Ганфштенгли жили в собственном особняке на Пиенценауэрштрассе, в Герцог-парке, самом фешенебельном и престижном районе Мюнхена. Дома скрывались в густых садах за высокими каменными заборами. Особняк Ганфштенглей, построенный до войны в стиле модерн, отличался от всех других огромными круглыми окнами, похожими на гигантские корабельные иллюминаторы.

Я позвонил. Калитку отварил Ганфштенгль, облачённый в дорогой костюм. Он по-дружески пожал мне руку, поцеловал руку Доррис. Я загнал машину во двор.

Фрау Ганфштенгль оказалась высокой, под стать мужу, стройной блондинкой. Она была удивительно хороша, принадлежа к тому типу женщин, который мгновенно приковывает к себе внимание мужчин в любое время и при любых обстоятельствах. Образ именно такой женщины, с короткой стрижкой «каре», большими голубыми глазами, длинными ресницами, маленьким, чуть вздёрнутым, носом, слегка вытянутым скуластым лицом и подбородком с ямочкой, рекламировался голливудскими кинофильмами, заполонившими германские кинотеатры. Но манеры поведения, неторопливость и мягкость движений, внимательный взгляд её очаровательных глаз выдавали в ней человека умного, культурного и доброжелательного. На ней было вечернее платье из тёмно-зелёного шёлка с глубоким вырезом и чёрные лакированные туфли на невысоком каблуке. Каплевидной формы бриллиант на тонкой золотой цепочке, маленькие золотые серёжки и обручальное кольцо даже не украшали, а придавали какую-то строгую завершённость её образу, не отвлекали внимание, а, наоборот, подчеркивали очарование и достоинства этой женщины.

Елена Ганфштенгль, в девичестве Нимейр, была единственной дочерью весьма состоятельного германского бизнесмена из Бремена, эмигрировавшего в США. Её мать происходила из старого шотландского рода Маккоронов, владевшего бумагоделательными заводами на Восточном побережье США.

Одиннадцатилетний Эгон, старший сын Ганфштенглей, и восьмилетняя дочь Герта, ровесница нашей Инге, после знакомства без церемоний взяли с собой Инге и отправились на второй этаж в детскую половину дома. Пока служанка заканчивала сервировку накрытого в просторной гостиной стола, женщины окунулись в свои разговоры, а Ганфштенгль предложил мне осмотреть дом.

Кабинет Ганфштенгля и семейная библиотека представляли собой настоящее книгохранилище. Здесь были ценнейшие европейские и американские издания по истории искусства и архитектуры, великолепные художественные альбомы, собрания сочинений немецких, русских, английских, французских, итальянских классиков, многотомные энциклопедии и словари. В его кабинете мы выпили по стаканчику отличного виски.

Пригласили за стол. Доррис, похоже, нашла общий язык с Еленой, и они вместе рассаживали за столом раскрасневшихся от беготни детей. Обед начался с множества овощных закусок, что было необычно для нас, баварцев, привыкших к изобилию окороков, буженины, копчёной рыбы и паштетов.

– Это по-американски, – заметила Елена, – за океаном тоже любят мясное, но стремятся беречь своё здоровье, поглощая множество овощей и зелени.

На первое подали баварский гороховый суп-пюре с постной свининой, а на второе – жареного лосося с шампиньонами. В конце обеда Доррис сказала:

– У вас прекрасная коллекция картин.

– Это в основном хорошие копии, – заметил Ганфштенгль, – на большее у нас пока не хватает средств. Но вот немцы да, это подлинники.

Он подошел к пейзажу, написанному в стиле постимпрессионизма.

– Вот, поглядите. Это фон Штюк. Мило, не правда ли? А вот эта, – он указал на картину с изображением улицы Мюнхена в дождливую погоду, – вам никого не напоминает?

– Тулуз-Лотрек, – неуверенно ответила Доррис.

– Вы абсолютно правы! – обрадовался Ганфштенгль. – Только это Олаф Гульбрансон, ученик и последователь Лотрека. Он, кстати, ещё и замечательный карикатурист.

Женщины помогали служанке убирать посуду, дети умчались в сад. Эрнст предложил до десерта выпить по рюмочке коньяка и выкурить по сигаре. Мы разместились в его кабинете. Я спросил:

– Эрнст, как вы оказались в ближайшем окружении фюрера?

– А я уже вам говорил – из чувства любопытства. Однажды побывав в двадцать первом году на собрании, где выступал Гитлер, мне показалось, что на фоне всех этих скучных и замшелых монархистов-сепаратистов, крикливых фигляров-коммунистов, нудных либеральных фантазёров нашёлся весёлый парень. Голова его, конечно, была напичкана всякой сумасбродной эклектикой, приобретённой на лекциях профессора Хаусхофера, но он единственный говорил понятные и близкие всем немцам слова.

Я хорошо понимал Ганфштенгля и слушал его, не перебивая.

– Я как-то подошёл к нему, представился и прямо заявил, что согласен с ним на девяносто пять процентов. Гитлер рассмеялся. Он выразился примерно в том духе, что оставшиеся пять процентов никогда не смогут стать препятствием для установления нашего взаимного сотрудничества. Так всё и началось. Я помогал ему налаживать связи в среде мюнхенской интеллигенции, монархистов, банкиров, крупных промышленников и торговцев, с кем был знаком лично или кто помнил и уважал моего отца. Фюрер неоднократно бывал у нас с Еленой в гостях на Генцштрассе.

У нас бывали и первые его сторонники, стоявшие у основания НСДАП. Среди них Антон Дрекслер, рабочий кузнец, честный и непосредственный человек, истинный основатель партии; Дитрих Эккарт, поэт, публицист и известный переводчик, очень образованный человек, так рано ушедший из жизни; Герман Эссер, бывший коммунист, шалопай и бабник, но бывший лучшим после Гитлера оратором партии. Эти ребята на дух не переносили чуть позднее примкнувших к Гитлеру Хауга, Морица, Ульриха Графа, Амана. И просто ненавидели Розенберга, Гесса, Рема, Геббельса, Гиммлера.

В двадцать третьем году я купил хороший дом в Уффинге, рядом с маминой фермой. Именно там прятался Гитлер в ночь после «Пивного путча». Кто-то выдал нас. Мне пришлось бежать в Австрию, а Гитлера арестовали. Кстати, Гесс в Австрии рассказал мне, что прятался у вас. И хотя я его предостерегал не возвращаться, он, обуреваемый необузданным честолюбием, вернулся в Мюнхен и сразу был отправлен в Ландсберг, в компанию к Гитлеру, где они и настрочили эту белиберду под громким названием «Майн кампф». Господи! Ну, надо же было такое насочинять! Знаете, после выхода из печати этого «шедевра» в партии произошёл раскол, тысячи рядовых членов от стыда вышли из её рядов.

Я с большим интересом слушал Ганфштенгля. Многое я знал, о многом догадывался, с чем-то был не согласен. Но меня поражала точность его оценок и характеристик, независимость мышления. Я спросил:

– Эрнст, а вы не боитесь с такими взглядами находиться рядом с Зепом Дитрихом, Шаубом, Брюкнером?

– Боюсь, – он засмеялся и налил нам коньяка, – любой нормальный человек будет бояться этих ребят. Но уверяю вас, они меня тоже боятся. Потому что не понимают, кто я, и почему Гитлер со мной водит дружбу. А такие негодяи, как Розенберг, Гесс, Гиммлер, понимают и поэтому боятся меня ещё больше. Ведь я один стараюсь удержать фюрера от их параноидальных бредней антисемитизма и человеконенавистничества.

В кабинет вошли Доррис и Елена. Было уже поздно. Мы чудесно провели время в гостях у Ганфштенглей. Провожая нас, Эрнст сказал на прощанье:

– Никому не верьте, Ганс. Вокруг Гитлера формируются три сообщества: тупые костоломы и убийцы, потенциальные убийцы с претензией на идеологию и кадровые офицеры во главе с Герингом. Меньше всего фюрер доверяет последним. Будьте осторожны.