Герасимов, прежде чем отойти ко сну, около часу сидел и осмысливал то, о чём донёс до него своим появлением Огородников. «Это же надо сплелось воедино столь неприятностей – кража самородков, да кем, Шамоновым! Не зря говорят в народе: в тихом омуте черти водятся. Урядник, оказывается, тот ещё злыдень, теперь понятно, почему, со слов исправника, он усердие особое проявлял к сыску самородков на дому у Огородникова. Смотри, в каком сговоре с Корнеем, золото укрывают и подлость устроили. Каковы сукины дети! Ради гнусной цели готовы лишить жизни человека. Запала в душу Мыльникова Подкорытова, а та мается, кручинится по Огородникову. Сколько страданий доставили обоим и родственникам. Разве Мыльникову и Шамонову это понять? Своё на уме…»

Утром следующего дня, произведя расстановку горняков по забоям и на поверхности, настроив шахту на рабочий лад, Герасимов выждал свободную паузу переговорить с Пикаловым.

– Серафим Иванович, уединиться бы нам, разговор имеется щепетильный, неотложный.

– Коль безотлагательный, готов выслушать.

Оба отошли на почтительное расстояние от рабочих, занятых у бутары, там же крутился Шамонов, наблюдал за работой по подготовке к промывке породы и искоса бросал взгляды в сторону начальства.

– В какой секретный разговор желаете вовлечь, Стефан Николаевич?

– Помните, при осмотре горных работ и ознакомлении вас с золотопромышленным хозяйством прииска мы с Петром Григорьевичем затронули историю о бывшем работнике – Никите Огородникове?

– Того, что был старшим смотрителем и за хищение золота сослан на каторгу?

– Того самого.

– Чего вдруг о нём вспомнили?

– Выясняется его невиновность из-за коварства злопыхателей, жаждавших насадить и оговорить его в грехах, которые им не совершались.

– Как же могло так произойти? Всему в судебной практике используются доказательная база, аргументы невиновности и изобличении лгунов. Думаю, Огородников не сумел постоять за себя или не располагал неопровержимыми доводами в свою защиту, – высказал свою точку зрения Пикалов.

– Видите ли, Серафим Иванович, Огородникову подложили в его жилище самородки, кои с подачи этих же подлецов привели к обыску и, как известно, последующему его осуждению.

– Неужели вам известны эти негодяи?

– Назову, чем крайне вас удивлю. – Герасимов в глаза смотрел Пикалову, заинтригованного ответом.

– Один из них – Шамонов.

– Корней Егорович?.. С чего взяли?

– Да, да, наш старший смотритель Корней, и доподлинно мне стало известно, ухищряется похищать золото, используя положение, которым мы его обременили и доверяемся.

– Но, Стефан Николаевич, позвольте, уважаемый, на чём основано ваше утверждение? И если это действительность, так почему до сей поры не предали огласке для принятия мер к преступнику? – Пикалов стрельнул глазами в сторону Шамонова, пристально наблюдавший за рабочими, как бы прикидывал, способен ли Шамонов на хищение самородков?

– Потому, как известно мне стало сегодня ночью.

– Вот как? – удивился Пикалов. – Надо понимать вам об этом ночью кто-то донёс на Шамонова?

– Вы, Серафим Иванович, проницательны. Но то был не донос, а сообщение человека, пострадавшего от Шамонова и урядника Мыльникова.

– Извольте, прямо ум за разум заходит. При чём урядник Мыльников? – опешил Пикалов. – Вы, Стефан Николаевич, меня в тупик поставили.

Герасимов в подробностях посвятил Пикалова о сложившихся отношениях между урядником и Ксенией Подкорытовой и остром желании убрать со своего пути жениха Подкорытовой – Огородникова, что и успешно претворил в жизнь.

– Чем же и кто может доказать этакую чудовищность?

– Сам Огородников и, разумеется, мы с вами, Серафим Иванович, коли не останемся в стороне от действий мерзавцев.

– Милейший Стефан Николаевич, вы призвали меня к беседе, и посему будем откровенны. Обвинения против названных лиц, и особо касаемо урядника, выдвинули ужасно серьёзные, так можно утверждать, если имеете неопровержимые основания и факты. Они у вас есть?

– Не затевал бы тему, факты имеются. И речь идёт не только о защите чести Огородникова, но и вытравить объявившуюся на прииске заразу – Шамонова, предать его аресту, а с ним и урядника Мыльникова.

– Кто был бы против справедливости. Однако повторюсь, тема щепетильная и требует неоспоримых доказательств, налицо раскрывающих расхитителей самородков.

– Об этом известно Огородникову.

– Он же на каторге, кто вызволит его на промыслы для дачи показаний, если располагает ими? Невозможно-с осуществить. Или настолько затруднительно, что и не знаю, как поступить.

– Огородников и посетил меня сегодня ночью.

– Как посетил?.. Явился к вам ночью? Выходит, беглый? Вы, Стефан Николаевич, довольно рискуете, приняв у себя в доме каторжанина и не осознавая, насколько правдив бывший смотритель.

– Возражать не стану, Серафим Иванович, рискую, но твёрдо верю каждому слову Огородникова. Он рискует больше, нежели я, и не появился бы на промыслах, если бы не искал правду. Извините за прямоту, весьма надеюсь на ваше содействие. Не сомневаюсь, если бы Пётр Григорьевич сейчас был на прииске, поддержал бы и дал ход разбирательству, уверяю вас.

– Вы так горячо излагаете, должно, невозможно с вами не согласиться, вашей уверенностью вроде и я проникся. Но скажите, что конкретно известно Огородникову о Мыльникове и Шамонове?

– Огородников случайно в двух вёрстах от Бодайбинской резиденции увидел Мыльникова за вскрытием тайника, издали невозможно было разобрать, что в него вложено. После того как урядник удалился, проверил и обнаружил в тайнике самородки. Связь между Мыльниковым и Шамоновым крепкая, оба сослуживцы, Шамонов на прииске трудится по рекомендации Мыльникова. Краденый металл Шамонов вряд ли хранит при себе, передаёт Мыльникову, он-то и хранит золото в тайнике.

– Где скиталец на сей момент скрывается, после того как покинул вас?

– В тайге. У себя в доме, сами понимаете, по понятным причинам невозможно было оставить.

– Ни в коем случае нельзя затягивать разоблачение. Вдруг Мыльникову вздумается переместить тайник, тогда дело усложнится. Кстати, Стефан Николаевич, когда условились вновь увидеться с Огородниковым?

– Наказал ему появиться в предстоящую ночь.

– Уж будьте любезны в таком случае расспросить его всё до тонкостей, где конкретно приметил тайник урядника, да чтобы глупостей не допустил где-либо объявиться без вашего указания.

– Не собираетесь ли вскрыть тайник? Не одобряю.

– Что вы, Стефан Николаевич, никак нет, этим лишь во вред окажется. Посвятив штабс-капитана Ракитникова, мы убедим его в правдивости представленных сведений. Насколько мне известно, Святослав Герасимович опытный и возьмётся со свойственным ему пристрастием. Удастся сорвать маску с Мыльникова, так с Шамоновым разобраться куда проще, применив к нему психологическое воздействие, и замечу, дюже ошеломляющее. Вот уж несказанно голубчики опешат, ох и зачнут друг на дружку валить и грязь и правду.

– Вам, Серафим Иванович, виднее, имея в прошлом опыт полицейской службы.

– Да уж, приходилось разбираться с инакомыслящими и разных мастей преступниками. Однажды дело довелось распутывать. Заговорили о преступниках, так невольно вспомнился. В одном селе жил некий Фрол Туров, зажиточный крестьянин, занимался сельским ростовщичеством. Скуп во всём и вся, поискать таких, мало найдётся. Принял наёмными рабочими Головина и его жену, в семье двое деток. Хозяйство немалое, за всем ходить и трудиться следует. Условились, берёт их на срок три года без какой-либо выдачи аванса, а лишь при великой нужде давать понемногу для семейства зерна и муки. А по окончании срока выдаст им сполна заработок в полной мере и даже с превышением. Куда им деваться, согласились, не будут же дети голодать. А получат расчёт, тогда и заживут, корову купят. Отработали они все три года день и нощно, спину гнули, пришёл срок платы, наконец-то настал час! Однако денег они не поучили. Не захотел Туров выполнить обещанное. И думал, как быть? Думал, думал, не знаю, как прикидывал, но осенило его отправить главу семейства на тот свет. Да, Стефан Николаевич, такой вот коварный умысел пришёл ему в голову. В солидной глубине усадьбы стоял отдельно стоявший маленький дряхлый сарайчик. Достаточно сильному ветру дунуть на него, завалится, а пока стоял, скрипел. За день до расчёта Туров пригласил Головина в дом, угостил его водкой и наказал: уеду, мол, вечером в соседнюю деревню, забрать своих супругу и детвору, они гостюют у родственника, вернусь завтра поутру и тут же выдам полный расчёт. А ты, мил человек, сегодня до хаты своей не иди, а посторожи усадьбу вместе с моими собаками, отлучаться не вздумай. Мужик заверил: ни-ни, как наказано, так и исполню. А чтобы не скучал, – говорил ему Туров, – вот тебе штоф водки, каравай хлеба и миска солёных огурцов. Потребляй, но не напивайся до дремоты, бди! Уехал Туров, однако Головин его не дождался, не дождалась его и жена. Сгорел заживо в сарайчике, упомянутом мною.

– Вот те на, жуткую смерть по нечаянности принял, – удивился Герасимов.

– Не всё, как думаете, не по неосторожности со спичками и непотушенным табаком при нетрезвости, нет, спалили мужика умышленно.

– О как, – ещё более удивился собеседник.

– Послушайте, Стефан Николаевич, как было. Время имеется, так изложу все подробности. Утром Туров вернулся. Видит, возле усадьбы несколько крестьян стоят, среди них и жена Головина рыдает, убивается, люди судачат, а собаки на них с цепи рвутся. Сарайчик сгорел, дымком попыхивает, Головина нигде нет. Ох и ах. Люди поясняют, мол, глубокой ночью увидели пожар, кинулись кто в чём, сарайчик объят пламенем, из него слышен вопль человека, до хрипоты вопил, и стих быстро, псы лаяли злобно, не подойти – цепи длинные, а сорвутся, так порвут. Да и как было спасти, сарай сухой, горел, как порох, ладно, вблизи строений нет. Поняли: в сарайчике сгорел Головин. Вот до чего доводит глупость, оставил посторожить всего на одну ночь, а он выкрал из дому водку, уединился, напился, курил, спичку обронил – и не стало человека, – мотал головой Туров при людях. Тут же довёл сие обстоятельство в полицейское управление. Приехал я, осмотрел место происшествия, расспросил хозяев близ стоявших изб, никто ничего не знает. Туров пояснил, когда и куда уехал, когда вернулся, вошёл в дом, узрел, нет штофа водки, каравая хлеба и огурцов. Гневился на Головина, без спросу взял водку и закуску, хорошо, хоть в сарае пил, а то дом бы спалил. Сильно сокрушался, какой убыток нанёс ему Головин – добрый сарай спалил с имуществом и себя погубил и деньги сгорели с ним, расчёт ему вчера выданный за труд в три года, семью оставил без средств. Стою, беседую с ним, размышляю, в сомнения ударился. А почему сомнения возникли? А потому, как улики косвенные были мною примечены. Дрын с обгоревшим концом лежал подле бывшей двери сарая, рядом железный засов, замкнутый штырём на затворе, соседи не слышали лая злобных псов, значит, в усадьбе чужие не были, только кто-то из Туровых. Сам хозяин вряд ли, ведь люди видели его вечером уехавшим, хотя это мог сделать для алиби, и вернулся гораздо поздно, глубокой ночью и совершил страшное деяние, дабы не выплачивать деньги нанятым, коль слыл вопиющим скрягой. Но это были мои домыслы, а состоятельны ли? Головин мог действительно сгореть по своей неосторожности, но не давали мне покоя обгоревший с одного конца дрын и замкнутый засов, указывающие, что сарай был закрыт снаружи, чего Головин никак не мог сделать. Да и лукавил Туров. Со слов жителей, сарайчик старый, ветхий, отдал ли он Головину расчёт, никому не ведомо, высказывали сомнение. Туров пояснял складно, но чую, что-то не так, глаза прячет, всё мимо глядит и одно по одному: сарайчик добрый, имущества лишился, убытков – ворох, а о мужике ни слова жалости. Решил взять его на мушку, как себя поведёт? Усадил против себя, говорю: давай, Туров, бери бумагу, ручку и пиши, как было. Он очи вскинул и молвил: так раскрыл обо всём. Нет, говорю ему, пиши как истинно было. Глаза забегали, заморгал. Ага, думаю, зацепил, знать, не чисто. Далее выдаю ему: видели тебя, как ты поздней ночью вернулся, вывел пьяного Головина из дому и завёл его в сарай, оставил его там, дверь на засов и подпёр дрыном, со всех сторон подложил сена, поджёг и был таков. Рот открыл, глазами хлопает, руками замахал: грязный навет, выдумки! Уехал я, а его сторожить оставил… Супруга и родственники – свидетели и соседи их тамошние подтвердят. Клевета всё это, оговор. И крестится, пот со лба утирает. Я ему: и не клевета вовсе, люди видели из окон своих и со дворов, до поры молчали, боялись гнева твоего, чем обернётся. Позднее время было, ночь глухая, однако не спали и видели. Аж четверо свидетелей имеются и каждый слово в слово трактуют. Свесил Туров голову, трясётся, руки ломает, но тут его как кто шилом в бок ткнул, взывать начал: денег дам, много дам, меха знатные выложу, не доведи, господин следователь, до суда, разверни дело, не обнародуй, всё одно Головин – это голытьба, что с него проку, был и не был, кто о нём вспомнит? Надавил на него, во всём признался. Оставив Головина в своём доме, он действительно выехал, но вернулся спустя четыре часа, далеко за полночь, чему Головин удивился. Был он выпивши, но на ногах стоял не шатаясь, Какой же мужик от дармовой водки и закуски откажется? Туров, сказал ему, мол, передумал, за семейством поедет завтра. Принялся угощать Головина, наливал ему чарку за чаркой, отчего тот не отказывался и потреблял, коль подавали. Напоил его до состояния, еле губами шевелил. Взял под руки его, прихватил посуду из-под водки и повёл в сарайчик. Кстати, сообщил, ничего там не хранил, а постройка давняя, от деда ещё сохранилась. Завёл, разостлал солому и на неё уложил бесчувственного Головина, рядом оставил пустую бутыль. Вышел из сарая, двери на засов и подпёр дрыном. Сеном обнёс со всех сторон, поджёг – и был таков. Деньги Головину не выдавал и не боялся за учинённый им пожар, сарайчик стоял в достаточном отдалении от построек и никак не мог навредить. Ох и подлец, думаю, семью осиротил, откупиться взяткой предлагает. Не выдержал, кулаком по столу крепко ударил и рявкнул: не быть тому, дрянь ты этакая! Тут же его в пролётку, доставить под стражу. Дайте, взмолился мразь этакая, хоть узелок с собой собрать. А я ему: он тебе не понадобится, смертная казнь по тебе плачет. Он взвыл, мешком набитым опилками откинулся в пролётке. А ты как хотел, дале толкую ему, за умышленное убийство иначе не бывает. Супруга Турова кинулась вслед, заревела, завыла, что-то вопила, не разобрать, мы уже далече отъехали.

– Каков злодей, – ужаснулся Герасимов. – Вот какие элементы по земле нашей ходят, ничего святого.

– Да уж, у таких и подобных Турову ничего святого.

– А как же с расчётом, семья-то без денег и без кормильца осталась?

– Суд обязал вдову Турова выплатить за труд всю положенную сумму и передать с её двора корову. Так и было сделано.

– И радостью это не назовёшь, когда потеряла мужа, а дети осиротели, – качал головой Герасимов.

– Так что Огородникову повезло, а то Мыльников ради достижения своей цели мог скрытно убить его. А так настрадался, но жив.

– Мог бы, – согласился инженер.

– В общем так, Стефан Николаевич, узнавайте у Огородникова, где тайник, а завтра, не откладывая поедем до горно-полицейской канцелярии. Сегодня же заранее прикажу подготовить пролётку.