Солнце краем диска кидало последние лучи, освещая макушки деревьев на сопках. Они с такой силой освещали горизонт, будто стремились отдать остаток дневного света, призывали таёжного путника полюбоваться закатом, затем предаться отдыху, а завтра вновь встретить рассвет, радоваться продолжению жизни.

Никита брёл усталый, пора бы выбрать место для ночлега, как впереди средь елей заметил небольшую лесную избушку. Обрадовался крову, но и встревожился: нет ли кого в зимовье?

С осторожностью, подобно рыси, подкрался ближе, прислушался, донеслись людские голоса, разговаривали двое, сидя на лавочке подле входа.

«Как поступить? Обойти поодаль мимоходом или подойти, может, это местные охотники, чего мне бояться?» Сейчас он не в арестантском одеянии, что сжёг на Мандре, а в одежде, предоставленной ему Демьяном Караваевым. Одежда не новая, поношенная, но вид приглядный. Идёт вверх по долине Витима и через местные селения, все обитатели знают, сколь прошло людей по нескольку человек и одиночек, и будут шагать к речке Бодайбо на прииски за заработками – притягивало золото и, по слухам, большие деньги.

После коротких раздумий Никита приободрился и смело направился к зимовью.

И тут самое время вернуть читателя к тому, как Еремей Белоногов и Афанасий Шаповалов увидели путника. Поднялись, встрепенувшись, оценивающе глядели на пришельца: охотник или странник? Шагает уверенно, вроде как хозяин таёжного жилища, в котором провели сегодняшнюю ночь. И провели, надо сказать, в тревоге и непонятном душевном потрясении. Завтра по утрени собирались продвигаться далее.

Белоногов и Шаповалов напряглись, не знали, как поступить, человек появился внезапно, а кто он и не выльется ли для них неприятностью? По виду незнакомец угрозы не представлял, лицо измученное добродушное, главное – не солдат, могущий преследовать беглецов. Погоня явно прекращена.

– Доброго вечера, миряне, – нарушил Никита тягостное безмолвие.

– Доброго, доброго… – ответили беглецы, но всё же решили удовлетворить своё любопытство и упредить немилость: – Никак хозяин зимовья, а мы без ведома малость его обжили, однако, не замедлив, покинем, коли укажешь.

– Сей избушке я не хозяин, сам иду мимо, держу путь на прииски. И вы туда же?

– Нет, бывали там, так обратно шагаем, – ответил за обоих Афанасий.

– А чего не баржой, край плот сколотили б – и самосплавом, к чему лесами ноги тереть? – Никита вглядывался в незнакомцев, и ему сдавалось, он эти лица где-то видел. Да, встречал! Ошибки не должно быть – каторжане с открытых горных работ. Выходит, сбежали, ушли от погони и пробираются тайгой. – Чудится мне, не иначе вы беглые.

Еремей с Афанасием переглянулись.

– Не взирайте косо, сам с каторги сбёг, – успокоил Никита.

– Да и иди ты? С тюрьмы иль с Нерчинского рудника?

– Ни с того, ни с другого, с Киренских лесозаготовок.

– Думаешь на золотых промыслах укрыться, так в интерес властям попадёшь, там служивых хватает, нос по ветру держат, скрутят, опутают ноги.

– Дела у меня там неотложные, – вздохнул Никита.

– От дела к делу витаешь, не зная, где пристанешь, тебе видней, куда голову сунуть, в том мы не советчики. – Еремей рукой махнул в сторону избушки. – Чего стоим, давай присядем у зимовушки.

Белоногов и Шаповалов присели на лавку, Никита примостился на пеньке.

Белоногов и Шаповалов рассказали о своих несчастьях, Никита раскрыл свои беды.

– То-то, смотрю, черты лица знакомые, так ты Огородников – старший смотритель с шахты Аврамова. Надо же! – воскликнул Еремей. – Оброс бородой, так и не приметить сразу. Слыхали о тебе, как загремел с золотом, как же, весь прииск гудел, диву дивились. – Чего вертаешься, не страшит в петлю шею сунуть? Есть там кому верёвки накидывать.

– Сказал, дела у меня там.

– Рисковый ты, Никита, ох рисковый, – замотал головой Шаповалов. – Мы с Еремеем одной бедой неправедной спутаны, а тебя похлеще закрутило.

– Имеется задумка, а как сложится, куда выведет, пока не разложил, по ходу расклад прикину.

– Рисковый, рисковый… – повторил Шаповалов, глянул на небо, перекрестился. – Дело к ночи, так пора бы заночевать.

– Зимовье вроде брошенное. Оконный проём пустой, печки и трубы нет, явно бесхозная избёнка, – заметил Никита.

– Э-э, скажем больше, лесная хата странная, кошмарная. Ночь сегодня не спали, маялись, но слава богу, обошлось, – Афанасий перекрестился.

– Чего так?

– Где-то в полуночи что-то в углах зашебаршило, потом заохало, привстали – никого. Стоны послышались тихие, а снаружи избушки вроде кто топчется и тяжко дышит и с хрипотцой и пуще стонет. С содроганием вышли, огляделись – никого, вернулись, легли – опять стоны и топот наружный. Почти до рассвета страсти слушали, не вразумить, не внять непонятное. Жутко, по коже мороз не раз пробегал. Неизбежно, сила нечистая бродит, аль дух скверный избушку охраняет.

– Ни ножа, ни топора, чем защиту держать не знаем, оттого и больше страху набрались, кулаками-то не одолеть нечистую, – добавил Еремей.

– На байку похоже. Не померещилось? – засомневался Никита, однако вспомнилась лесная избушка у Нюи, где натерпелся страху.

– Кой там, вдвоём же и одно пережили, – затвердил Афанасий.

Еремей вспомнил, как в деревне, до того как оказаться на Ленских приисках, люди рассказывали о банниках. Домовые в избах живут, всем известно, а банники в банях обитают. Так тоже страсти бывали, а верить им или нет, так кто знает. Банник этот – вроде как старичок худой и с бородой, с непокрытой головой и завсегда босой, его никто не видит, а он примечает всякого, кто парится, моется. Бояться его нечего, никому не вредит, но стоит кому после помывшихся на третий помыв пойти, а ещё хуже – на четвёртый, так тут остерегайся, может до смерти запарить или подлость совершить – поскользнётся намыленный человек и ушибётся крепко. Не нравится ему, если баню чрезмерно долго используют и люди разные окромя хозяев моются, оттого недовольство проявляет, злобится. Но Еремей не стал про то говорить – или засмеют Афанасий с Никитой, или ещё более страху на них нагонит, а впереди ночь предстоит провести в лесной избушке.

Неведомо было Белоногову и Шаповалову, а и Никите, какова три года назад в зимовье разыгралась ужасная трагедия. В избушке оказались трое матёрых преступников, сбежавших с Бодайбинских золотых промыслов – Трофим Крюков, Гаврила Прокудин и Матвей Сорока.

Отработав три добычных сезона на промыслах, по свойственной им сноровке сокрыли около десяти фунтов золота. Сроки осуждений у каждого по пятнадцать лет под строгий присмотр. Не собирались остальные двенадцать годов задарма и тяжко кайлить породу. Сумели похитить самородков – и долой с приисков.

Не повезло Сороке – при погоне одна из пуль, выпущенная из винтовки казака, попала в ногу. Кость не задела, но взялась раной. Продолжал бежать, припадая, не до боли – спешил за сотоварищами. Стерпел, и удалось всем сообща скрыться. Рана кровоточила, через несколько дней пути конечность опухла, отяжелела, хуже того – загноилась.

Крюков и Прокудин проявляли скрытое недовольство тем, что замедлили ход, приходилось поджидать, а где и помогать Сороке.

Вышли на зимовье, что на ручье Романова. Сорока обрадовался, здесь передохнёт, переведёт дух, займётся раной. Но накрыл жар, временами выступал пот, и нестерпимо ныла нога.

Прокудин и Крюков, уединившись, размышляли.

– Совсем плох Сорока, немощный, с ним не покрыть тайгу, – говорил Крюков, сверкая зло глазами.

Прокудин вторил:

– Бросить его – и айда, чего с ним нянькаться, не жилец он, а тащить на себе живого покойника не собираюсь.

– Так грохнуть его – и баста, золотишко прибрать, ему уже оно ни к чему. Как, Гаврила, одобряешь?

– Выхода нет иного. Ну, не судьба Сороке свободу нюхать, не судьба.

– Сколь золотья за пазухой Матвея, знаешь?

– На прикидку, не меньше трёх фунтов, не меньше. На двоих прибавка недурная.

– Айда не откладывая, и так время сколь из-за Сороки потеряли, где б уже были, топчемся черепашьим шагом.

– Так сразу? Он же ещё в разуме…

– Пока в разуме и пришибём, неча мешкать, – перебил Крюков.

Крюков порывисто встал и направился к землянке, за ним последовал Прокудин. Вошли в избушку. Сорока лежал на нарах, тихо стонал, терпел боль и жар, руками поглаживал ногу.

– Матвей, пошли на воздух, чего ноздрями спёртый воздух хватать, – предложил Крюков.

– Полежу малёха, отойди бы не мешало, – ответил Сорока.

– Ну, ну, пошли, неча расслабляться, под сосной и полегчает, хвоя – вещь целебная.

Сорока нехотя привстал, со стоном поднялся. Его подхватил под мышки Прокудин, помог страдальцу покинуть избушку. Повели поодаль.

– Куда, черти, меня тащите, зачем далее от зимовья? – взмолился жалобно Сорока. – Забить вздумали, дьяволы! – набрав воздуху, выкрикнул Матвей.

– Как можно про то подумать, ты в уме? – С этими словами Крюков хватил камнем по затылку Сороку. Тот обмяк, издал свой последний в жизни выдох. – Пошли, Гаврила, растрясём Матвееву котомку. – Крюков бросил камень у тела Сороки.

– А ведь почуял смерть свою, встревожился, понял, неспроста до сосны потянули.

– Не первый день чуял, догадывался, бросим или задушим. Соображал: на кой он нам в тягость при его хворобе.

– Ох и жизня наша, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, где конец свой увидишь, – вздохнул Прокудин. Шёл и глядел на затылок Крюкова и вдруг осенило: «А ты тот ещё злыдень. Не бродит ли у тебя мысля и меня вслед за Сорокой отправить и всем золотом завладеть? Погоди, Трофим, с жиру рано беситься, не первый год тебя знаю, угомоню я наперёд, а не ты меня, собака…»

Крюков с оживлением развязал котомку Сороки, извлёк мешочек с золотом, снял с него шнурок, содержимое высыпал на столе землянки, предварительно рукавом смахнув крошки. Самородки тусклым жёлтым блеском показали свою ценность.

– Не терял времечко Матвей, сколь наковырял золотого запасу, – тревожа пальцами самородки, произнёс Крюков.

– Как делить возьмёмся? – Прокудин взял один самородок, рассмотрел его и вернул на стол.

– На глаз прикинем, мне чуток докинем, моя заслуга – я Сороку положил.

«Вот в том и есть твоё нутро гнилое, Трофим, во всём выгоду зришь, знать, и меня наметил со свету сжить, как из тайги выберемся. Пока у меня золото, оно покою тебе не даст, жаба давит. Знать, приберегаешь для удобного случая. Как бы не так, чума ты ядовитая…»

– Кто бы спорил. Раскладывай на две равные кучки, потом от моей доли один самородок и отложим в твою сторону, а я пока огонь разведу, чай поставлю. – Прокудин отошёл к печке, косо бросил взгляд на Крюкова, склонившегося над столом и с пристрастием принявшийся за делёжку золота. Руки у него потряхивало, глаза горели огнём, а душа трепетала от добавки драгоценного металла.

«Когда представится удобный момент, как не этот». – Прокудин выбрал крупное полено, но отложил в сторону, а взял в руки топор, выпрямился, бесшумно за спиной Крюкова подошёл к нему и размахом со всей силы опустил обух на его голову. Крюков закатил глаза и полуоборотом свалился на пол землянки бесчувственным. Прокудин приложил и второй удар для верности и произнёс:

– Так-то будет вернее.

Убийца сгрёб самородки и сложил в свой мешочек, обвязал, потряс в руке, почувствовал его возросший вес. Забрал и золото Крюкова. Всё уложил в свою торбу, взвалил на плечо, поднял топор, он ему понадобится в дальней дороге. Прежде чем выйти из избушки, глянул на тело Крюкова и изрёк:

– Не скучай на том свете, Трофим, все когда-нибудь там окажемся, а мне не время, шагать надобно.

Промысловик Карамышев, охотившийся в урочище ручья Романова и соседних распадках, обнаружил два трупа через несколько дней, когда появился подлатать крышу зимовья, поправить навес. А тут такое! Пришёл в ужас и бросился назад до Воронцовки. Сообщил начальству затона. Направили троих рабочих и двоих казаков опознать, если смогут, и прибрать покойников.

Карамышев в расстройстве убрал железную печку, снял трубу, вытащил остеклённую раму с избушки, всё это перетащил в другой распадок, где и устроил новое зимовье. А это забросил – и сюда не ногой. Страшит и не к душе, коль произошло убийство.