Из дневников 1985–1988 гг.
27.1.85
Вчера получил письмо из «Литературного обозрения»: присылайте материал о работах Косенкова в книжной графике.
Пришёл к Косенкову в мастерскую сегодня в 15.00. Он работает над «Русланом и Людмилой». Пока – эскизно. По-моему, он ставит перед собой умонепостижимую задачу: соединить и юмор пушкинский, и лубочный народный дух, и европейскость. Как можно совместить эти стилистики?
Косенков подарил мне книгу Эртеля с собственными иллюстрациями: «Станиславу от Станислава с добрыми пожеланиями творчества и встреч». Как всегда, Центрально-Черноземное издательство выпустило книгу «для бедных» – на прежелтейшей газетной бумаге, с отвратительной, ненасыщенной печатью косенковских гравюр. А как вообще можно насыщенно печатать на такой бумаге черные гравюры? Краска ведь проступит сквозь лист. Ну, спасибо, хоть вообще позаботились о читателе и дали иллюстрации. А могли бы, как в том анекдоте, «и бритвой по горлу полоснуть» – дать вообще без картинок.
Я сказал: вот, дескать, написал о вас статью «От земли», за которую ухватился Дубравный, замредактора «Белгородской правды». Косенков сел читать машинопись статьи. А я в это время рассматривал автограф неизвестного мне стихотворения Алексея Прасолова, который Косенкову прислала вдова поэта. На столе лежали также книга Шукшина «Повести для театра и кино» (1984, из серии «Дружба народов») и Кортасар, 1979, избранное.
Косенков прочел статью и сказал: «Так обо мне ещё никто не писал. Это самый высокий счёт, художнический взгляд (я не касаюсь частностей вашего личного восприятия). Мне хотелось бы видеть этот материал опубликованным. Сейчас в журнале «Дружба народов» готовят вкладыш с моими работами, давайте передадим туда ваш материал как врезку. Я это могу сделать сегодня же… Для меня, конечно, ваша работа – неожиданность. Но очень приятная».
Повел меня в соседнюю комнату, где рядом с «Прохоровским триптихом» висели ещё три законченные работы на эту тему: «40 лет спустя», «Хлеба не скошены», «В деревню… не вернулось…». Работы готовы к республиканской и всесоюзной выставкам. На противоположной стене – наброски, четыре карандашных листа. 1-й: «Победа» Обнаженная женщина, сбрасывающая покрывало. Поле. Небо. 2-й: Старые окопы. Солдат, несущий снаряд к оврагу. Разминирование. 3-й: Дерево памяти. Автопортрет полулежащего под деревом, в ветвях которого – старая деревня. 4-й: Тропа памяти. Мальчишка-одуванчик сидит спиной к нам среди настоящих одуванов. Дунь – и улетит сам. Дальше – поле колосков. Ещё далее – поле, усеянное письмами, удостоверениями, фотокарточками. (В Прохоровке бабы рассказывали, что после танкового сражения собрали три мешка документов – партийных, комсомольских билетов и др.) И через эти поля ведет от мальчонка тропинка к далекому обелиску.
Всё это меня, разумеется, потрясло. Я сказал автору, что Победу будет сделать очень трудно, чтобы это получилась не просто «голая баба», а осталось именно то самое, нужное ощущение.
Выпили чаю. Поговорили о книге Льва Аннинского «Лесковское ожерелье», где Косенков попал в неплохую компанию иллюстраторов: Кузьмин, Кустодиев, Кукрыниксы. Кажется, и Глазунов, куда нынче без него.
3.2.85
…Косенков рассказал – в редакции «Белгородки» Дубравный спросил его о моей статье, а он сделал вид, что не в курсе дела.
Косенков выложил на стол свои иллюстрации к Лескову, Достоевскому, Шаповалову, другие работы. Показывая лесковские, рассказал, как при оформлении музея Лескова во время печати у него лопнул литографический камень с «Домной Платоновной».
Я засел всё это «переваривать» для статьи в «Литобоз», а Косенков ушёл работать в соседнюю комнату. Периодически забегал, комментировал некоторые работы.
Более всего меня «достали» листы к «Преступлению и наказанию». Некоторые я уже видел – на выставках и в буклете, но все вместе, в немалом количестве, они произвели зубодробительное впечатление.
13.6.85
Прошёл в Белгороде молодёжный поэтический семинар, на котором, как водится, меня пинали, что было бы и хорошо, если бы по существу. Меня поддержали Чернухин, Молчанов, Черкесов. Грищенко посреди обсуждений встал и заявил: «Минаков не нуждается в вашей критике, это автор всероссийского уровня и масштаба, его уже лет пять Москва публикует». Их участие меня сильно согрело. Голубев, замглавреда «Подъёма», забрал подборку стихов для публикации. Это поважней разносов О-го, который так вёл «литературную» разборку моего стихотворения «1942. Харьков. Голод»: «В Харькове в войну голода не было». – «Как это не было! Харьков занял по статистике второе место после Ленинграда по относительному количеству – на общее число населения – умерших мирных жителей именно от голода. У меня отец всю оккупацию провёл в Харькове мальчишкой, пешком ходил по морозу к родичам в Белгород за едой!» – «Не было голода». – «Секундочку. Мы о литературе говорим или об истории?» Критика, едрёнть, не фунт изюму!
На прошлой неделе белгородские газеты писали об участниках семинара. В обзоре О-ий отметил в Минакове «пафос публициста, аллитерации, символику». Но – я ему «недостаточно тонок в отборе языкового материала», вот ведь заковыка!
А в воскресенье (очень кстати пришлось) «Белгородка» дала мою статью о Косенкове. Не без потерь, правда. То, что называлось «От земли», стало «высоко-романтичным», как шоколад, «Вдохновением». Выброшено всё, что о земле, зато в текст оказались вкраплены редакторские перлы типа «память о прошлом с годами становится всё острей…», «и память наша вечна…». Если у меня было вполне, кажется, зримо: «Он лобасто нависает над столом», то исправлено так: «Человек склонился над столом». Со статьёй даны две гравюры Косенкова из прохоровского цикла. Похоже, Дубравный с трудом протащил статью в печать. За доброту ему спасибо, и в целом, видимо, следует считать публикацию позитивной, если она льёт воду на мельницу Косенкова. Косенков говорит, что ему звонят и звонят, поздравляют с хорошей публикацией. А у меня – сомнительное удовлетворение.
«А зачем тебе истина? Только в уме у тебя будет хорошо, а снаружи гадко» (А. Платонов).
14.7.85
Во вторник вытолкнули меня в командировку на Балаковскую АЭС, на несколько дней. Я быстро прикинул обстановку и уехал через Белгород, откуда самолёты летают прямо в Саратов.
Угостил Косенкова тёщиной копчёной рыбой, а он подарил мне книгу Шаповалова «Вёсны детства» со своими прекрасными гравюрами. «Станиславу от Станислава с искренней симпатией». Сейчас он делает для этого же издательства (ЦЧКИ) иллюстрации к Юлису Янонису (это молодой литовец-революционер, который жил в Воронеже и покончил с собой в 21 год, заболев туберкулёзом).
«А когда вы принесёте ваши стихи?» – спросил Косенков.
«Да вот скоро выйдет подборка в «Белгородке» у Дубравного, как-то он неожиданно проникновенно ко мне отнёсся, спасибо ему».
«Если бы они вашу статью дали целиком! А то ведь всё главное выброшено!»
Я его заверил, что текста жаль, но я ещё не сдался и собираюсь переделать её в журнальный вариант. А в какой журнал? В «Москву»?
Косенков, смеясь (а что ещё остаётся?), рассказал: в «Дружбе народов» художник журнала высоколобо рассматривал косенковские работы: «А что это у вас – тут мальчик и тут мальчик? Одно и то же…» Косенков побелел. «Ну что вам сказать! Я всё-таки член республиканской графической комиссии, заслуженный художник РСФСР!» – «Ну подберите что-нибудь, рисуночки природы там, заставочки…»
Такое непопадание в тон и тему. Человек приходит с кипящим чувством, выплеснутой болью, а так встречают. Это шокирует автора. Автор психует, по себе знаю. Но в этом есть и что-то отрезвляющее: можно поразмышлять о зазоре меж своим выстраданным мировосприятием и чужим. Хорошая инъекция трезвения.
Косенков сказал мне: главное, чтоб теперь сложилась публикация в «Литобозе».
В среду утром я был в кабинете у Молчанова. Он со мной радушен. Широта позволяет ему при, быть может, чуждости моих опытов помогать мне. Например, взял полтора десятка моих стишков для Бахаревой в ЦЧКИ. «Беру с оговорками. Такое ощущение, что это пока ещё поиск, что ты до себя ещё не дописался». Кто знает, может, и прав.
Ехал в Балаково все-таки через Москву, в которой посетил и Ю. Гусинского в «Лит. России» (он дал мне письмо от редакции к И. Чернухину, с просьбой написать врез к моей подборке), и хорошего поэта Михаила Поздняева в «Сельской молодёжи» (у коего в кабинете висят большие фото Трифонова, Окуджавы и Шукшина), и в молодогвардейских «Истоках» всесоюзную няньку молодых писателей Галину Рой. И «Литобоз», где не застал Надежду Железнову, а забирал косенковские гравюры у художника журнала И. Васильева. Прихватил заодно и чудесные негативы, чем потом, вручая, рассмешил Косенкова. Вычитал я и сверку статьи, которую здесь озаглавили «Штрихи к портрету Станислава Косенкова». Та ж история редакторского причёсывания в пяти местах. Удалена половина текста о Евг. Носове и всё о «Бедных людях». Печально. Но после этой правки я хоть узнаю́ свой текст.
27.7.87
Две недели назад был в Белгороде. И конечно же, провёл у Косенкова в мастерской часа три – в субботу, 11 июля… В разгар наших исторических экскурсов позвонил В. Шаповалов. Радея о моей «литературной судьбе», Косенков интригующе произнес в трубку: «У меня тут Слава Минаков». Шаповалов сказал мне по телефону, что мне не стоит расстраиваться из-за того, что меня так и не послали от Белгорода на Всесоюзный фестиваль молодых писателей в Алма-Ату. (Молодёжная редакция издательства «Современник» очень просила белгородское начальство, но я оказался иноземцем с харьковской пропиской; отчего бы ей было не обратиться в Харьковский союз писателей? Однако я и не расстраивался, забыл уж о несостоявшемся событии, хотя в Алма-Ату, безусловно, при случае съездил бы.) Потом Шаповалов как ментор и апологет посоветовал мне перейти на прозу. «Это всё-таки ведущий жанр литературы». Я вознамерился поспорить о ведущих жанрах, но собеседник меня упредил: «Да, я знаю, поэты очень ревнивы к такой формулировке. Но многие крупные прозаики начинали как поэты».
21.10.87
15 октября, через 4 дня после дня рождения Косенкова, в Белгородском художественном музее предполагался вечер, посвящённый закрытию выставки косенковских работ к «Руслану и Людмиле». В этот год, 150-летия со дня смерти Пушкина, выставка была открыта ко дню рождения поэта 6 июня.
…….
В музее сначала мне привелось вместе со скульптором Шишковым и моим дворовым другом детства и юности Дм. Сапрыкиным таскать скамьи в большой зал, поскольку директор музея Савотченко до последнего предлагал проводить мероприятие в малых залах, где и размещалась экспозиция работ Косенкова. Однако людей пришло столько, что без большого помещения нельзя было обойтись никак.
На вечер целиком прибыло семейство Косенковых (дети Артём и Маша потом вынимали из барабана соискателям номера лотерейных билетов; Артём даже ревниво спросил меня: кто из них двоих вытащил мне выигрышный билет.)
Фотограф Борис Ечин установил в зале штатив и интенсивно снимал. Вечер отчего-то вёл Блинов, секретарь правления Белгородского отделения Союза художников, по обыкновению, говорил невнятно, слова его долетали не дальше второго ряда. Затем Дима Сапрыкин огласил справку о том, сколько зрителей посетило выставку. Выступил курский художник, оказавшийся вместе со мной вторым «иноземным посланцем», затем грешный аз, потом библиотекари. На балконе играл камерный оркестр, девочка прочла «У Лукоморья». Николай Ряполов в своём выступлении критикнул местное начальство: когда выставка косенковских работ в Москве уже шла, здесь всё ещё, по обыкновению, «чесались». Ряполов предложил выдвинуть Косенкова на Государственную премию России. Что было поддержано, в том числе и другими выступавшими, в частности фотографом Собровиным, который сокрушался, что Ряполов опередил его с замечательным предложением. Собровин хорошо заметил, что Косенков «те бугры, на которых вырос, пронёс через всё своё творчество».
В. Молчанов прочёл шутливый экспромт. Кажется, такой: «Это вовсе не игрушки, коль дуэт у нас таков: Александр Сергеич Пушкин, Стас Степаныч Косенков».
Энтузиастка Киянова зачитала письмо от Гейченко – с благодарностью белгородцам, поддерживающим заповедник в Михайловском. Потом возникла ситуация в некотором смысле комическая: Киянова с восторгом огласила из выставочной книги отзывов выдержку – слова некоего «инженера М-В Инако, который пишет почище искусствоведов», процитировала в заключение: «Просто озаряешься этим светом!» Пришлось мне – перед Косенковым – раскрыть свой псевдоним. Посмеялись.
Последним взял слово Косенков, с удовлетворением отметив, что помянули слово «свет». «Неспроста! Этот жёлтый, на фоне которого я попытался развернуть в гравюрах действие поэмы «Руслан и Людмила», – это, по замыслу, именно пушкинский свет, объединяющий всё в поэме. Это свет «солнца русской поэзии».
Немалое оживление вызвал розыгрыш лотерейных билетов. Одна старушка, купив их 14 и потратив немалые деньги, 52 рубля, выиграла 5 работ. Молодая женщина на 4 билета выиграла 3 работы, последней из которых был главный лот – единственный большой портрет Пушкина. Я купил билет № 89, уже после торжественной части, когда билетов оставалось 23 шутки. И выиграл – пятым или шестым. Косенков хохотал, вручая мне выигрыш, поскольку такой портрет поэта, подаренный автором, у меня к тому моменту уже имелся. Ну что ж, выигрыш я повесил в квартире родителей в Белгороде.
Вся сумма, вырученная от продажи 150 билетов, то есть 450 рублей, была перечислена потом Косенковым в музей «Михайловское» для вспомоществования пострадавшему от бури заповеднику.