Ночь в заброшенном зимовье прошла точь-в-точь, как провели предыдущую и поделились Белоногов и Шаповалов. Никита удивлялся звукам странных шагов и стонов, не находил им объяснения.

– Точно нечистая сила, оттого охотник и оставил избушку, – соглашался Никита, оглядывая поутру окрестности, прилегающие к зимовью. – Ни следов, ни запахов, а жуть гуляла вкруг да около.

Чай пили молча. Шаповалов с Белоноговым наслаждались угощением из котомки Никиты, а то всё подножным кормом довольствовались.

Расстались, пожелав друг другу удачи и веры, а куда без неё, вера всегда даёт надежду к лучшему.

Никита смотрел вслед удалявшимся каторжанам, они не оборачивались, и через минуту их поглотила дремучая тайга.

На третьи сутки пересекли неизвестную речку, впадавшую в Витим.

Наткнулись Шаповалов и Белоногов в глухомани на клочья одежды, человеческий череп и частично ломаные останки костей. Вблизи лежал топор, он изрядно заржавевший, топорище взялось налётом лесной плесени.

– Ба! – воскликнул Шаповалов. – Да тут изрядно кто-то свирепствовал. Кто ж тот несчастный, попавший явно в лапы хозяину тайги?

– А может, был убит, а лесная тварь – звери, птицы и грызуны – употребили плоть? – предположил Белоногов.

Недалече валялась торба, со временем она превратилась в труху. Шаповалов пнул, она порвалась и обнажила содержимое – нехитрые истлевшие вещи и два кожаных мешочка. Оба склонились, развязали и изумились – самородки! И их немало. «Тебе на!..» – удивлялись находке путники. Явно человек шёл один, и его никто не убивал и не грабил, а судьба свела с медведем, и схватка с ним оказалась роковой. Ясно одно – бедняга, имея золото, сбежал с приисков, не повезло, не воспользовался им, а лишился жизни. Шаповалов и Белоногов задумались: «Может ли принести счастье от несчастья владельца самородков? Погиб или за грехи какие наказан?..» И всё же обнаруженному золоту обрадовались, может, это оно и есть та плата за все вынесенные страдания и обоим воздаст благополучие.

Никита вначале шёл под впечатлением таинственной лесной избушки, но вскоре мысли возвратили к действительности.

Сейчас он шагает по тайге и должен покрыть расстояние, проделанное Шаповаловым и Белоноговым до встречи с ними. А что делать дальше? Как поступить, дойдя до намеченной цели? С чего начать, где появиться, в резиденции или на прииске? В резиденции опасно, немедля схватят, и не успеешь обмолвиться ни с Герасимовым, который мог бы выслушать и понять, ни с Аврамовым, доверившимся ему во всём.

Вспомнив начальство, Никита встревожился: «А вдруг не окажутся Герасимов и Аврамов на прииске?.. – холодок пробежал по спине. – Мне не с кем тогда будет постоять за себя, выказать истинных виновников в его бедах. – Вселяла уверенность. – Раз Шамонов похищает золото, значит, при нём оно имеется, прячет или передаёт Мыльникову, тут только умело раскрыть поганцев. Пустое дело – в одиночку доказывать, кто прав кто виноват, призвать к справедливости. Никто не прислушается, кому захочется разбираться с каторжанином, ко всему и беглым. Уж тогда совсем плохо обернётся, не доведи, Господь, до худого…»

На третьи сутки Никита достиг перевала, с него просматривалась долина речки Бодайбо. Там рабочие приисковые посёлки, шахты и открытая горная добыча золота, каждодневно наполненная напряжённым трудом вольнонаёмных и ссыльнокаторжных. Все заняты одним делом, но обременены разными розмыслами, каждый по-своему раскладывает в уме своё настоящее и будущее видение на жизнь и довольствуется тем, что платят хозяева промыслов.

Золото горняков восхищало своим привлекательным блеском, прельщало драгоценностью, но и настораживало, пугало и даже страшило. Если кому удавалось похитить самородок, и тогда боязнь вселялась в душу, точила – как бы кто не заметил, не узнал, избежать ужасного наказания, сохранить благородный кусочек металла могущего помочь в чёрный день.

Никита окинул взглядом долину при устье Бодайбо, там резиденция Компании золотопромышленников и он в числе первых, кто причастен к её основанию под началом казака Ивана Даниловича Новицкого. «Как же быстро летит время, оно меняет тайгу, меняет людей. Какие же думы сейчас у Ксении, как она?.. Живёт и не в ведении, что я почти рядом. О, если б можно было подступиться к её дому, но сейчас не время, невозможно. Много бы отдал увидеть тебя, любимая, не мешкая бы посетил избу Подкорытовых… Будь она неладная, горно-полицейская канцелярия, с её чиновниками и служивыми, будь проклят Мыльников с его гнилой душой…» Сердце Никиты в эти минуты сжималось от угнетения, билось учащённо, словно давало о себе знать – оно живое и сопереживает страданиям.

Никита решил спуститься по склону к речке. Правая сторона долины без особой крутизны, против левой, представленной почти отвесной скалой, прижавшей воды Бодайбо. По ней не подняться, а только обойти либо выше по течению, либо у самого устья. Но здесь появляться опасно – всюду люди, это окраина резиденции. Речка шумела на перекатах, она не такая прозрачная, как прежде, в первозданном виде. Сейчас вода бежит мутноватая из-за загрязнения промывкой породы на приисках.

По мере продвижения Никита поглядывал на противоположный берег. Нет, он не собирался переправиться через речку на этом участке, ни к чему, там тоже поджидает опасность – левая сторона долины имеет дорогу до приисков, много людских троп, могут встретиться повозки, кто-либо верхом или пешие. Он чуть спустится и будет продвигаться по правой стороне долины, в сторону приисков, а там обогнёт горные работы, заночует в лесу за пределами обжитой приискателями местности.

Вдруг на противоположном берегу он увидел человека, шёл торопливо, озирался, по походке можно судить, он знает определённо, зачем движется к обрыву, вроде как на встречу с кем. Но, кроме него, на берегу никого не было. «Странно, в форме офицера, а не намерен ли бедняга броситься со скалы, покончить с жизнью?» – мелькнула у Никиты мысль.

Никита присел, укрылся за густым кустарником, его скрывали и впереди стоявшие деревья. Человек приблизился к краю пропасти, огляделся, явно из-за предосторожности, чтоб не заметили. «Неуж и вправду кинется с обрыва?» – мелькнуло у Никиты. Но человек остановился, оглянулся, взор бросил на быстротечную речку. Со стороны Никиты он теперь виден был довольно хорошо и различим, и тут Никита узнал незнакомца, из уст чуть не вырвалось восклицание: «Боже, да это же Мыльников!» И он не ошибся, это действительно был урядник Мыльников.

«Что же он здесь делает? Почему крадучись, сторонясь посторонних очей, явился к обрыву? Нет, этот паразит пришёл не за тем, чтобы покончить с собой, не тот злыдень, не тот! Тут что-то особенное…»

Мыльников ещё раз огляделся, убедился в своём одиночестве, подошёл к одной из сосен. Их несколько у уступа скалы, одна из них с искривлённым стволом и разветвлённой кроной, к ней и подошёл Мыльников. Присел на корточки у ствола дерева, смахнул лесной мусор, отгрёб слой земли, поднял кусок дёрна, отложил в сторону, сдвинул небольшую каменную плиту, оставил рядом, затем извлёк свёрток. Развернул, достал что-то из кармана, вложил в свёрток, его замотал и поместил во вскрытую выемку. Придавил каменной плитой, сверху присыпал землёй и положил кусок дёрна и замаскировал лесным мусором. Достал из кармана небольшого размера мешочек, из него посыпал на тайник содержимое, посыпал и вокруг тайника. Огляделся, мешочек вернул в карман, стряхнул пыль с форменной одежды, клочком мха очистил сапоги. И подался прочь, не оглядываясь.

«Чего Мыльников там прячет? На кой устроил замаскированный тайник, что в нём хранит? Чем и зачем он присыпал его порошком? Вполне какие-то ценности, а вдруг золото?! О, если бы это так! До чего ж упростилось бы прижать его за сокрытие самородков, как бы удивился исправник, каков его помощник… Надо переправиться и проверить, только бы не вернулся Мыльников, тогда всё пропало. Но вряд ли он возвратится…»

Никита сидел и выжидал, не вернётся урядник или не появится ли кто случаем у края береговой скалы. Прождал около полутора часов, никого. Редкий человек мог бы появиться, здесь нет ягодных кустов, и не растут съедобные грибы, рядом кладбище, мрачное земное пространство.

Никита спустился к реке, прошёл выше по течению, выбирая более благоприятное место, чтобы переправиться. Если не рассчитать, то выплывешь к скальному прижиму и понесёт тебя до тех пор, где она заканчивается, и если не справишься с потоком, он измотает пловца, а того хуже – поглотит в своей пучине.

Горные речки коварные, быстротечные. Никита прикинул, ширина русла где-то двадцать две сажени, но он постарается преодолеть без особого труда, главное – заплыть выше и оказаться на другом берегу до прижима.

Со всей мочи хотел было метнуть топор до левого берега, с ним плыть в тягость, но передумал и оставил на берегу вместе с котомкой. Снял с себя верхнюю одежду и обувку, вошёл в воду и поплыл. Река, бурля, подхватила Никиту, он размашисто грёбся, прилагал имевшуюся сноровку и вскоре достиг берега.

Отжал нижнее бельё и, вновь облачившись, направился покорить крутой подъём, предварительно обогнув опасные уступы. Не терпелось узнать о тайнике, что хранит в нём Мыльников?

Приблизившись к кромке пропасти, подошёл к приметной сосне, тронул за ствол. До чего же она живучая, приспособилась, корнями вцепилась в скальные трещины, тянет в себя влагу и выживает из года в год, терпит невзгоды, оттого и растёт корявая, а не стройная, как её подружки в сосновом бору.

Никита осмотрелся вокруг, долго прислушивался, а потом определил место заложения тайника, он оказался между двумя корнями, распластавшимися по поверхности земли. Осмотрел, чем же Мыльников посыпал тайник и вокруг него. Поднял щепотку мха, смешанного с грунтом, глянул и принюхался, пахнуло табаком. «Это надо же, каков предусмотрительный хитрец. Если кто случаем окажется здесь с собакой, так чтобы не учуяла и не стала рыть. Или какую заблудшую собаку привлечёт внимание. Хорош сукин сын!» – раскрыл Никита предназначение рассыпанного урядником табака. Осторожно снял кусок дёрна, отгрёб землю, затем поднял каменную плитку – и вот тот свёрток, что несколькими часами назад Мыльников держал в руках. Размотал, в нём оказалась металлическая ёмкость, открыл крышку. «Золото! Глянь, сколь самородков! Ай да урядник, ай да подлец…» – удивлялся и возмущался Никита. Можно было опорожнить тайник, в какой ужас привело бы его владельца, если бы обнаружил, что в нём ничего нет. Но такую мысль Никита и не допускал, этот тайник послужит ему добрую службу. Ещё как послужит! Это какая ж удача!

Сложив обратно найденные ценности, в точности восстановил тайник, сверху присыпал прошлогодними сосновыми иглами, листвой, замаскировал до мелочей, нельзя допустить, чтобы малейшая оплошность насторожила Мыльникова и тех же собак.

«Откуда у Мыльникова золото? Чиновник и не связан с добычными работами, а тут накопил отборные самородки. Чего гадать, как ни Корней Шамонов, этот гад, в сговоре с бывшим сослуживцем, их работа, подложили мне свинью, да ещё какую!.. Твари, негодяи, мрази. Ничего, теперь-то я выверну обоих наизнанку, сволочи, знаю, как поступить. Уж как теперь знаю!..» – распылялся Никита и благодарил Бога, что свёл его, с обстоятельствами, позволившими застать Мыльникова при вскрытии тайника. И какого! В это нельзя было поверить, но так произошло – случилось. Если бы Никита не увидел урядника на краю обрыва за его занятием, так и не узнал бы о его существовании.

И тут вспомнился ему сон, увиденный в зимовье, где его от недуга подняли на ноги, выхаживали Караваев и Лукерья Прокопьевна.

«Так вот, вот он и есть тот сон в руку! Глянь, как всё вышло, всё по-увиденному, в точности! Сегодня – это и есть наступивший день! Сегодня я увидел злодея Мыльникова, вскрыл его тайник, это и есть тот час, при котором обнаружил краденое золото. А разум? Гадать нечего, тут уж умом всяк дойдёт – сообщить кому следует надобно, вот и есть избавление от зла! Кому следует… – задумался Никита, но не надолго. – Конечно, Аврамову и Герасимову! Только им можно поведать, доверить свою дальнейшую судьбу. Только им! Уж они развернут, ещё как развернут!»

Никита повеселел, с плеч снялся груз, давивший его длительное время, каждодневно, мучительно, нанося душевные страдания.