4 мая 1945 года

Савельев нашёл подполковника Кирпиченко на первом этаже полуразрушенного двухэтажного особняка, входившего в комплекс правительственных зданий на Вильгельмштрассе. В фойе столпотворение. Советские, американские, британские, французские военные фоторепортёры, освещая довольно тёмное помещение вспышками фотокамер, толкали друг друга, двигаясь вокруг чего-то большого, лежавшего на полу. Кирпиченко, облачённый в китель со всеми наградами, давал интервью журналистам. Он явно страдал. Как только подполковник увидел приближавшегося Савельева, радостно помахал ему рукой и, бесцеремонно прервав беседу с журналистами, направился навстречу майору.

– Саня! Здорово. Ну, где тебя черти носят!

– В госпитале для военнопленных был.

Кирпиченко, не слушая Савельева, взял его за рукав гимнастерки и, еще возбуждённый, потащил вглубь коридора.

– Осечка, понимаешь, у нас тут вышла. Мои бойцы обнаружили сегодня труп мужика. Ну, точно Гитлер. Пока его тащили к машине, проходивший мимо начштаба стрелкового полка увидел, обрадовался и тут же доложил комдиву. Тот – в штаб корпуса, а штабные проболтались журналистам. Через два часа вся эта орава приехала.

Офицеры заметили, что корреспонденты их обнаружили, и гурьбой направляются к ним. Кирпиченко, словно затравленный зверь, увлекая Савельева за собой, быстро удалился в боковую дверь, на ходу приказав бойцу охраны:

– Никого не пускать.

– Так это Гитлер или не Гитлер? – еле сдерживая улыбку, спросил Савельев.

– Это не Гитлер, Саша. Слава богу, что мы вчера в лазарете рейхсканцелярии задержали эсэсовца Хабермана, входившего в личную охрану Гитлера. В штатское был одет, гад. И ещё двух сестёр лазарета. Так вот они все втроём утверждают, что это некто Густав Велер. Он в сороковом году вместе с ещё пятерыми двойниками Гитлера был взят на службу в гестапо в интересах обеспечения безопасности фюрера. Однако Велер пил по чёрному и стал болтать лишнее. Вначале его гестаповцы пытались приструнить, а затем просто упрятали в психушку. Когда наши войска вошли в Берлин, он оттуда сбежал и продолжал шляться по городу, призывая граждан дать отпор Красной армии. Похоже, его кто-то из немцев и шлёпнул. Мои ребята побывали у него на квартире в Гатове и нашли его паспорт и историю болезни, которую он выкрал в психиатрической лечебнице. Рапорт Грабину я уже отправил. Как у тебя дела?

– В госпитале находится личный пилот Гитлера. У него тяжёлое ранение в ногу. Показания я начал снимать, но до конца не успел. По всей видимости, он входил в ту группу высших чинов, которая прорвалась из рейхсканцелярии. Его бы надо за нами оставить.

– Как это сделать, скажи мне? Район не нашей армии. Да наверняка его уже оформили или сегодня оформят за хозяйством ГУПВИ НКВД. Ты вот что. Постарайся аккуратненько с ним ещё поработать. Покачай его. Да допроси-ка еще раз Хабермана и медсестёр из лазарета фюрербункера.

Унтерштурмфюрер СС Эрих Хаберман, входивший, как и ранее допрошенный Менгесхаузен, в подразделение личной охраны фюрера, подчинявшееся непосредственно группенфюреру СС Раттенхуберу, ничего нового о Гитлере не сказал. Он знал о его смерти со слов своих товарищей, в том числе того же Менгесхаузена, адъютанта Гитлера Гюнше и Раттенхубера. Однако Хаберман сообщил, что первого мая у одной из сестёр лазарета он видел медальон матери фюрера и золотой партийный значок Гитлера.

Допрашиваемая чуть позже Элизабета Линдхорст оказалась той самой медсестрой. Она ничего не скрывала. Выложила на стол перед Савельевым завёрнутые в носовой платок медальон, партийный значок, золотые карманные часы Гитлера, его Железный крест 1914 года и серебряный значок за ранение в виде овального щита, обрамлённого лавровыми ветвями, в центре которого располагались скрещенные мечи и наложенная на них германская каска. Савельев спросил испуганную, болезненного вида женщину:

– Откуда у вас эти вещи? Вам их вручил Гитлер? Когда и при каких обстоятельствах?

– Нет, что вы, господин майор. Первого мая я проходила мимо апартаментов фюрера и увидела у входной двери группенфюрера СС Раттенхубера, о чём-то взволнованно разговаривавшего с доктором Хаазе и рейхсляйтером Борманом. Из кабинета вышел рейхсминистр Геббельс с небольшой коробкой. Увидев меня, он попросил остановиться и сказал:

– Фрау Линдхорст. Фюрер покинул нас. Необходимо сохранить память о нём, – он вынул из коробки эти вещи и показал всем стоящим рядом. – Нам это сделать, скорее всего, не удастся. Прошу вас, возьмите и сохраните.

– Я взяла и ушла. А что с этими вещами делать, я не знала.

– Вы хотите сказать, что будь в тот момент на вашем месте другой человек, Геббельс передал бы ему коробку?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, господин майор. Я просто ничего не знаю.

Другая задержанная медсестра Эрна Флегель дословно повторила показания Линдхорст, подтвердив факт смерти Гитлера и Евы Браун. Допрошённые вслед за ней служащие из персонала рейхсканцелярии в один голос утверждали о гибели Гитлера 30 апреля. Распахнулась дверь, и старшина Кухаренко с порога выкрикнул:

– Товарищ майор! Нашли его, биса! Бегом, побачим!

Кирпиченко с Савельевым побежали за старшиной. По длинным коридорам имперской канцелярии, переходам, спускам и подъёмам фюрербункера, многие из которых были серьёзно повреждены артиллерийским огнём, они, наконец, добрались до уже известной им двери в сад имперской канцелярии. Во дворе было светло и свежо. Там стояли рядовые Олейник, Сероух и Чураков из взвода отдела контрразведки Смерш 79-го стрелкового корпуса вместе со своим командиром старшим лейтенантом Панасовым. Увидев свое непосредственное начальство в лице подполковника Кирпиченко и хорошо им знакомого майора Савельева, все подтянулись. Подполковник кивнул в сторону Панасова:

– Докладывай.

– Товарищ подполковник! – Старший лейтенант пытался перекричать противно воющий ветер. – Мы с бойцами выполняли ваш приказ по сбору документов, находящихся в рейхсканцелярии и в бункере Гитлера.

– Короче, Панасов, я свой приказ помню, – оборвал его Кирпиченко.

– Извините, товарищ подполковник. Так вот, когда ящики закончились, мы с бойцами пошли во двор. Тут Чураков и говорит…

– Чураков, продолжай. – Подполковник впился глазами в невысокого роста щуплого солдата, стоявшего по стойке «смирно» и державшего у ноги лопату.

– Я, товарищ подполковник, сразу обратил внимание на эту воронку, – он указал рукой на неглубокую воронку от бомбы в метре от входной двери, – земля в ней мне показалась уж больно рыхлой и мягкой, будто кто в ней ковырялся лопатой. Смотрю, в ней фаустпатрон неиспользованный валяется, да ещё что-то торчит вроде конца серого байкового одеяла, какими фрицевские офицеры укрываются. Я с разрешения товарища старшего лейтенанта взял у сапёров лопату и спрыгнул в воронку, вынул фаустпатрон. А там, понимаете, такое дело… Ну, в общем, перепугался я. Спрыгнул-то я на что-то мягкое. Начали мы с Олейником и Сероухом раскапывать, а земли сверху чуточку всего. А под ней обгоревшее серое одеяло. Развернули мы его и ахнули. В воронке полуобгоревшие трупы мужчины и женщины, – солдат замолчал и вопросительно посмотрел на своего командира.

Продолжил Панасов:

– Мы вытащили эти трупы и решили перекопать воронку. В ней обнаружили трупы двух собак, овчарки и щенка.

Кирпиченко, выслушав доклады, спросил:

– Где останки людей?

– За дверью, на лестничном переходе.

Предваряя возможный вопрос командира, старший лейтенант Панасов продолжил:

– Трупы собак там же.

– Молодцы. Дерябин, – Кирпиченко обратился к подошедшему чуть позже капитану, своему помощнику, – трупы людей, а также собак отправить в отдел. Установить усиленную охрану. Никого к ним не допускать до моего или полковника Грабина распоряжения. Составить вместе с Панасовым акты об обнаружении трупов людей и собак. Приказ понятен?

– Так точно, товарищ подполковник, – откозырял Дерябин. – А если журналисты явятся? Что тогда делать?

Кирпиченко поморщился, неспешно закурил и обратился к Панасову:

– Старшой, выполняй приказ. Собирайте документы. Бойцов своих, если подтвердится, что это Гитлер и Браун, представишь к медали «За отвагу». Нет, Чуракова к «Красной Звезде». Свободны.

Когда Панасов с бойцами ушли, Кирпиченко смерил Дерябина с ног до головы взглядом прищуренных глаз и спросил:

– Капитан. Мы с тобой сколько вместе?

– Два года, товарищ подполковник.

– За это время обезьяну можно научить при подчинённых не задавать глупых вопросов. А ты вроде помощник начальника отдела контрразведки корпуса? Дополнительные вопросы есть?

– Никак нет. Разрешите идти?

Кирпиченко с Савельевым, внимательно осмотрев обгоревшие трупы людей, обратили внимание на сохранившиеся фрагменты шерстяных брюк тёмного, почти черного цвета и кремового цвета мундира. На одеяле под трупами они обнаружили золотую запонку со свастикой, покрытую эмалью вишнёвого цвета, и маленькую заколку для волос, выполненную в виде головы крокодила из золота или позолоченного серебра. Составили акт об обнаружении, который подписали Кирпиченко, Савельев, бойцы взвода охраны и старшина Кухаренко.

Подполковник, сидя на корточках рядом с обгоревшими трупами, сказал:

– Ну, Саня, начинается самое гадкое время в нашей с тобой жизни. Уж ты мне поверь, – он встал, выпрямился, устало потянулся и продолжил: – Если это Гитлер и Браун, Берия нам житья не даст. Его ребята дело у нас заберут и будут доказывать, что Гитлер – это не Гитлер, а Браун – не Браун. А настоящие Гитлер и Браун, конечно, сбежали. А мы, как бараны попались на удочку, заброшенную СД и гестапо. А, возможно, и не поддались, а непосредственно участвовали в организации бегства. Ведь рейхсканцелярия находится в зоне ответственности 79-го корпуса родной ударной армии, а значит нашей с тобой ответственности. Ладно, не горюй, – он похлопал Савельева по плечу и тяжело вздохнул, – пошли звонить Грабину.