Отсутствие регулярных отпусков являлось вечной проблемой для меня и моей семьи. Я намертво был привязан к планам фюрера. Но вот в июле тридцать пятого, четыре месяца спустя после кончины Доррис, фюрер предложил вместе с ним отдохнуть десять дней в Хайлигендамме, популярном курорте на Варнемюнде, балтийском побережье Мекленбурга. Однажды вечером за чашкой чая фюрер разложил передо мной карту Мекленбурга и обвел карандашом точку.

– Баур, вот идеальное место для отдыха! Только представь себе: покой, тишина, запах хвои и моря, сосновые рощи, луга, целебный морской воздух. И главное – никуда не надо торопиться. Ну, как? Летим?

Увидев мою растерянность и нерешительность, он сказал:

– Ну, Баур, хватит щёки надувать. Берите дочку – и поехали.

Я взял с собой Инге, и утром пятого июля вместе с фюрером и вечно мрачным Шаубом на «Ju-52» мы вылетели в сторону Ростока. Погода стояла изумительная. Безоблачное, прозрачной голубизны небо, полное безветрие и яркое июльское солнце.

Мы приземлились на военном аэродроме близ Ростока. Пока фюрер беседовал со встречавшими его гауляйтером Мекленбурга Фридрихом Гильдебрандтом и заместителем начальника береговой охраны контр-адмиралом Вернером Грассманом, а Шауб с эсэсовцами грузили наш багаж в поданный автотранспорт, мы с дочкой осматривали самолёт после полёта, проверяли шасси. Инге светилась от счастья: впервые в жизни она вместе с отцом летала на самолётах, беседовала с фюрером, проверяла папин самолёт, и вот сейчас отправится на море!

Вся команда разместилась в двух кабриолетах «мерседес» и отправилась на запад, в сторону Бад Доберана. Какое же это счастье мчаться вдоль моря, вдыхать пахнущий йодом и водорослями морской запах, наслаждаться видами песчаных дюн, сосновых лесов, причудливых вилл, прячущихся на опушках этих лесов!

Нас встречал Зеп Дитрих. После того как директор курорта увёл фюрера в отведённую для него виллу, Зеп проводил нас с дочерью в чудесный деревянный коттедж. Мы договорились встретиться с ним вечером в ресторане. Но было видно, ему очень хотелось поболтать со мной. Зеп поведал, что здесь отдыхают Гесс с семьей, Генрих Гофман с целым выводком своих фотомоделей, ряд высокопоставленных чиновников рейха, генералов и адмиралов.

– Вчера уехал Ганфштенгль. Ты в курсе, Ганс, что его покинула жена и вернулась в США?

Да, я был в курсе. Две недели назад мы встретились с Эрнстом в Берлине, он был в состоянии крайнего возбуждения и затащил меня в самый заштатный ресторанчик, как он выразился, «подальше от глаз и ушей Гиммлера». Об этой встрече и проблемах, обрушившихся на Ганфштенгля, я расскажу отдельно. Зеп Дитрих увлечённо продолжал:

– Не завидую я Пуци. Он, похоже, крепко насолил Розенбергу, Отто Дитриху и Геббельсу, слив иностранным журналистам свои версии «Ночи длинных ножей» и гибели австрийского канцлера Дольфуса. Думаю, не понравились фюреру и его встречи со старыми партийными товарищами Дрекслером и Эссером. Знаешь, Ганс, как я тебя уважаю? Богом молю, никому ни слова о том, что сейчас скажу, – он быстро оглянулся по сторонам. – Гиммлер приказал установить за Ганфштенглем наружку. Сам понимаешь, без указания, – Зеп ткнул указательным пальцем в потолок, – следить за начальником отдела иностранной прессы рейхсминистерства пропаганды не позволено никому, даже рейхсфюреру СС. Ладно, не буду тебя грузить негативом. Давай, отдыхай, вечером встретимся, – Дитрих похлопал меня по плечу и удалился.

Мы с Инге перекусили в кафе курорта отличными сосисками с картофелем и отправились на пляж. Хотя погода стояла чудесная и июльское солнце работало исправно, накалив чистый песок до состояния, когда в нём вполне можно было варить турецкий кофе, балтийская вода бодрила своей стабильной температурой в 18° по Цельсию. Но нам было всё равно. Мы долго бегали по мелководью, стремясь согреться, дурачились, плавали, ныряли и, упав в изнеможении на лежаки, загорали и болтали.

Вечером в ресторане собрались старые друзья и самые близкие соратники фюрера: Зеп Дитрих, Генрих Гофман и я. После первой рюмки Гофман развернул нам свой план гулянья: после водки обязательно последует ром с фруктами, а уж только затем – французский коньяк со швейцарским шоколадом, кофе и гаванскими сигарами. Зеп, рассмеявшись, спросил:

– А тебя, дорогой Генрих, хватит на сегодня? Не оконфузишься?

– Помолчал бы ты, Зеп. Я тебя, обормота, на семь лет старше, здоровье уже не то. Но сегодня надо держаться. Скоро придут мои цыпочки, фотомодели моего ателье. Ты, Ганс, человек отныне свободный, смотри, не подкачай. Выбери себе красотку по фкусу.

Мы расправились под водку с копчёным угрём и только налили по первой коньку, в ресторан вошла группа молодых красивых, в элегантных нарядах женщин, распространявших тонкий аромат французской парфюмерии. Гофман с трудом оторвал от стула свой зад и, неуверенно держа равновесие, заявил:

– Господа, позвольте представить лучших красавиц Баварии! Нет, пардон, Германии! Милочки, прошу вас, представьтесь лично каждому из этих господ – моих лучших друзей, а то мне что-то стоять трудновато, будто земля под ногами ходуном ходит.

Я не был пьян и вполне мог оценить достоинства моделей студии Гофмана. Все были красавицами. Но особенно мне понравилась одна, среднего роста, с отличной фигурой, лебединой шеей и развитой грудью. Прекрасная головка с аккуратной стрижкой густых вьющихся русых волос, маленький тонкий нос, полные, чувственные губы и большие голубые глаза, излучавшие доброту и кротость, – буквально ошеломили меня… Видимо, она почувствовала моё состояние. Глядя в мои глаза, она подошла и села за стол рядом со мной.

– Мария. Мария Пооль, – представилась она.

Я встал, щёлкнул каблуками и ответил:

– Штурмбаннфюрер СС и майор полиции Баур. Ганс Баур. Личный пилот фюрера.

Зеп Дитрих расхохотался и прокричал:

– Ганс, дружище, ты ошибаешься. Оберштурмбаннфюрер СС и подполковник полиции! Прости, но я, негодный, забыл тебе вручить приказ рейхсфюрера СС о производстве тебя в новый чин. Пью здоровье моего друга, лучшего пилота Германии Ганса Баура! Прозит!

– Я много о вас слышала хорошего, – сказала Мария, – от господина Гофмана, – сделала многозначительную паузу, – и от Евы Браун.

Увидев удивление на моём лице, продолжила с наигранной ревностью:

– Да-да, господин Баур, и от Евы тоже.

– Этого не может быть. Я и знаком-то с ней шапочно. Один раз в студии Гофмана говорили минуту, пару раз на аэродроме в Мюнхене, когда она провожала фюрера в Берлин.

– Вот видите, Ганс, – ничего, если я буду вас так называть? Вот, видите, какое сокрушительное впечатление вы производите на женщин. – Её глаза излучали игривое лукавство. Своим видом, запахом свежести, бархатным голосом она всё больше притягивала меня.

– Мария, пойдёмте погуляем по морю. Если, конечно, для вас это незатруднительно?

Мы гуляли с ней по пляжу до рассвета. Она умудрилась заставить меня рассказать про всю мою жизнь, про войну и авиацию, про семью и Доррис, про службу у фюрера, не сказав о себе почти ничего. И только перед самым расставанием она поведала, что родилась в католической семье в Герстхофене, близ Аугсбурга, отец продолжает служить органистом в церкви Святого Якова и преподаёт в музыкальной школе, что она – единственный ребёнок в семье и копия своей матери.

Перед окончанием отпуска я познакомил Марию с Инге. А накануне отлёта в Берлин фюрер взял меня под руку и повёл прогуляться по липовой аллее.

– Баур, мне показали эту девушку. Она прекрасна. Думаю, тебе следует хорошенько подумать о своём и её будущем. Такие девушки долго одинокими не остаются. Готов быть шафером на вашей свадьбе.

И ведь стал же!