 октября 1990 г. № ПС–897с министр обороны назначил своим приказом т. Зайкова Л.Н. консультантом ГГИ МО СССР с окладом денежного содержания 900 рублей в месяц.

За годы, прошедшие после августа 1991 года, в России изменилось многое, но только не стремление властолюбцев и авантюристов к высоким должностям и званиям. Если Горбачева и Ельцина удержали от возможного соблазна стать генералами осторожные советники или элементарный здравый смысл, то другие использовали имевшиеся возможности максимально. Например, в 1996 году около двухсот депутатов Государственной Думы и большое число государственных чиновников одновременно получили очередные воинские звания в запасе.

Так, «сокол» ЛДПР Жириновский за три года превратился из капитана в полковника запаса, хотя в запасе положено получать очередное звание только по прошествии двух сроков. Если следовать букве закона, то для получения звания полковника ему пришлось бы ждать более десяти лет. Но его, как политика, еще можно понять – в истории многие диктаторы были «черными» полковниками, генералами и даже генералиссимусами. Но в России за два года умудрился получить по два очередных офицерских звания в запасе и шоумен Якубовский. Можно понять, что на его «поле чудес» можно откапывать все, что угодно, но звания-то ему зачем?

Впрочем, возможно, что Горбачев с Ельциным удержались от соблазна стать генералами или маршалами просто потому, что в избытке компенсировали это другими пышными титулами. Горбачев – генеральный секретарь ЦК КПСС и первый Президент СССР, нобелевский лауреат и «лучший немец»… Ельцин – первый всенародно избранный президент независимой (?!) России, Верховный Главнокомандующий ВС России, отец реформ, демократ и гарант Конституции, написанной лично для него. Этого и так сверх меры! Потому они, возможно, так и останутся в истории ненастоящими полковниками.

По-разному, иногда странно и трагично, заканчивались судьбы многих заместителей МО по кадрам – начальников ГУКа. Генерал армии Шкадов по достижении предельного возраста ушел в Группу генеральных инспекторов. Незадолго до этого в разговоре с Виктором (помня о том, как они были свидетелями увольнения в запас Цинева) он затронул тему своего ухода в отставку. Видимо, посчитал не лишним объяснить лично причины отставки и выдвинуть собственную версию, чтобы это не сделали за него другие.

Доводы Ивана Николаевича сводились в основном к тому, что он назначает и увольняет всех должностных лиц в Министерстве обороны и со многими из них ему приходится вести личные беседы на эту тему. Однако становится неудобным предлагать другим увольняться в запас по возрасту, в то время как сам он гораздо старше них. Кроме того, перестройка в стране и начало реформ в армии тоже требуют притока новых людей.

Виктор согласился с тем, что это достаточно серьезные причины для принятия самостоятельного решения об уходе в отставку, так как психологически было бы гораздо труднее пережить этот момент, если уволиться предложит кто-то другой. На том и расстались.

Ретроспектива

Жизнь настолько сложна, а судьба коварна и непредсказуема, что перед ними пасуют справедливость и оказываются бесполезными многолетние героические усилия отдельного человека.

Генерал армии Шкадов был активным участником ВОВ, которую закончил в должности командира отдельной танковой бригады.

С 1964 по 1967 год находился в длительной командировке на Кубе в качестве старшего группы советских военных специалистов – главного консультанта Министерства Революционных вооружённых сил Республики Куба и сыграл большую роль в период Карибского кризиса и в строительстве современных кубинских вооружённых сил.

В 1978 году удостоен звания Героя Советского Союза.

В 1985 году в связи с достижением предельного возраста он был освобожден от должности заместителя министра обороны по кадрам и назначен советником в Группу генеральных инспекторов.

15 февраля 1991 года он трагически погиб. По странному и чудовищному стечению обстоятельств генерал армии Шкадов, Герой Кубы, был сбит автомобилем под управлением кубинского дипломата на улице Фрунзе. Похоронен на Новодевичьем кладбище.