Приближаясь к Чуе, Никита услышал крик человека, взывающего о помощи. Неизвестный явно либо чего сильно испугался, либо попал в страшную беду. Насторожился, крепко ухватив в правую руку топор, продолжал продвигаться, но ступал с осторожностью, вглядывался меж просветами деревьев. Кто это может быть, почему взывает о спасении? Один или с ним рядом кто-либо? Но если бы кто был рядом, помог бы.

Пройдя некое расстояние, впереди открылась водная гладь Чуи. Крик же раздавался в саженях тридцати от берега. Под ногами стало чавкать почва, явно болото и, по всей вероятности, оно невеликое и вытянулось вдоль речки.

Но что это, мелькнула мохнатая особь, и поразился: «Медведь!» Стало понятно, зверь загнал человека в топь, а сам не желает рискнуть достать его, опасаясь завязнуть в болотной каше, а может, проявляет любопытство.

Никита осмотрелся, вокруг никого из людей. «Повстречались и теперь один на один», – мелькнуло у Никиты.

Срубил нетолстую берёзку с разветвлением, срезал ветки, затесал должным образом, получилась добрая рогатина. С заострённым оружием и топором Никита пошёл вперёд. Шумел голосом, горланил с намерением отпугнуть косолапого.

Медведь от появления крикливого существа насторожился, привстал на задние лапы, присматривался к угрозе, насколько она опасна.

Человек необычный – руки удлинены древесным колом и деревяшкой с железным наконечником, во взгляде уловил решимость к схватке, обросший и в сером обличии. Таких доселе не встречал. Побыв с минуту в раздумье, медведь недовольно рявкнул и подался в чащу хозяйствовать в своих таёжных наделах. Нет, не испугался медведь Никиту, его заставила отступить осторожность. Издав победный возглас и дабы вселить страх в зверя, Никита направился на крик человека, взывавшего к содействию.

Бедолага барахтался в трясине по грудь и продолжал оседать в тухлую жижу. Никита подобрался насколько возможно и подал конец рогатины, бедняга цепко ухватился за конец древка, активно пытаясь помочь себе выбраться из болотного зева.

Оказавшись на суше, неудачник, счастливый в спасении, отдышавшись, произнёс:

– Сам Господь подослал тебя вовремя! Прямо в урочный час, ажно не верится. Кто ты, мил человек?

– Прежде ответь, кто ты и как сюда попал? – Никита с подозрением разглядывал незнакомца. Огляделся, нет ли кого по близости, не вернулся ли и не залёг в засаде медведь.

– Со мной просто, живу в устье Чуи, поселение малое там, всего пятнадцать изб, рыбный и пушной промысел ведём.

– А почто один оказался здесь?

– У нас мужики порознь промышляют, единолично.

– На чём же сюда добрался, пешим ходом?

– Зачем пешим, на лодке отшестовался, всего-то семнадцать вёрст, течение небыстрое, без водоворотов. – Спасённый отряхнулся от грязи и водорослей, дыхание стало ровным. – Да чего стоим, пошли до избушки и лодки, там всё добро моё, переодеться надо б. Тебя как звать-то?

– Никита.

– А меня Мефодий Бурлаков. Дай бог тебе, Никита, здравия и удачи, думал, погибель пришла. Рыбу потрошил и в бочке засаливал, а явился медведь и учуял, меня отогнал и в болотину загнал, загнал и разглядывал ради любопытства, а я возьми да увязни – и давай орать, а кому, и сам не знаю, на много вёрст ни души. Ружьё в лодке, отпугнуть-то нечем, пришлось в зад пятками двигать, а тут холера возьми – и провалился. Не думал про болото это, внимание никогда не обращал, на вид так себе, вроде трясина невзрачная с мокрой травой смешана, а оказалось, ни приведи господь, западня та ещё! Вроде за ноги вниз никто не тянет, а оседал телом. Такой озноб от страху душу охватил, а в голове вся жизнь пролетела. И ведь никто б не нашёл меня, сгинул со свету, ох и беда бы была. Ан нет, ан нет, есть Бог! А за что меня наказывать: не грешил, не обманывал, своим трудом питаюсь. Знал бы ты, Никита, как счастлив я избавленью, руки-ноги целы, живой! – оживлённо восклицал Мефодий, и его радость можно было понять.

Подошли сначала к лодке, привязанной к валуну, рядом ключ, в нём бочка с засоленной рыбой, медведем не тронута, рядом пара пустых. Поодаль зимовье, оно как вросло в землю, напоминает землянку.

– Мефодий, угодье тебе принадлежит?

– Моё, так что милости прошу в гости.

– Выходит, с устья поднялся и рыбачишь?

– Это первое зимовье, выше шести вёрст – второе. Хариус, ленок, таймень ловятся с избытком.

– И куда ж бочками ловить?

– На торг, живу этим. Солю, вялю в селе Витим кабаки, постоялые дворы и проезжий люд хорошо берут, скупают. Товар завсегда спросом пользуется, не залеживается, и семейство сыто. Пошли в избушку, угощу тайменем, вчерась засолил, само то под горячительную настойку.

Вошли в зимовье, расположились на нарах у стола. Никита полез в свою котомку достать съестное, но Бурлаков остановил:

– Оставь. У меня своего в избытке. – Мефодий живо выложил большой малосольный кусок тайменя, отваренную картошку и хлебные лепёшки, венцом стала ёмкость с настойкой. – Присаживайся, Никита, дороже тебя гостя никогда не принимал, свалился ты с небес, не иначе. Расскажи кому, не поверят, а оно, видал, выкатилось. Ох и рад я, это ж надо, с жизнью прощался, ан нет, не время, оказалось, знать, многие лета ещё буду свет коптить, речки бороздить.

– До каких пор по Лене ходил?

– Далее речки Накипной не поднимался, раз побывал, так убедился, Чуя богаче будет.

Выпили, закусывали, Бурлаков не мог нарадоваться Никите и своему избавлению:

– Ты, Никита, точно от Бога, и я в рубашке родился, надо ж, прямо к моменту прощания с жизнью явился.

– Чего там, славно добром кончилось.

– Куда ноги свои несёшь, каким боком на Чуе оказался? – Мефодий резал ножом рыбу, складывал в чашку и придвинул к гостю.

– Беглый я, с каторги скрылся, а дорога лежит до Бодайбинской резиденции, золотых промыслов. Слыхал про такие?

– Как не слыхать, премного наслышан. Сколь людей прошли, проехали через Витимскую слободу, и ссыльнокаторжные и наёмные. А сколь не вернулось, одному Богу известно, да и ён со счёту сбился. Иной раз подобные тебе бежали мимо Витима и Пеледуя, так многих стражники вылавливали, кого стреляли, кого возвращали, а кто скрылся о тех, ни слуху ни духу, живы они или нет – никому не ведомо.

– Не из той масти я каторжанин, подставили меня с золотом и осудили ни за что ни про что.

– Не понятно мне, растолкуй, – удивился Мефодий.

Никита и поведал свою грустную историю.

– Ого-го, это ж надо через край горя хлебнул. Не спрашиваю, как далее поступишь, но истинно желаю тебе все беды разрушить и покой обрести душевный.

– Спасибо.

– Чем помочь, и придумать не в силах, как отблагодарить за спасение, ума не приложу. Денег с собой нет, а про золото, так в руках сроду не держал.

– Не тревожь себя. Две просьбы только исполни: помоги переправиться на правый берег Чуи и забудь, что повстречались.

– Разве ж это труд, и просить не надобно. Переправлю, вона лодка, а язык за зубами держать умею, батька с детства научил, не тревожься.

– Знаю одного с приисков, некоего Захара Кречетова, доверчивый души человек, попал он в карусель в вашей Витимской слободе. Подпоили какие-то шакалы, угрожали и обобрали, так не их, а Захара осудили и сослали в оковах. На лесозаготовках мы с ним вместе топорами махали. Правда, успел одного жулика ножом евонным же положить, а второй ухарь и оговорил, перевернул всё супротив правды, а человек страдает.

– Не говори, Никита, премного наслышан про козни местных плутов. Такое вытворяют, лишь бы выпотрошить карманы чужие, до убийств доходит. Вот чего вытворяют идолы. Одно скажу, доверчивость добрых людей подводит, расслабятся после трудов приисковых, душа-то свободу почуяла, а заработанные деньги или золотишко, что выкрали, они ж покоя не дают, а тут и подлавливают таких пройдохи всяческие. На грудь примут спиртное с ними, голова в тумане, ещё выпить хочется, ну как же, думают, друзья-товарищи окружили, а как очнутся, так в удар впадают – ни денег, ни золота – подчистую обобрали. Одно утешение – жизни не лишили. А вот по этой весне нашу слободу случай потряс. Бабу одну изобличили. Такая стерва, такая стерва, чёрт в юбке, а не баба. Веришь, за три года четверых мужиков на тот свет спровадила, травила зельем. На морду смазливая, телом справная, подкатывалась к тем, что с приисков с деньгами возвращались, а у кого и золотишко имелось. Так приголубит, напоит отравой, у того и душа отлетает. Выведали каким-то образом происки ведьмы, прознали чёрные делишки, на чистую воду вывели. Рассказывали, полицейские её хватают, она царапалась, бранными словами кидалась и хоть бы покаялась. Куда отправили, никто не знает, по-всякому не помиловали, где-то за решёткой слезами грехи отмывает. По мне, так ей бы за погубленные души петлю на шею и на сосне вздёрнуть. Шибко народ в слободе дивился и ужасался, а жить опасливо – слово лишнее сказать остерегайся, как бы супротив тебя не обернулось, ходи и оглядывайся, молчком живи и никуда не суйся. Местные слободу за глаза и за спиной шепчут – кто бандитским, кто разбойным селом называют, разницы в том нет, хотя по внешнему образу слобода так не выглядит.

– До чего ж дойти, ничего святого, – качал головой Никита.

– Ну а ты сам-то, какого роду-племени?

– Из крестьян, с Нюи.

– Где это?

– В верховье Лены, отсюда несколько сотен вёрст. Родители до сей поры там живут. – Никита перекинул разговор: – Успешно ли, Мефодий, пушнина в ловушки идёт?

– Угодье привлекательное, да по всей округе Чуи зверя хватает.

– Мохнатые соседи часто беспокоят?

– Медведи? Не-е, спокойные, друг дружку не обижаем, не гневаемся. Это сегодня казус вышел, не со зла косолапый, из любопытства и дармовую рыбу скрасть вздумал. А вот в позапрошлом году в росомаху пришлось стрелять. Иду на снегоступах, силки, ловушки проверяю, гляжу, соболя кто-то задрал, куски шерсти, лапки раскиданы, иду дальше, смотрю, след росомахи, и она тут пред другой ловушкой урчит, второго соболя рвёт и поедает. Увидала меня, бросила добычу, оскалилась и подалась меж кустарника. Этого мне не хватало. Я ловлю, а росомаха разбойничает, трофеи собирает. Не бывать этакой наглости. Приостановил на неделю расстановку силков, опосля пошёл глянуть, не покинула ли угодье? Наткнулся на её следы, да не один, олений рядом. Оба следа свежие, вот прям предо мной оставленные. По ним и отправился. Шёл скорым шагом версты четыре, запыхался. И что ты думаешь, настиг росомаху, а пред ней копытное в снегу мечется. Загнала окаянная молодого оленя по глубокому снегу, да наст к тому же. Лежит олень, глазища от страху вытаращил, смерти ждёт. Обернулась росомаха на меня, озлобилась, клыки показывает, от жертвы не отходит. Ах ты! Вскинул ружьё да пальнул в неё. Присел, подождал, пока олень оклемается, покинет место, для него страшное, а потом до росомахи. Поднял, на пятьдесят фунтов весом. Шкуру снял и подался до зимовья. Мясо не стал брать, она же и падалью иной раз не брезгует. С того времени росомах не встречал, некому пакостить, силки в покое.

За чаепитием и с разговорами ко сну отошли за полночь, она обещала быть куда спокойней предыдущих ночей, проведённых Никитой за дни скитаний, как покинул каторжную лесозаготовку.