5 мая 1945 года

Кулешов гнал машину на юго-восток, к Фюрстенвальде, куда временно передислоцировали госпиталь для военнопленных. Окраины Берлина были меньше разрушены. Здесь тянулись улицы одно и двухэтажных домов с цветущими садами. Во дворах, обнесённых металлической сеткой, возились немцы. Рабочие колонны военнопленных засыпали воронки и вырытые повсеместно траншеи кирпичным боем, осколками бетона, стекла.

Кулешов, поправив зеркало заднего обзора, улыбнулся, крякнул и спросил разрешения закурить.

– Товарищ майор, – выдохнув дым и хитро прищурившись, обратился он к командиру, – я вот давно хотел у вас спросить. От чего это так получается: фрицы нами побиты, значит, армия наша сильнее оказалась. Значит, промышленность наша мощнее, сельское хозяйство тоже. Понятно, что и природа наша богаче, и людей у нас больше. А поглядишь кругом и диву даёшься. Дороги у них не в пример нашим. Да и дорог то у нас путёвых нет нигде, одни направления. А города у них какие! Про деревни я и не говорю. За наши просто стыдно. Люди справно одеты и обуты. На бабку сзади поглядишь и не поймешь, то ли молодуха идёт, то ли фрау какая на свидание торопится. Вот я в толк и не возьму, отчего Германия, воевавшая пять с половиной лет, живет лучше нас?

Савельев тоже закурил. По его лицу, только что выражавшему умиротворение, пробежала тень.

– Ты, Кулешов, с кем-нибудь ещё об этом говорил?

– Да вы, что, товарищ майор? Что же я, без понятий, что ли? – старший сержант нервно заёрзал и испуганно поглядел на командира.

– Запомни, Кулешов, раз и навсегда. Никогда никому и нигде не задавай этот вопрос. Если жить хочешь. Если тебе дорога хоть на капельку судьба твоих родных и товарищей. И наша с ней в том числе, – майор показал большим пальцем левой руки назад, в сторону Сизовой.

Кулешов насупился, съёжился и как будто ещё ниже вдавился в сиденье.

– Понятливый я, товарищ майор, не беспокойтесь. Да чёрт с ними, с этими фрицами. Вы вот лучше скажите, когда демобилизация? Когда домой-то?

– Этого я не знаю. Думаю, нам с тобой ещё придется какое-то время поработать здесь.

Кулешов снова выпрямился и, веселей поглядев на Савельева, перешёл к другой теме.

– А мне чего-то кажется, что жизнь наша послевоенная более счастливой будет, радостней. Вот есть у меня такое предчувствие. Как вы думаете, товарищ майор?

– Это у кого как, друг мой любезный, – задумчиво произнес Савельев.

– Это вы про себя, что ли, товарищ майор? Да не волнуйтесь, найдут этого Гитлера проклятого с бабой его. – Он осёкся и повернулся назад к Сизовой: – Извиняюсь, конечно. Сдался всем этот Гитлер. Помер он или сбежал куда, кому от этого легче. Германию всё равно разгромили. Или кто думает, что если Гитлер сбежал, он опять со своими фашистами попрёт? Это вряд ли. Пусть спросят любого немца, надо им это? Поглядите, какое разорение и на их землю война принесла. Полагаю я, товарищ майор, немец так наелся своими войнами, что его веками ни в какую заваруху не затащишь.

Ближе к Фюрстенвальде движение оживилось. Появились гружённые дровами и скарбом конные повозки. Брели группы немцев с лопатами и граблями. У опрятных домов играла детвора. На верёвках сушилось белье. Кое-где попадались куры, усердно раскапывающие лапами влажную землю. Жизнь потихоньку вступала в свои права. Медленно, неуверенно, с оглядкой, но неминуемо входила в каждый немецкий дом, в каждую семью, неся с собой надежду на мир, повседневный покой, труд и сытость.

В город въехали в сумерках. Было около семи вечера. Перед въездом на контрольно-пропускном пункте у них проверили документы, и рослый лейтенант-пограничник из частей НКВД охраны тыла действующей армии, поглядывая на Сизову, с уважением откозырял им вслед. В госпитале к ним подошёл капитан НКВД в новом кителе с медалью «За боевые заслуги» и попросил документы. Савельев вместе с удостоверением протянул ему приказ генерал-лейтенанта Вадиса. Капитан внимательно прочитал, вернул документы и спросил:

– Товарищ майор, вы его будете забирать или здесь поработаете?

Савельев одёрнул гимнастерку, поправил кобуру на поясе и задал встречный вопрос:

– А почему вы спрашиваете?

Капитан по-доброму улыбнулся и вежливо ответил:

– Он тяжело ранен. Самочувствие ниже среднего. Нетранспортабельный он, товарищ майор.

– Поглядим-увидим.