Как я уже говорил, ни ставший рейхсминистром авиации Геринг, ни Мильх, назначенный статс-секретарём и заместителем министра, так и не смогли (или не захотели) определиться с моим статусом и найти мне место во вновь создаваемых военно-воздушных силах. Целый год и Гитлер не знал, где бы найти пристанище моей должности личного пилота рейхсканцлера Германии и фюрера немецкого народа. Он и слышать не хотел о том, чтобы подчинить меня Герингу. Наконец, в январе тридцать четвёртого он принял решение о создании особой авиационной эскадрильи, предназначенной для обслуживания только высшего руководства страны. Специальным указом рейхсканцлера на должность командира этой авиаэскадрильи в звании майора авиации был назначен я.

Между тем, юридически моё положение так и не было прояснено. Я ведь не числился в штате возрождаемых люфтваффе, был также уволен из «Люфтганзы», следовательно, не мог получать ни там, ни там денежного содержания. Гитлер как-то заявил в присутствии Ламмерса, Гесса, Гиммлера, что Баур – человек военный, старый солдат, и заниматься всякой канцелярщиной ему не с руки. Он приказал Гиммлеру зачислить меня в СС, куда на баланс передать и всю технику с личным составом моей эскадрильи.

Такой поворот событий устроил многих. Гитлер, таким образом, сохранил надо мной единоличное руководство, оградив меня и моих людей от поползновения Геринга. Гиммлер был удовлетворён тем, что в СС появилась возможность развивать авиацию, неподчинённую Герингу. Да и в целом Гиммлер, побаивавшийся Геринга, был очень доволен, что всесильному заместителю фюрера по партии утёрли нос, и сделал это сам Гитлер. Для меня сохранялась относительная свобода в выборе кадровых и технических решений при единоличном подчинении фюреру.

Вскоре приказом Гиммлера мне было присвоено специальное звание штурмбаннфюрера СС и майора полиции, а все мои люди зачислялись в СС с соответствующими их должности званиями. Нас переодели в чёрную форму СС, которой я искренне гордился.

Финансовые, кадровые и технические вопросы были решены, и я, наконец, приступил к формированию эскадрильи. Я подписал с концерном Юнкерса контракт о приобретении шести пассажирских «Ju-52», надёжных и испытанных машин, поставленных уже к лету тридцать четвертого года. Вскоре мы получили шесть самолётов «Шторьх» и два «Зибель», маленьких, но очень прочных машин, предназначенных для доставки спецпочты и курьеров фюрера и правительства, а также для обслуживания высших должностных лиц. В распоряжении Гитлера всегда находились три «Ju-52». Личные самолёты указом фюрера предназначались также Герингу и Гессу. Вскоре этот список пополнился рейхсминистром пропаганды Геббельсом, рейхсфюрером СС Гиммлером, генералом Кейтелем и адмиралом Редером.

Надо сказать, с образованием специальной авиаэскадрильи у меня практически не осталось свободного времени. Мне приходилось отбирать лучших пилотов, бортинженеров и техников в «Люфтганзе», по всей Германии отыскивать самый квалифицированный инженерно-технический персонал по наземному обслуживанию и ремонту машин, обучать людей, налаживать график их посменной работы, добиваться создания им комфортных условий жизни и труда, достойной зарплаты. Попасть к нам в авиаотряд было непросто. Кандидаты и все их родственники проходили тщательную проверку в полиции, а затем, после образования гестапо, в этом серьёзном учреждении.

На всех аэродромах, где базировались или приземлялись машины моей эскадрильи, наладили очень тщательную систему безопасности. С тридцать восьмого года охрану перепоручили подразделениям СС со специально натренированными собаками. Ни один человек, включая охранников, не имел доступа ни в один самолёт без моего личного письменного разрешения и без командира экипажа.

С 1 сентября тридцать девятого года, со времени начала войны, все полёты с фюрером сопровождались дополнительными мерами безопасности. На борт моего самолёта принималась группа специально подготовленных и хорошо вооружённых офицеров СД в составе 4–5 человек. Кроме того, нас сопровождали ещё три самолёта с отрядом личной охраны фюрера.

В начале апреля тридцать четвертого после непродолжительного улучшения у Доррис начался новый кризис болезни, затяжной и, как оказалось, последний. В известной степени виновником ухудшения, как считала Доррис, был я. Когда я однажды вернулся домой в новой форме офицера СС, Доррис упала в обморок и двое суток находилась в бессознательном состоянии.

День за днём Доррис медленно угасала. Она практически не вставала с постели, никого, кроме дочери, не узнавала. Её лицо заострилось, а кожа постепенно приобрела пепельный оттенок. Брат Доррис и врачи, приезжавшие с ним из Берлина, утверждали, что её дни сочтены, коллапс может наступить в любую минуту.