Первая серия полётов с Гитлером выдалась на март – апрель 1932 года. День обычно начинался с того, что мы с Максом Цинтлем, моим бортинженером, приезжали рано утром на аэродром и готовили самолёт самым тщательным образом. Не менее двух часов уходили у нас на полную ревизию машины. Все наши манипуляции контролировали эсэсовцы под командой Зепа Дитриха.

Мы начали с полёта в Дрезден. Гитлер в сопровождении членов избирательного штаба прибыл на аэродром Мюнхена в полдень. Он был в новом длинном кожаном пальто чёрного цвета, выглядел бодро, шутил, подзадоривал Гофмана и Шауба, которые явились с кислыми минами. Я показал фюреру самолёт, провёл по салону. Гитлер всё внимательно осмотрел, заглянул в пилотскую кабину, туалет, увидел термосы с кофе и чаем и остался довольным.

– Баур, – заметил он, – вы педант. Я тоже. Поэтому мы, безусловно, сработаемся.

Гитлер, конечно, опасался. И хотя он держался оптимистично, даже задиристо, глаза и руки выдавали его волнение. Я посадил его рядом с собой в кресло бортинженера, остальные разместились в салоне, кому как было удобно. С погодой нам повезло. Я держал машину на высоте 4500 метров. Гитлер чувствовал себя хорошо, спрашивал о приборах, интересовался техническими характеристиками самолёта. В середине полёта Цинтль угостил нас кофе, и я видел, как фюрер пил его с большим удовольствием.

Я мягко посадил машину в Дрездене, подрулил к зданию аэропорта. Гитлер вместе со штабом, встречавшим его гаулейтером Саксонии и охраной из местных штурмовиков, уехал на собрание. Примерно через час вся компания вернулась на аэродром. В буфете аэропорта быстро выпили по чашечке кофе, съели по бутерброду и отправились в Лейпциг. Там Гитлер выступил в переполненном до отказа городском выставочном зале. Ровно через час мы уже были в воздухе и летели в Хемниц, а ещё через полтора часа приземлились в Плауэне.

Была уже ночь, и я, честно говоря, побаивался сажать машину на маленький аэродром Плауэна, расположенного в северных отрогах Рудных гор. Но всё, слава богу, обошлось. Пассажиры не заметили моего волнения. Ганфштенгль, покидая салон, хлопнул меня по плечу и весело сказал:

– Ну, Баур, вы настоящий маэстро. Похоже, с вами мне не удастся испытать удовольствия свободного падения.

– Ещё не вечер, Пуци, – угрюмо заметил выходивший вслед за ним Гофман, – ещё не вечер. – От фотографа несло коньяком.

Утром следующего дня мы вылетели в Берлин. Гитлер был в приподнятом настроении. По нему и не ощущалась та тяжёлая психофизическая нагрузка, выпавшая на его плечи за минувшие сутки. Дальний перелёт из Баварии в Саксонию, пять городов, пять выступлений. Я был горд за него и искренне счастлив, принося пользу своему фюреру.

В берлинском аэропорту Темпельхоф Гитлера ожидали тысячи членов партии, штурмовики с развёрнутыми знамёнами. К трапу самолёта подошли Геринг, Геббельс, Гиммлер, Грегор Штрассер, другие партийные лидеры. В этот день Гитлер выступал в берлинском Дворце спорта. Геринг вручил мне пригласительный билет и сказал, чтобы я был непременно.

Берлинский Дворец спорта ещё за несколько кварталов был оцеплен усиленными нарядами полиции и конной жандармерии. Сам дворец находился в плотном кольце штурмовиков. Хотя правительство в декабре тридцать первого года запретило ношение формы военизированных структур всех политических партий Германии, штурмовики были облачены в новую коричневую форму. Полиция их не трогала.

Я думаю, Гитлер произнёс одну из лучших своих речей. В столице Пруссии, где к НСДАП традиционно относились враждебно, он основной акцент сделал на социальные вопросы. В условиях разразившегося экономического кризиса безработица вновь стала главным бичом немцев. Когда же Гитлер произнёс: «Отдайте свои голоса НСДАП, и через полгода я ликвидирую безработицу в стране, я, став канцлером, лично устрою на работу каждого безработного», – зал взорвался одобрительным гулом. Это был полный успех.

После выступления Гитлер и Геринг пригласили всех партийных руководителей, всех членов избирательного штаба на ужин в ресторан отеля «Кайзерхоф». Меня не пригласили. Это задело мое самолюбие. Но я стерпел. Поздно вечером ко мне в номер постучали. Я отворил дверь и удивился. С бутылкой коньяка в одной руке и с рюмками в другой стоял Ганфштенгль.

– Господин Баур, вы позволите? – спросил он.

Ганфштенгль был абсолютно трезв. Он весело балагурил о полётах, сыпал шутливые замечания в адрес Гофмана и Отто Дитриха, саркастически отзывался о «янычарах» фюрера, к которым он относил Зепа Дитриха, Шауба, Брюкнера, Гиммлера и всех штурмовиков и эсэсовцев. Но он серьёзно и с уважением говорил о Геринге. Ганфштенгль тонко угадал причину моего настроения. Он разлил коньяк и предложил выпить:

– Дружище Ганс! Давайте выпьем за самое драгоценное, что есть у нас с вами. За наших прекрасных жён и детей.

Мы выпили. Ганфштенгль посетовал на то, что в номере нет фортепьяно, закурил.

– Мой вам совет, дружище, – он уселся на стол и вновь разлил по бокалам коньяк, – не терзайте пустяками свою душу, не томите себя мелким тщеславием и завистью. Всё это пустое. Гитлер, безусловно, великий человек. Ему нужно многое прощать. А большинство из его окружения – это мелкие людишки, толкающиеся перед его ногами, безмозглые фанатики и карьеристы, уголовники и проходимцы. Все они дилетанты, самоучки, верхогляды. Так стоит ли грустить о вечере, проведённом без них?

Я с удивлением слушал Ганфштенгля. Мне казалось, что он как раз и являлся частью того самого окружения Гитлера, о котором он с таким пренебрежением только говорил. Я спросил:

– Что же тогда вас удерживает рядом с Гитлером? Почему вы терпите его окружение?

Он выпил, улыбнулся и, подмигнув, ответил:

– Любопытство, дружище, любопытство.

Шестого апреля мы летели из Берлина в Вюрцбург. У Гитлера были запланированы собрания также в Фюрте и Нюрнберге. В этот раз с погодой нам не повезло. Над всей средней и южной Германией бушевал ураган. Шквальные ветры со снегом и градом перекрыли пути к Западу. Я вёл машину на малой высоте ниже облачности на юго-запад. Западнее Нейштадта, когда я попытался пересечь горный массив Франконская Юра, самолёт подвергся жестокой бомбардировке градом. Казалось, градины величиной с куриное яйцо вот-вот продырявят корпус машины, вдребезги разнесут лопасти пропеллеров и лобовое стекло. В салоне стоял ужасный грохот. Не на шутку перепуганные пассажиры накрылись кто пальто, кто плащом. Им казалось, что град вот-вот начнёт бить по ним.

Гитлер, выйдя из самолёта, вместе со мной и бортинженером осмотрел снаружи машину. Ему не верилось, что такой сильный град не нанёс ей вреда. Но всё оказалось в порядке. Через час, после выступления Гитлера, мы отправились в Фюрт.

Этот полёт был ничем не лучше прежнего. Перед вылетом мне передали метеосводку и предупредили, что по всей западной Германии полёты отменены. Гитлер прочитал сводку и спросил:

– Сможем лететь?

Все пассажиры глядели на меня с надеждой, что я отвечу «нет». Я сказал «да». Гитлер обрадовался. В Фюрте и Нюрнберге его ждали тысячные аудитории. При подходе к Фюрту ветер усилился до ураганного, и я с трудом удерживал машину, готовую в любой момент перевернуться. При нулевой видимости, в кромешной тьме идти приходилось вслепую, только по приборам. На аэродроме нам пришлось тросами закрепить самолёт, чтобы его не опрокинул штормовой ветер.

Погода улучшилась. Мы вылетели из Фюрта в Мангейм, а после него в Дюссельдорф, Эссен и Дортмунд. Я вёл машину над восхитительной по красоте долиной Некара между покрытыми лесами отрогами Оденвальда и северной оконечностью Шварцвальда. Гитлер и все пассажиры были в восторге от открывавшихся видов.

Когда мы спустя сутки летели из Дюссельдорфа обратно на юг, к Штутгарту, Гитлер сел возле меня. У него было хорошее настроение. Ему явно хотелось поговорить. Он спросил меня:

– Баур, вы не ностальгируете по истребительной авиации? Хотели бы вновь стать военным лётчиком?

Я ответил, что, собственно, никогда и не был лётчиком-истребителем, скорее, выражаясь современным языком, я был лётчиком-разведчиком, корректировщиком артиллерийского огня. Поэтому я летал на более тихоходных, но зато и на более надёжных машинах. А мои воздушные бои и победы – результат обстоятельств, в которых я оказывался в воздухе.

– А какая скорость, по-вашему, должна быть у современных истребителей? – продолжал Гитлер.

– Думаю, километров пятьсот – шестьсот в час. Кроме того, они должны быть очень манёвренными, надёжными, простыми в управлении и хорошо вооружёнными.

– А как вы думаете, Баур, – продолжал допытываться Гитлер, – какой вид авиации в возможных будущих войнах станет определяющим?

Я подумал и стал уверенно говорить, будто докладывать своему военному руководству:

– Все виды, мой фюрер. Потребуются особые самолёты-разведчики с большим радиусом действия и очень высоким потолком, недоступным самолётам-перехватчикам противника. Будут необходимы соединения дальней бомбардировочной авиации с радиусом действия в три и более тысяч километров, мобильной фронтовой авиации. Придётся конструировать и строить машины, представляющие собой некий симбиоз истребителя и лёгкого фронтового бомбардировщика, то есть штурмовики, машины, непосредственной поддержки пехоты, артиллерии и механизированных частей противника. Будущие войны, мой фюрер, это войны скоростей, моторов и колоссальной огневой мощи.

Гитлер заглянул мне в глаза.

– Баур, это говорите вы или Геринг, Гесс, Мильх, Удет? Я слышу от них то же самое.

Я, смеясь, ответил:

– Это говорю я, мой фюрер. А то, что мы говорим об одном и том же, так ведь мы лётчики.

Когда мы вернулись в Мюнхен, я заметил, что Ганфштенгль, попрощавшись с Гитлером и другими членами штаба, ни с кем в машину не сел. Я предложил подвезти его, и он с удовольствием согласился. Когда я высадил его у дома, Ганфштенгль пригласил нас с Доррис и дочерью на завтрашний дружеский обед. Я поблагодарил и спросил:

– Простите за бестактность, а кто будет?

– Наши семьи, – улыбаясь, ответил он и на прощанье помахал рукой.