Шахты Компании на речке Бодайбо стали занимать преобладающее положение по количеству добычи драгоценного металла в сравнении с открытыми горными разработками. Размах приисков рос, где подземным способом, где гидравлическим, открытыми разрезами. Наёмные рабочие и старатели, через их руки проходила порода, промывалась, извлекая золото, принося хозяевам промыслов баснословный прибыток. В том свою лепту вносили и ссыльнокаторжные, они становились всё более востребованными.

Шахта Петра Григорьевича Аврамова подземными выработками значительно расширилась от когда-то первого пройденного вертикального ствола, отработка лавами совершенствовалась, повышалась производительность по откатке золотоносных песков. Нарезка забоев уходила и вверх и вниз по долине, пробы при плотике давали высокое содержание.

Сам Аврамов по прибытии его доверенного лица Пикалова Серафима Ивановича выехал с промыслов, целиком полагаясь теперь на своего ставленника и горного инженера Герасимова. Стефан Николаевич добросовестно со свойственной ему ответственностью относился к делу, чем и способствовал успешному ведению работ.

Герасимову Серафим Иванович понравился с первых дней знакомства. Ранее служил в губернской полиции, степенный, рассудительный, прежде чем возразить, вникнет в суть вопроса, взвесит аргументы оппонента, а уж затем выскажет свою точку зрения. По роду занятий ранее не касался горных работ, имел о них общее теоретическое представление, а потому взялся изучать практические азы добычи золота и схватывал их на лету. Если что было непонятным, не считал зазорным спросить Герасимова, не ставил себя выше горного инженера, но и давал недвусмысленно понять, кто главенствующий на шахте и прииске.

Не выходил из головы Герасимова Никита Огородников. Не мог понять, почему произошла перемена в старшем смотрителе, что подвинуло его на хищение самородков. Размышлял, и никак не выходило, что Огородников опустился до вопиющего действия.

Шамонов, теперь назначенный старшим смотрителем, показывал усердие, и этого нельзя было не замечать, с рвением демонстрировал контроль по промывке песков, призывал подчинённых ему смотрителей проявлять внимание к рабочим, особо занятых на промывке и доводке золота из концентратов, приглядываться ко всем спускавшимся и выходившим после смены из шахты старателям. Внёс инициативу, внедрил личную выдумку – сагитировал трёх шахтёров быть соглядатаями, приметив или узнав, если кто в забое поднял найденный самородок и укрыл, незамедлительно сообщать. Изъятое у похитителей золото иногда не всё попадало в копилку прииска, часть оседала в кармане Шамонова. Осведомителей поощрял, появлявшиеся штрафы аннулировал, сполна начислялась заработная плата, получали кое-какие послабления.

И вообще, Шамонов создал атмосферу, от которой рабочим чудилось, что каждый в отдельности готов донести друг на друга, если удастся поднять и припрятать золотник или лот.

Герасимов двояко воспринимал Шамонова, вроде и проявлял хватку к обязанностям, но и чем-то настораживал. «Сомнительная личность, в нём смешались усердие, заискивание и скрытая хитрость. Что-то в нём затаённое, но что?..» – отмечал про себя Стефан Николаевич. На этот вопрос ему не помогала даже природная способность заглянуть внутрь этому человеку.

Старший смотритель, используя удобные доли минут, иной раз успевал незаметно для посторонних глаз ухватить с бутары самородок весом в пять, десять, а то и более золотников, дважды умудрился – в половину фунта. Умыкнуть позволяло и после съёмки золота, сохраняя видимую целостность тары ссыпанного в неё металла. Отвлечь подчинённых не составляло труда, и всё сходило с рук. Рисковал Шамонов, но личная алчность и подстрекательство Мыльникова овладели им в полной мере. Как же, теперь следовало красть не только для себя.

Добываемое золото хранилось в избе Пикалова, в металлическом ящике под двумя замками, до времени, как скопится для отправки его в контору Компании.

Увозил до Бодайбинской резиденции тару с золотом Шамонов, иной раз кто из смотрителей, и каждый раз в сопровождении вооружённого казака.

Шамонов неоднократно встречался с урядником, передавал ему похищенные самородки. Происходило это в избе Мыльникова. Но металл унтер-офицер при себе не хранил, а укрывал в тайнике, известном только ему одному.

Шамонов напоминал, золото на двоих, на шахте ничего не хранит от греха подальше, не ровен час, вскроется – так пропали, на что Мыльников отвечал:

– Знамо дело, придёт время – поделим. Ты будь осмотрительным, не наведи на себя подозрений, не гонись урвать чрезмерно, осторожность блюди.

– Я в доверии, и сомнений нет в его крушении.

– Не зарекайся, не позволяй послаблений, ухо востро держи!

Тайник Мыльников оборудовал в двух вёрстах от Бодайбинской резиденции, у края обрыва речки Бодайбо. Левый берег отвесный почти от самого устья и протяжённостью несколько вёрст, малолюдный, ничем не привлекательный, больше заметить – опасный, оступишься – сорвёшься и пропадёшь.

«Знала бы Ксения, насколько стал я богат, владею целым состоянием! Сердце бы растаяло, и обратила взор в мою сторону. Но не время, не время раскрывать перед нею запасы золотые. Будь неладен этот Огородников, одно радует – утоп, а грусть Ксении уляжется, отойдёт, успокоится…» – мечтательно размышлял Мыльников.

Как-то урядник наведался на склад Компании, там работала учётчиком Ксения. Подошёл, учтиво поклонился и спросил:

– Как живётся-можется, Ксения?

– Живу и живу, как все живут, – ответила девушка без желания беседовать с Мыльниковым. Он для Ксении стал более безразличен и даже противен после того, как принёс в их избу худую весть. То, что урядник сообщил в тот вечер, до сих пор отголосками отдаётся в голове.

– Помощь нужна в чём? – Мыльников пристально вглядывался в Ксению, пытался уловить хоть малейшую к нему симпатию, но, не обнаружив таковую, произнёс: – Нельзя так. Ты в печали от погибели Огородникова, – умышленно не назвал имя, – а у меня тоска по тебе гложет. Забудь былое, забудь.

– Степан Тарасович, уж ради бога, оставьте меня. Ну, не лежит моя душа к вашей милости. А Никита не утонул, сердце подсказывает.

Ксении вспомнился недавний сон.

Приснился два дня назад, он более укрепил веру – Никита жив! Идёт она будто бы по воде, как по твёрдой земле. Вода чистая, прозрачная. И вдруг вода открылась, и из её зева вышел Никита, а как оказался на поверхности реки, она стала опять ровная, тихая. Никита шёл навстречу Ксении, улыбался, распростёр руки и молвил: «Здравствуй моя голубушка, ждала меня, вот и явился. – Ксения радостно обнимает Никиту, а он шепчет: – Теперь мы с тобой, милая, во век не расстанемся…» Но сон на том оборвался, пропало видение. Оно продолжалось бы, но прервалось от возникшего в избе шума. Дед Савелий, ворочаясь на лавке, свалился с неё и громко заворчал:

– Твою ж загогулину, надо ж впервой в жизни дремаючи с лавки навернулся.

Проснулись все. Бабка Фёкла ему:

– Всегда что-то в первый раз случается. Приснилось поди что?

– Приснилось, – отвечал дед, усаживаясь на лавку. – Скакуна доброго подарили, дюже доброго, так со всего маху хотел было вскочить в седло… – Тут осёкся от того, что Семён перебил:

– А оказалось, решил лавку оседлать, да промахнулся, тут и завалился.

Все рассмеялись. Впервые смеялась и Ксения. Ей стало весело и от собственного сна, приняв его вещим, и как дед во сне вскочил на коня, а на самом деле оказался на полу и как отец пошутил над ним.

Бабка Фёкла, узнав от Ксении об её сне, про себя оценила: «Знает внучка, утонул Никита, но не принимает ту весть, не верит услышанному, надеется, вернётся Никита, вот и привиделась вода и их встреча. Всякий человек, если о чём часто думает, ему то и снится». А вслух сказала Ксении:

– Дай бог, окажется так, – и больше ни слова, не хотела бередить её душу, всё сердцу спокойней.

А меж этим воспоминанием разговор меж Мыльниковым и Ксенией продолжался.

– Ну и ну, служебному документу неверие проявляешь, – удивлялся назойливый ухажёр.

– Казённую бумагу супротив сердца неможно ставить.

– Ох, Ксения, к чему твои выдумки? Принять надо как есть, да скрепить бы души наши в церкви перед иконами.

– Что вы такое говорите, неможно супротив воли под венец – маета, а не жизнь сложится.

– Пройдёт, Ксения, твоё упрямство, поверь, пройдёт. Уважу, подожду немного, потом не обессудь… – чуть было не сорвался урядник пригрозить, да вовремя спохватился, иначе куда более обрёл бы девичью недоброжелательность.

– Извините меня, Степан Тарасович, работа ждёт.

– Работа работой, ты о себе, Ксения, подумай, – бросил Мыльников и покинул склад.

«Это ж надо так упрямиться, куражится под стать разве что боярыне, а сама – голытьба крестьянская. Не подобру, так согну по-иному, заставлю, знаю, как поступить с тобой, Ксения, – силою!..» – кипел Мыльников и острее желал ускорить воплощение своего недоброго замысла.

Всплыл в его памяти случай. Будучи на службе под Иркутском, Мыльникову довелось ехать верхом до одной деревни. А ехать следовало по просёлочной дороге, но поехал тропою, что вела напрямки. Август, тепло, кругом зелень, взявшая силу, воздух чист, наполнен ароматом листвы и цветов, слышны голоса лесных птах. Вдруг среди деревьев заметил девушку. Повернул коня, подъехал. Одета в сарафане, опрятна, на голове светлая косынка, в руках корзина, сама лицом привлекательная. Глянул сверху в корзину.

– Гляжу, половину корзины грибами наполнила, – не поздоровавшись, говорил Мыльников.

– Их ноне много, два дня дожди тёплые шли, вот и наросли, – смущалась незнакомка молодого наездника, да к тому же при офицерской форме.

– Как звать-то?

– Люба, – ещё более смутившись, назвала своё имя.

Мыльников соскочил с коня, привязал его к дереву.

– Вот уж мужу жаркое приготовишь.

– Незамужняя я, а бабушку свою накормлю и сама покушаю, вдвоём живём. – Робость девушки обозначилась в глазах и на щеках.

– Давай-ка, Любаша, я помогу корзину добрать.

– Что вы, господь с вами, сама управляюсь.

– Не отказывайся, не могу отказать себе в таком увлечении, страсть как люблю грибы собирать.

– Как желаете…

– Одна, и не боишься?

– А чего бояться, деревня недалече, а волки не водятся.

– Что верно, то верно, не водятся, – улыбался Мыльников, глядя на стройную фигуру Любы, её голубые глаза, алые губы и упругие груди, отчего приятная дрожь прошла по всему телу.

Мыльников приблизился к девушке, взял в левую руку корзину, правой стал перебирать грибы, они молоденькие, не червивые.

Огляделся кругом, вроде как ища взглядом грибы, на самом деле осматривал, нет ли кого в лесу, одна ли здесь эта девонька?

Ни души. Мыльников поставил корзину на землю. Взял за плечи девушку, та отняла от себя его руки:

– Руки-то не кладите на меня.

– Чего пугаешься? – снова взял её за плечи. – Дай глянуть на тебя внимательно. Может, замуж возьму, уж сильно мне понравилась, – самоуверенно произнёс стихийно появившийся ухажёр.

Красной краской взялась Люба, оторопела, не знает, как поступить, как освободиться, чуя недоброе.

Мыльников крепко обнял девушку, прижал к себе и повалил наземь. Люба как могла отталкивала от себя наглеца, хотела закричать, но голос сорвался, от испуга застрял в горле, да и «ухажёр» прикрыл её рот, прошипел:

– Будешь орать – задушу.

Силы как сразу пропали, обмякла и застонала от безвыходности, верхушки берёз закружились перед глазами, голубое небо от слёз оказалось завешенным туманом, стало серым, обрело бледный вид, горькая обида и гнетущая тяжесть заполнили душу, свет стал не мил.

Опомнилась Люба, когда незнакомец поправлял на себе форму, отряхивался. Вскочил на коня, смотрел на неё сверху, улыбался, довольный собой. Потом строго предупредил:

– Возникнет случай встретиться где, так ты меня на знаешь! Иначе шашкой пройдусь и хату бабкину спалю! Гляди у меня!

Дёрнул за узду, прихлопнул ногами бока коню – дал понять трогать и уехал не оборачиваясь. Сейчас Мыльников, вспомнив до деталей этот эпизод из своей жизни, ухмыльнулся, больше утвердившись в своих гнусных намерениях.