О героическом курско-белгородском воеводе-мученике

Благодаря замечательному памятнику работы скульптора Мартоса, установленному две сотни лет назад на Красной площади всея Руси, мы помним, кто такой князь Дмитрий Михайлович Пожарский и за что ему и гражданину Кузьме Миничу Минину вознесла монумент у своего сердца «благодарная Россия» (к слову, та же словесная формула, запечатленная ваятелем Микешиным на постаменте памятника Богдану Зиновию Хмельницкому в Киеве, дважды за сто лет укронационалистами сбивалась), но мало кто знает о целом сонме Пожарских. В частности, соратником Дмитрия Михайловича по ополчению 1612 г. был воевода и государственник, московский дворянин князь Дмитрий Петрович Пожарский по прозванию Лопата, ведший, как и все Пожарские, родословие от Рюрика.

В интересующем нас контексте «курско-белгородской дуги столетий» следует вспомянуть о ещё одном храбром ратнике, родном племяннике Дмитрия Петровича, – князе Семёне Романовиче Пожарском.

Обратимся к интереснейшей статье-исследованию историка И. Б. Бабулина «К вопросу о почитании нового страстотерпца благоверного князя Симеона Пожарского», из которой почерпнём, что окольничий князь Семён Романович Пожарский на царской службе упоминается с 1634 г., то есть с 16 лет; что прожил четыре десятилетия (ок. 1618–1659); что в 1645 г., будучи воеводой Курска, отличился в боях при отражении набега крымских татар и был единственным из воевод, находившихся на Белгородской укрепленной черте, кто смог организовать отпор татарам и освободить захваченных ордынцами русских пленников.

Список ратных деяний Семёна Романовича впечатляющ: «В 1646 г. возглавил астраханских служилых людей и донских казаков в походе против татар и ногайцев под Азов. В нескольких сражениях разбил крымских царевичей в боях на Дону, предотвратив большой поход татар на русские земли. В 1654 г. командовал Сторожевым полком в армии князя А. Н. Трубецкого в Литовском походе, участвовал в штурме Мстиславля и в битве при Шепелевичах. В походе на Литву в 1655 г. разбил литовцев при Тинковичах. В войне против Швеции принимал участие в осаде Дерпта (1656), нанес поражение шведам в рейде на реке Пыбе». У этого отважного воина и кончина была героической, дерзкой, бескомпромиссной.

Расскажем подробней. В сентябре 1658 г., через год после смерти Богдана Зиновия Хмельницкого, гетмана войска Запорожского, успешный для России ход русско-польской войны за Украину и Белоруссию был нарушен казацким мятежом на Украине. Гадячский договор, заключенный новым гетманом Иваном Выговским с польским королем Яном Казимиром, предусматривал возвращение Украины в состав Речи Посполитой. Выговский обратился за помощью также к крымским татарам. Началась гражданская война.

Действия Выговского, разумеется, были расценены в Москве как измена, предательство присяги, принесенной русскому царю.

Данное соглашение было выгодно казацкой старшине, но совсем не учитывало интересы большинства населения Гетманщины – украинских земель в пределах бывших польских воеводств: Киевского, Черниговского и Брацлавского. В сепаратистском стремлении к отделению от России изменник не нашел широкой народной поддержки. Ложью и репрессиями ему удалось привлечь на свою сторону часть рядовых казаков. Несмотря на усилия мятежника, гетманские полки были слабыми и малочисленными. От скорого и полного разгрома его спасли лишь орды крымского хана и коронные польские хоругви. Против разрыва с Москвой выступила большая часть казачества, что в конечном итоге привело Выговского к краху и к отречению от гетманской булавы.

В конце марта 1659 г. для борьбы с изменником Выговским в Севске была собрана русская армия, которую возглавил боярин князь А. Н. Трубецкой. В апреле князь Семён Пожарский разгромил под Сребным прилуцкого полковника П. Дорошенко, а 20 апреля началась знаменитая осада Конотопа, которую подробно и достоверно описал «Новгородский хронограф», исторический источник второй половины XVII в.

Летописец рассказал, что один из наиболее преданных Выговскому мятежников, наказной гетман Гуляницкий, собравший 4000 человек из Нежинского, а также частично Черниговского и Кальницкого полков, укрепился в Конотопе. Выговский, рассказывали ратные люди, «Гришку Гуленицкого с черкасы и с татары» прислал в Конотоп, откуда они приходят «под Путивль и под Рылеск и под Севеск, и тех городов в уездах и села и деревни жгут и разоряют, и людей побивают, и в полон емлют». Предатель сумел убедить казаков, что царское войско пришло для того, чтобы «гетмана и казачью старшину позабивати, права и вольности их поломати, казаков крестьянами вечными сотворити» и жестоко расправиться с теми, кто не хотел войны с Москвой.

27 июня 1659 г. русские сторожевые сотни, находившиеся примерно в 10 км от Конотопа, у села Сосновка, были атакованы, но отогнали татар за реку Куколка (Сосновка). На следующий, роковой день, 28 июня (8 июля по нов. ст.), «в другом часу дни» крымские татары и казаки снова атаковали, а «многие ль люди… – про то подлинно неведомо». Князь Трубецкой «с ратными людми вышли за обозы, и от обозов товарыщи боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого и столника князя Федора Куракина околничие с государевыми ратными людми своих полков ходили против тех изменников черкас и татар к деревне Сосновке к переправе».

Основные силы русского войска остались под Конотопом. Непосредственно к Сосновке были направлены окольничие князья С. Р. Пожарский и С. П. Львов со своими конными отрядами. У Пожарского не было ни пехоты, ни артиллерии. Неизвестный автор хронографа сообщает, что у переправы «нечестиваго бусормана царя хана передовые вестовые малые полки объявились, и о том учиниша ведомость в полках князь Алексея Никитича Трубецкого с товарыщи, что подъезжие люди малые тотарские близ их полков за переправою за 12 верст… В то же время окольничей князь Семён Романович Пожарской нача говорити князь Алексею Трубецкому: «Я-де еду с своим полком и проведаю, каковы люди, болшие и малые, а что буде видя против себя, и учиню с ними брань, и я-де бой тотарской знаю, каковы оне на бранех». Инициатива Пожарского с разведкой боем была оправданна, поскольку получить данные о силах противника и его расположении другими средствами не удалось; ради спасения всего войска пришлось пожертвовать собой и своими воинами.

«Новгородский хронограф» так рассказывает об этой фазе битвы: «Той же бусорман злочестивый бысть близ неподалеку поприщ за 5 и уведе о сем, и пусти многия полки, и по них и сам идяще. И сразишася меж себя, и бысть бой велий с полудни и до вечера. Той же князь Семён Пожарский многих варвар посекаше и храбрство свое велие простираше.

И прииде же день над вечер, окаяннии же варвари бусормени подстрелиша под князем коня, и не успе на другово всести. Тии же татарове нападоша множество и ухватиша его, и поведоша пред нечестиваго царя хана».

Почти шеститысячный конный отряд князя Пожарского был окружён в поле крымско-татарским войском численностью не менее 30 000 человек. Гетман Беспалый позднее сообщил царю, что посылал «полковников двух Григорья Иванова и Михайла Козловского с Войском Запорожским с двумя тысячми людей; и на том, Государь, бою при князь Семёне Петровиче Львове и князе Семёне Романовиче Пожарском всех смертно побито, насилу, Государь, через войска Выговского и татарские несколько десятков человек пробилися в войско до табору».

Воеводу Пожарского враги смогли взять в плен, только навалившись толпой. В гибели его конницы «Новгородский хронограф» прямо обвиняет Трубецкого, который на просьбу Пожарского о подмоге якобы ответил так: «Своею-де волею ехал, тако и промышляй, и я ему помогать не буду».

По словам очевидца, наутро после битвы Мехмет-Гирей IV приказал привести взятых в плен русских воевод. Все плененные были с тяжелыми ранениями – «Борис Семёнов сын Толстой по правой щеке и по носу посечён саблею, да по правой руке ниже локтя пострелен из лука… Михайло Степанов сын Голенищев Кутузов сечен саблею по обеим щёкам, да по левому плечу, и по левой руке… Иван Ондреев сын Зыбин по голове посечен саблею да по правому виску от глаза и до уха пострелян из лука».

Турецкий историк XVII в. Наима Челеби записал, что перед ханом были казнены все русские пленные – от 500 до 1000 человек, в том числе «чинов московских 249 душ».

Семён Пожарский, отличавшийся богатырским телосложением, увидев у ханской палатки невзрачного «крымского царя», который воином не был, выказал к нему свое полное презрение, «выбранив хана обычаем московским» и плюнув хану в глаза «противно, и изменнику Ивашку Выговскому измену ево выговаривал при хане, и за то хан окольничего князя Семёна Романовича велел перед собою казнить, а окольничего князя Семёна Петровича Львова хан возит с собою скована».

«Новгородский хронограф» даёт свою картину, как князь обличал «варварское богомерское житие» хана: «Той же царь повеле его всячески томлении от православноыя веры отогнати и в свою бусорменскую веру привести. Той же князь крепце царя обличаше, яко ж крепкий адамант, прещения и мечения ни в чем не устрашися, крепце пострада, и положивый душу свою за церкви божия и за благочестие великого Государя и за православную християнскую веру и за все православныя християне. …И той храбрый и терпеливый воин мучения кончину прият, и царству божию наследник бысть».

Памятником Конотопского сражения доныне является Свято-Вознесенский кафедральный собор в г. Конотопе с приделом во имя Сорока мучеников. На этом месте в 1667 г. по приказу гетмана И. Брюховецкого в память о православных воинах, погибших в битве с иноверцами и изменниками, была построена деревянная Вознесенская церковь, известная в народе более под именем Сорокосвятской.

* * *

Историк утверждает, что отыскать сведения о почитании Симеона Пожарского как святого благоверного князя пока не удалось. Однако в подтверждение местного почитания мученика свидетельствует сообщение из Москвы в 1661 г. австрийского посла А. Мейерберга: «В 1659 г. пал, в передовом полку, в сражении с польским, казацким и татарским войском князь Семён Романович Пожарский. Потомок Ивана, второго сына Всеволода, князя Московского, человек, отягченный безчестными делами и преступлениями и недавно снискавший себе дурную известность убийством жены; и Алексей Михайлович торжественно причислил даже его к мученикам, и в честь его ныне бывает особенное богослужение в церкви».

За последние столетия накопилось немало европейской лжи и наветов на выдающихся деятелей России, но всякий раз невольно вздрагиваешь, натыкаясь на очередной, смердящий в веках, антирусский поклёп. И в нашем случае – никакого «убийства жены» не было! Вдова князя Семёна Романовича – Евдокия Васильевна Пожарская (в девичестве Третьякова) – на сорок лет пережила мужа и скончалась в московском Ивановском женском монастыре около 1700 г., и земли отошли этой обители, поскольку князь Пожарский не оставил после себя наследников, с его смертью пресеклась старшая ветвь рода князей Пожарских.

Церковный историк Е. Е. Голубинский утверждает, что князя Симеона Пожарского среди общерусских святых нет. А был ли он святым местночтимым? Игумен Андроник (Трубачев) в своей статье о канонизации святых убедительно замечает: местным празднование является даже в том случае, если совершается только в одном храме или монастыре.

Если говорить о канонизации, то следует иметь в виду – попытки отыскать тело князя Пожарского на поле битвы, предпринятые русскими служилыми людьми осенью 1659 г., успехом не увенчались, место захоронения неизвестно. Соответственно, не было и очевидцев чудес, совершавшихся при гробе подвижника благочестия. Несмотря на авторитет московского царя Алексея Михайловича Романова (Тишайшего), общецерковная канонизация нового страстотерпца, благоверного князя Симеона Пожарского, не состоялась.

* * *

Исторические источники все же сохранили одно «чудо», связанное с именем князя С. Р. Пожарского, а именно чудесное обретение Борколабовской иконы Пресвятой Богородицы.

Жизнеописание нашего героя рассказывает, что в первые годы войны с Речью Посполитой (1654–1655) князь Семён Пожарский в качестве воеводы Сторожевого полка принимал участие в двух походах на Литву. В летнюю кампанию 1655 г. наша армия подошла к Старому Быхову и стала лагерем в 8 км севернее, у Борколабовского женского монастыря в честь Вознесения Господня, основанного здесь, на берегу Днепра, в 1623 г.

Предание о чудотворной иконе гласит, что в 1650-х во время военных действий царя Алексея Михайловича на территории Великого княжества Литовского образ был взят русским войском под предводительством князя Пожарского, вероятно, в одном из храмов Центральной или Западной Белоруссии. «Когда войско в 1659 г. подошло к стенам Борколабовского монастыря, обоз, в котором находился образ, стал, и лошади, несмотря на усилия возничих, не могли тронуться с места. Тогда русское войско оставило икону Божией Матери в монастыре у игуменьи Фотинии (Киркоровны)».

Эта икона, написанная на доске темперой по левкасу, относится к иконографическому типу Одигитрия, считается одним величайших шедевров белорусской школы иконописи, но вместе с тем сохраняет выразительные черты древневизантийского прообраза. Гибель Пожарского под Конотопом и, вероятно, широко распространившиеся слухи о его возможной канонизации привели к тому, что в Восточной Беларуси эта икона со временем стала одним из самых почитаемых образов Божией Матери. Чудотворная остановка коней с обозами явила волю Богородицы об оставлении иконы в Борколабовской обители и убедила всех.

Празднование иконе совершается 24/11 июля. На поклонение образу в Борколабовский монастырь всегда стекались паломники не только православные, но и униаты и католики. Образ прославился чудесами во время войн Северной и 1812 г. В 1882 г. Вознесенский храм сгорел, но чудотворный образ, иконостас и утварь были спасены от пожара. Икона пережила войны XVII–XX столетий и гонения на религию. В 1953 г. перед праздником Пасхи чудотворный образ был принесен в церковь Святой Троицы в Быхове и помещен в специальный пристенный киот, где и хранится.

В приложении к одному из списков Летописного свода 1652 г., описывающего события, происходившие в Московском государстве до 1648 г. и заканчивающегося записями о бракосочетании царя Алексея Михайловича и Марии Милославской, были обнаружены тропарь и кондак «новому страстотерпцу благоверному князю Симеону Пожарскому». Анализ текста показал, что в его основу положен тропарь св. мученику Андрею Стратилату. То есть в память князя Семёна Пожарского в некоторых храмах (или одном) Москвы совершалось «особенное богослужение» – видимо, панихиды и заупокойные литургии. Почитание его памяти, вероятно, продолжалось до 1682 г., для людей князь был и остался героем и православным мучеником веры.

Воистину Бог сохраняет всё: отважного воина Симеона Пожарского прославляют и в наши дни! Например, в храме Успения Пресвятой Богородицы в Витенёво, бывшей вотчине вдовы Семёна Пожарского Евдокии Васильевны.

В «Похвале новому страстотерпцу многострадальному благоверному князю Симеону Пожарскому» герой назван Стратилатом, то есть военачальником. «Небесное царство наследилъ еси, противными кровными каплями, яко пречюдным камением, на главу нетленный венецъ себе украсил еси и от безбожнага царя хана крымскаго прелесть посрамилъ еси, ивашка выговскаго изменника и крестопреступника божия лжи тьму обличил еси».

Удивительную общность судеб – порой в ярчайших, поразительных деталях – с героем этого рассказа князем Семёном Пожарским являют собой биографии ещё двух – что интересно, Михаилов, – князей, не побоимся сказать, русских Стратилатов, прославленных нашей церковью. Это живший в XII–XIII вв. святой благоверный князь Михаил Всеволодович Черниговский, а также Переяславский, Новгородский, Галицкий, великий князь Киевский, которого хан Батый вызвал в Орду, принуждал принять языческую веру и который после отказа был казнён вместе со своим боярином Фёдором. И – правивший на рубеже XIII–XIV вв. Михаил Ярославич Святой, князь Тверской и великий князь Владимирский, тоже вызванный в Орду и тоже убитый – по приказанию Узбек-хана закованный в колодки, после долгих истязаний и пыток.

* * *

В незалэжной украинской истории Конотопская битва считается величайшей победой украинцев за все времена. В учебниках их истории это подаётся как одно из важнейших событий Европы того времени, рассказывается про то, как 15 000 украинцами были уничтожены «150 тыс. русских оккупантов» и весь цвет русского дворянства. Но ложь украинских учебников заключается, в частности, и в том, что на самом деле в 1651 г. общее число ратных людей в России равнялось 133 210 человек. Московских воинов вместе с верными казаками под Конотопом в 1659 г. было около 30 000 человек. Врагов же их было до 54 000: поляки, наёмные немцы, украинцы и около 30 000 крымских татар. На стороне Выговского было около 15 000 казаков, но он подошёл к месту боя уже на второй день и лишь поприсутствовал на кровавом пиру хана, казнившего сотни русских воинов, в том числе и малороссийских казаков Беспалого. Согласно же российским архивным данным, «всего на конотопском на большом бою и на отводе: полку боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи московского чину, городовых дворян и детей боярских, и новокрещенов, мурз и татар, и казаков, и рейтарского строю начальных людей и рейтар, драгунов, солдатов и стрельцов побито и в полон поймано 4769 человек». Это меньше, чем потеряли крымчаки, поляки и украинцы Выговского, раза в два.

После отступления русских войск крымчаки, «союзники» украинцев, сожгли 4674 дома и взяли в плен более 25 000 малороссийских крестьян.

Полки московского царя все-таки заставили отступить за Днепр армии Выговского и крымско-татарской орды. И 11 октября 1659 г. войско Запорожское на Переяславской Раде избрало гетманом Юрия, сына Богдана Хмельницкого.

Народ сложил о герое песню «Гибель князя Пожарского», более известную по строке «Под Конотопом под городом»:

Изводов это сочинение имеет несколько, самым известным считается приведенный в издании «Древние Российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым».

Хан обращается к плененному русскому воеводе:

Князь предстает словно в образе былинного богатыря Ильи Муромца, презрительно обращающегося к Калину-царю:

Презрительно обозвав хана шишиморой (кикиморой), далее народная любовь совершает в сказительной песне то, чего, к сожалению, не было в реальной жизни, – казаки находят тело убиенного воеводы.

Далее – с разрубленным на части телом князя-мученика свершается чудо.

И здесь, если угодно, можно даже усмотреть аллегорию – о срастающемся в единое большом государстве, тело которого было некогда разрублено на части.

Давайте усмотрим.