10 мая 1945 года

Кети Хойзерман была привлекательной молодой женщиной, высокой, стройной. Ухоженное лицо, красивые руки, модное синее пальто, дорогие туфли на невысоком каблуке – всё говорило о том, что ей сопутствовал достаток. Выглядела она испуганной. Увидев доктора Брука, бросилась к нему, обняла и заплакала. Старый доктор гладил её по голове, успокаивал:

– Кетхен, русские офицеры ничего дурного тебе не сделают. Им нужна твоя помощь.

Савельев поблагодарил Брука и приказал старшине Кулешову проводить доктора. Хойзерман вновь взволновалась. Она отошла подальше, к дальнему окну, и затравленно наблюдала за офицерами.

– Фрейлейн Хойзерман, – через переводчика обратился к ней Савельев, – вы работали у профессора Блашке?

– Да, с тридцать седьмого года.

– Почему вы не уехали с профессором в Берхтесгаден?

– В середине апреля я получила письмо от своего жениха. Он унтер-офицер, фельдшер, служил тогда или в Норвегии, или в Дании. Он писал, что война скоро закончится, и мы встретимся. Как я могла уехать? Мы бы тогда не нашли друг друга.

– В этом кабинете вы с профессором лечили Гитлера и Еву Браун?

Хойзерман успокоилась, села в большое кожаное кресло. Напротив неё устроились в таких же креслах офицеры.

– Да, все наиболее сложные операции мы проводили здесь. Кабинет в рейхсканцелярии был менее удобен и не имел всех необходимых инструментов.

– В этом кабинете имеется история болезни Гитлера и Евы Браун? – со слабой надеждой спросил Савельев.

– Конечно. Сейчас поищу, – она легко поднялась, открыла металлический шкаф с картотекой и, быстро перебрав множество карточек, вынула из коробки два формуляра, передала их Савельеву.

Затаив дыхание, подполковник полистал достаточно пухлые истории болезни, но не обнаружил в них рентгеновских снимков.

– Скажите, фрейлейн, а где хранились рентгеновские снимки?

Кети Хойзерман на минуту задумалась.

– Недавно господину Гитлеру изготовили новые коронки, – медленно говорила она, что-то вспоминая, – но надеть их не успели. Может быть, снимки находятся в рейхсканцелярии. Да, видимо там, в стоматологическом кабинете.

Савельев поднялся, дал знак переводчику собираться и как можно мягче сказал Хойзерман:

– Фрейлейн, нам с вами придётся проехать в рейхсканцелярию. – Он указал на дверь.

Ехали по разбитой Вильгельмштрассе вдоль старого здания рейхсканцелярии, повернули направо, на Фоссштрассе, остановились невдалеке от центрального входа в новую рейхсканцелярию. Там, в бомбоубежище, под Мраморной галереей и огромным холлом, по словам Хойзерман, находился стоматологический кабинет. Часовой в форме пограничника категорически отказался впускать в здание, потребовав специальный пропуск. Савельеву некогда было заниматься получением пропуска. Он поднёс к лицу солдата служебное удостоверение и сказал с наигранной угрозой:

– Боец! Если ты немедленно не пропустишь старшего офицера военной контрразведки Смерш и сопровождающих его лиц, мы тебя арестуем. Трибунал тебе обеспечен.

Боец сдался. Встал по стойке «смирно», отвернул лицо в сторону от офицеров, будто и не замечая их вовсе.

В бункере электричество отключили. Два маленьких фонарика позволяли осторожно, шаг за шагом, двигаться по мрачным и сырым лабиринтам вслед за Кети Хойзерман. Вошли в узкое помещение, в котором стояло зубоврачебное кресло, стул, стол, тумбочка, металлический шкаф. Савельев и Хойзерман стали искать в столе, в шкафу с картотекой, в тумбочке. Наконец, Хойзерман вскрикнула:

– Нашла! Вот они. Слава богу!

Она выложила на стол плотный пакет, достала из него рентгеновские снимки и две золотые коронки. Савельев устало опустился в зубоврачебное кресло, закрыл глаза. «Только бы всё сошлось, – подумал он, – только бы склеилось». Кто-то потрепал его по плечу. Он открыл глаза. Хойзерман и Иванов склонились над ним. Иванов с тревогой в голосе спросил:

– Товарищ подполковник, вам не плохо?

Савельев поднялся, одёрнул китель, поправил портупею и кобуру.

– Мне очень хорошо, лейтенант, мне просто очень хорошо. Пошли наверх.

Они услышали шаги, гулко отдававшиеся в пустых коридорах фюрербункера. Кто-то с фонариками шёл им навстречу.

– Стоять! – услышали они резкую команду. – Выключить фонарики!

К ним подошла группа военных во главе с майором НКВД. Несколько бойцов встали за его спиной и направили автоматы в сторону контрразведчиков. Мощный свет американских штурмовых фонарей слепил глаза.

– Предъявите документы! Оружие медленно положите на пол, – командовал майор.

Савельев поднял правую руку, давая понять Иванову, чтобы тот не предпринимал никаких действий.

– Товарищ майор, представьтесь, пожалуйста, – корректно попросил он.

– Дежурный районного отдела НКВД центрального сектора Берлина майор Попелюшко. Предъявите документы, – повторил майор.

Савельев протянул ему своё удостоверение.

– Я являюсь заместителем начальника оперативно-розыскной группы управления военной контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта. Начальник группы – полковник Грабин. Я был здесь 2 мая во время штурма. Но, как понимаете, в той суматохе и в последующей неразберихе мы многое упустили и потеряли. Сейчас приходится навёрстывать.

Майор вернул удостоверение и более дружелюбно спросил:

– Кто это с вами, товарищ подполковник?

– Младший лейтенант Иванов, военный переводчик, и опознаватель Кети Хойзерман.

– Вы, действительно, товарищ подполковник, рейхсканцелярию брали? – с уважением воскликнул майор, бесцеремонно оглядывая снизу вверх Хойзерман. – Самого Гитлера не видели? Говорят, сбежал он? Ну, чудеса! Кого только не встретишь. Представляете, к нам в отдел 7 мая доставили из района Шпандау семнадцатилетнего паренька, гитлерюгендовца. Оказывается, 29 апреля ему и ещё одному мальчишке из гитлерюгенда сами Борман и генерал Кребс здесь, в рейхсканцелярии, вручили по секретному пакету и велели прорываться к генералу Венку в Дрезден. Этот парень никакого Венка, конечно, не нашёл, а прямёхонько отправился в Шпандау к своему дяде. Тот же посоветовал, когда прекратятся бои в городе, сдать пакет русским. Парень так и поступил. А в пакете, знаете, что было? – Майор важно подбоченился. – Письмо Бормана и Кребса генералу Венку, в котором ему было велено во что бы то ни стало прорваться в Берлин, обеспечив тем самым возможность начать переговоры с американцами о сдаче им Берлина. Вот так! – Майор сделал самодовольную мину, показывая, что, мол, и он не лыком шит, тоже причастен к некоторым тайнам. – Придётся нам с вами, товарищ подполковник, мемуары писать. А немка хороша! Ладно, пошли наверх.

На улице они попрощались с майором. По пути к машине Хойзерман вдруг остановилась и спросила:

– Господин подполковник, я свободна? Я могу идти домой? Здесь близко. Я пройдусь пешком.

Савельев закурил, поглядел на небо. Дождь прекратился. В разрывах туч заиграли солнечные лучи. Создавалось впечатление, что разрушенный и совершенно безлюдный правительственный квартал, накрытый плотным слоем серых облаков с пробивавшимся по краям светом, представлял собой огромный котёл. В нём, в тёмном замкнутом пространстве, варилось что-то неизведанное, фантастическое. Здесь не было живых деревьев, не летали птицы. Здесь как будто поселилась сама смерть.

– Фрейлейн Хойзерман, нам необходимо выполнить некоторые формальности. Вы должны поехать с нами и дать показания о вашей работе с профессором Блашке, – Савельев старался говорить так, чтобы успокоить Хойзерман, которую вновь охватил страх.

Она нервно теребила в руках снятую с головы косынку, кусала губы.

– Куда надо ехать? – спросила она.

– Наш штаб располагается в Берлин-Бухе.

– Это очень далеко! – она повысила голос. – Как я доберусь обратно?

– Вы не должны волноваться. Мой шофёр отвезет вас домой.

Перед тем как сесть в машину, Савельев приказал переводчику:

– Ты, Ваня, по дороге говори с ней.

– О чём, товарищ подполковник? – удивился лейтенант.

– О чём угодно. О погоде, о природе. Смотри, чтобы рта не закрывал.

Грабин, увидев вошедшего и улыбавшегося Савельева, встал из-за стола и нетерпеливо спросил:

– Ну, не тяни.

– Нашли, товарищ полковник. Всё нашли. И историю болезни, и рентгеновские снимки, и новые, недавно изготовленные мосты. Кети Хойзерман нашли. Я её доставил к нам. Она обедает.