В сентябре тридцать третьего Доррис стало лучше. Настолько, что она буквально на глазах стала оживать, на лице появился румянец, голос зазвенел с прежней мелодичностью. Мы возобновили с ней продолжительные прогулки по берегам озера, а затем каждый раз удлинявшиеся вылазки в Мюнхен, во время которых гуляли по нашим любимым местам, посещали магазины.

В тот счастливый сентябрь я налетал миллион километров. Выходило, по экватору я облетел земной шар двадцать пять раз. Вновь начались многочисленные поздравления и посыпались подарки. «Люфтганза» одарила меня баснословной премией и специальным золотым нагрудным знаком фирмы в виде стрелки компаса. Фирма Юнкерса вручила карманный «Брегет» из массивного золота.

На банкете, устроенном в мою честь, мы пили шампанское, много танцевали с Доррис, с удовольствием общались с парой Ганфштенглей. Он сыпал анекдотами и забавными историями о фюрере, Геринге, лидерах НСДАП, дипломатах и зарубежных журналистах. Мы от всей души смеялись, но я успевал поглядывать по сторонам и замечать, как люди Гиммлера, оставленные им в ресторане, поближе подсаживались к веселившимся и уже изрядно подвыпившим гостям, внимательно прислушиваясь к разговорам. Ганфштенгль тоже заметил агентов. Он обнял меня за плечи и с улыбкой заметил:

– Это Германия, Баур. Это – немцы с их неистребимым природным свойством пить, есть за чужой счёт и тут же стучать на хозяина, друга, коллегу, партнёра. Авось что перепадёт с барского плеча. Не нация, а сама святость.

Доррис очень любила фотографировать и фотографироваться. Да и я слыл неплохим фотографом. Фотокамера всегда была при мне во время полётов. Однажды Гофман, просматривая мои фотографии, сделал мне предложение продать ему право опубликовать лучшие из них. Я отказался, но попросил его взять на себя обработку моих плёнок, печатание и увеличение лучших снимков. Он с радостью согласился, и отныне все мои плёнки хранились у него.

Бывая в Мюнхене, мы часто заглядывали к Гофманам на чашку кофе, не забывая при этом зайти в их студию, располагавшуюся на втором этаже очень приличного дома по улице Амлие. Однажды, не застав Гофманов дома, мы с Доррис заглянули в их студию, которая в этот час оказалась безлюдной. Не найдя никого из сотрудников, мы уже было собрались уходить, когда отворилась дверь, ведшая в лабораторию, и в студию вошла молодая, стройная, миловидная, я бы даже сказал, весьма привлекательная девушка в элегантном платье светло-серого цвета, облегавшем её прекрасную фигуру и подчёркивавшем длинные и стройные ноги.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросила она.

Выйдя из оцепенения, которое не могла не заметить Доррис, глядевшая с интересом то на девушку, то на меня, я, наконец, представился и представил супругу. Я сказал, что зашёл за фотографиями, которые должны быть уже готовы. Девушка с неподдельным интересом и милой улыбкой, чуть кокетничая, явно желая подразнить Доррис, произнесла:

– Вы и есть тот самый знаменитый лётчик, Баур? Рада, очень рада с вами познакомиться. И с вами, фрау Баур, – она протянула руку вначале мне, а затем Доррис. – Ева, Ева Браун, – девушка сделала лёгкий книксен. – Сейчас я проверю.

Она на минуту скрылась в лаборатории и вернулась с плотным пакетом снимков. Разложив их на столе, заметила:

– Это ваша работа? Чудесные снимки, у вас прекрасный вкус, господин Баур.

Я поблагодарил её и, смущаясь, собрал фотографии и поскорее откланялся. На улице Доррис спросила с плохо скрываемой ревностью, давно ли я знаком с этой красавицей. Я ответил, что впервые её вижу. Доррис, как мне показалось, не поверила. Так состоялось знакомство с женщиной, разделившей судьбу Гитлера.