1

Вот и пришла весна. Солнце над степью стало появляться всё чаще, вовсю таял снег и бежали ручьи. Земля ещё холодная, сырая и голая, но пробивались первые подснежники. Небо – чистое, ясное, без единого облачка – после долгой суровой зимы поражало голубизной. Всё вокруг пробуждалось к новой жизни и дышало свежестью.

Матвею Чернобровину всегда нравилась эта пора года. Он любил наблюдать, как меняется степь. Едешь верхом на коне по степным просторам, и на душе становится легко и радостно. Всюду звонкое журчание ручейков, весёлый щебет птиц…

Однажды утром, ещё лёжа в постели, по растаявшим на окне узорам Матвей понял, что очередная весна наконец наступила. «Такая желанная, такая долгожданная… Всё вновь нарождается, всё воскресает, и снова всё вокруг становится так молодо, так красиво, что и я словно молодею и обновляюсь…»

Эта зима для Чернобровиных выдалась полной потрясений и переживаний. Сначала они жили как на иголках, ожидая приезда чиновников из Оренбурга, которые в любой день могли явиться в Жёлтый по жалобе кайсаков. Но, к счастью, ничего подобного не случилось. Либо степняки не подали жалобы, либо на неё не обратили в губернаторских кабинетах никакого внимания.

– А чего нам бояться, – вздыхал Пантелей Исаевич. – Ни к нам, ни к никольским казакам не подкопаться. Кайсаки сами виновны во всём и едва ли будут писать на нас жалобу.

– Виновны, не виновны, они бы давно уже настрочили на нас кляузу, обвиняя во всём, – соглашался с отцом Матвей. – А вот на кого жаловаться-то, и не знают. Про кубанцев им ничего не известно. Талдычили, что на аул напали и громили их какие-то безликие шайтаны, вот и всё. А кубанцы уже давно дома, и спрос с них чинить никто не станет.

Ждали-ждали Чернобровины лиха, но… всё было спокойно, и никто их не потревожил.

– Не зря говорил мне один достойный человек, – вспомнив свой разговор с подъесаулом Шагимарданом Кочуровым, сказал Пантелей Исаевич, – молодой, да уж шибко грамотный не по годам. А он сказал мне с глазу на глаз, что ежели отлупцуем когда-нибудь кайсаков и писулек о случившемся в штаб войскового атамана слать не станем, то никто и не будет разбираться и зачинщиков выискивать. Видишь, так и есть. Мы смолчали, и всё спокойно.

– Да, спокойно, – согласился с ним Матвей. – Кайсаки вон притихли, пришипились и о себе ничем не напоминают. А может, навсегда притихли они, схоронив Ирека, баламута треклятого?

– Поживём поглядим, – вздохнул тогда Пантелей Исаевич. – Могёт и такое быть, что кайсаки пришипились, в себя приходят и раны зализывают. Но ведь память у людей коротка, а у киргизов и вовсе она короткая.

– Мыслишь, мстить нам будут? – поморщился Матвей.

– Мыслю, что всего от них ожидать надо, – лицо отца исказилось гримасой. – Они ведь не люди, а брехливые блудливые плуты, вот что я скажу тебе, сынок, а ты слухай и на ус наматывай.

Вроде бы хорошо складывалось в семье Чернобровиных, ладно и размеренно, но… всё, да не всё. Супруга Пантелея Исаевича и мать его детей Агриппина Ивановна совсем лишилась рассудка. Она не кричала, не истерила, вела себя тихо и ни на что не жаловалась. Но женщина никого не помнила и не узнавала. А Тамара…

Бабай Насыр вылечил её, как и обещал, к Рождеству. Но вылечил он тело, а не душу. Матвей привёз сестру из Никольска не весёлой и живой девушкой-хохотушкой, каковой была она до похищения, а молчаливой и замкнутой, ушедшей в себя и потерявшей всяческий интерес к жизни женщиной. С отцом и братом она почти не разговаривала и всё время проводила у кровати матери, ухаживая за ней.

– Дочка, ты сходила бы прогулялась по посёлку, – просил Пантелей Исаевич. – Сама сидишь днями дома, никуда не выходишь и не пускаешь к себе никого.

– Никого видеть не хочу, вот и не пущаю, – озлобленно отозвалась Тамара. – Все хотят меня видеть, а для чего? Для какого ляду? Чтоб на живот мой пялиться и сплетничать опосля по посёлку. Поди, уже все знают, что беременная я, а я не хочу быть пищей для пересудов.

– Но ведь всю жизнь дома не просидишь, Тамара, – горестно вздыхал Пантелей Исаевич. – Когда-никогда, а тебе всё одно придётся по улицам пройтись. Люди-то не судить тебя, а сочувствовать будут. Все ведь знают, что киргизы похитили тебя, и не по своей воле ты дитём обзавелась от Ирека проклятущего.

– От этого радости мне мало, – всхлипнула Тамара. – Быть может, кто-то мне и посочувствует, но эдаких мало. Большинство будут пальцами тыкать вслед и с ехидцей посмеиваться. Ведь это не они пережили муки, каковые я пережила, и им рты не позакрывать и пальцы не поотрубать.

На этом разговор был закончен. Тамара ушла за печь к матери и впоследствии говорить с отцом на эту тему отказывалась.

– Что делать-то будем, Матвей? – обратился Пантелей Исаевич за советом к сыну. – Права она, думая так, как говорит. Изведут её насмешки, колкости и косые взгляды. Боюсь, доведут девку суды да пересуды и, чего доброго, не выдержит она и руки на себя наложит.

– Да, – соглашался с отцом Матвей, – люди только кажутся добрыми и участливыми, а внутри… чуть ли не каждый готов над чужой бедой позлорадствовать. Казаки ещё промолчат, а вот бабы…

– И замуж её теперь никто не возьмёт, – сокрушался Пантелей Исаевич. – Уехать бы ей куда… а вот куда, знать не знаю.

– Ладно, всё как есть пусть остаётся покуда, – поморщился Матвей. – До весны ещё далеко, а там… Пусть родит дитя Тамара, и, могёт быть, как-то всё на место встанет и образумится.

И вот весна пришла, а «на место» ничего не встало. Живот у Тамары рос, а она сама дни и ночи горевала и рыдала…

Конь под ним вдруг всхрапнул и занервничал.

– Эй, чего ты, Кайсак? – пригладил его ладонью по шее Матвей. – Ты чего-то боишься, товарищ мой?

Он покрутил головой, но ничего подозрительного не заметил и…

В голове вдруг пробудились воспоминания, связанные с конём. Нет, не день, когда он укротил на базаре крутой нрав Кайсака, а когда вернулся домой из Никольска и вошёл в конюшню, чтобы посмотреть на своего красавца.

Его появление сначала насторожило Кайсака. Конь заржал, окрысился, прижав уши, и угрожающе качнул головой в его сторону.

– Ну что ты, дружище, не признал меня? – вкрадчиво заговорил с ним Матвей, медленно приближаясь. – А что, и немудрено. Мы же были мало с тобой знакомы, а опосля я выпал из жизни на долгие месяцы…

Он приблизился и дал коню себя обнюхать. По мимике животного казак сразу же понял, что Кайсак узнал его. Конь расслабился и тихим ржанием поприветствовал вернувшегося хозяина.

А на другой день в избу Чернобровиных зачастили казаки, узнавшие о возвращении Матвея. Радости не было конца. Обнимались, целовались, вопросов задавалось не счесть. Матвей искренне радовался приходившим его навестить землякам, охотно отвечал на их расспросы о тяготах жизни в кайсацком плену, а вот о своём освобождении умалчивал. Это кубанские казаки просили его не рассказывать об их участии.

На второй день после возвращения он спросил у отца:

– Много людей к нам пришло за это время. А вот соседа Сабиржана я не видел. Что с ним, не захворал ли он? Может, мне самому к нему сходить наведать?

Пантелей Исаевич морщил лоб, слушая его, а когда Матвей замолчал и замер в ожидании ответа, он вздохнул:

– А нет ему больше пути в нашу избу. Запретил я приходить к нам как ему и его отцу, так и всем домочадцам.

От его ответа глаза у Матвея полезли на лоб.

– Чем насолили они эдак тебе, папа? – спросил он. – Что случилось промеж вас в моё отсутствие?

– А ничего, – развёл руками Пантелей Исаевич. – Сабирка, чтоб ему пусто было, оставил тебя у кайсаков в лесу, а сам благополучно на наш берег переплыл. А ещё он сказал мне, будто ты его уболтал на тот берег идти. Правда то или нет, я сейчас у тебя спрашиваю.

Матвей задумался. Отец в чём-то был прав, что Сабир бросил его. Но иначе быть не могло. Останься с ним Сабиржан в то время, когда за ними кайсаки охотились, то не он один, а вдвоём бы попали в плен к степнякам. Однако… В то время, когда бежал к реке, Матвей увидел, как кайсаки вели заарканенного Сабира, и спас его, убив кайсаков, а сам…

«Тогда они меня заарканили, – подумал казак. – Сабир ушёл и переплыл на наш берег, а я… Разве я могу обвинять его, что он бросил меня? Нет, не могу. Ему тогда повезло, а мне… Хотя это не я его убалтывал на кайсацкий берег перейти, а он меня…»

– Нет, ты не прав, папа, – сказал он. – Сабир ни в чём не виноват. В том, что случилось, можно винить нас обоих. Мы, сговорившись, перешли на кайсацкий берег, а что из этого вышло… Я винить его не могу. Я только могу порадоваться за него. У Сабиржана улизнуть получилось, а у меня нет.

Пантелей Исаевич, выслушав сына, поскрёб пятернёй бороду и вздохнул.

– Раз ты за него эдак ратуешь, так и дружи с ним, – сказал он после короткого раздумья. – А мне соседи наши все опреть души. Не хочу я их зрить никого, хоть тресни…

Конь под ним вздрогнул, захрапел, рванул поводья и, едва не сбросив со спины седока, прянул в сторону. Матвей обернулся, и кровь застыла в жилах. В нескольких саженях он увидел стаю волков. Тут же осознав, что отбиться от грозных хищников ему нечем, казак пришпорил пятками коня, и тот помчался в сторону посёлка, правильно восприняв желание хозяина.

Достигнув окраины, Матвей кое-как успокоил коня, но скоро он снова забеспокоился, и казак понял, что волки всё ещё преследуют его. Звери шли за ним по пятам, но в стороне и, видимо, готовились напасть всей стаей, как только конь сбавит шаг.

«Выбирают, откуда ловчее прыгнуть, – подумал Матвей с досадой. – Почему же я не взял с собой ружьё? Ведь знал, что весной голодные волки в поисках пищи рыскают повсюду. И бродят они не по одному, а сбиваются в стаи».

Матвей пришпорил коня и погнал его галопом. Волчья стая приотстала, но не отказалась от преследования. Уйти от нее было немыслимо. Несколько секунд спустя хищники были уже рядом и окружали его. Конь уже без подстёжек хозяина, разрывая удилами рот, мчался в галоп, но и волки не отставали. Они бежали рядом и с боков, увеличивая скорость.

Преследование Матвея продолжалось чуть ли не до самого посёлка. Возможно, они напали бы на него сразу у околицы, но… вдруг стая бродячих собак, оказавшаяся поблизости, набросилась на волков и…

Чем закончилась схватка, Матвей уже не увидел. В это время он проскакал по улицам посёлка и придержал коня у ворот дома.

* * *

Открыв глаза, лежавший в кровати мужчина увидел большое окно с распахнутыми белыми занавесками, а за ним – стекающие по стеклу струйки дождя. Рядом росла рябина с гроздьями оранжевых ягод, а на ветках суетилась стайка воробьёв.

«Где я?» – подумал мужчина и попытался повернуть голову, чтобы осмотреться, но острая боль резанула грудь. Он застонал.

– Очухался наконец-то…

Над ним склонилось вытянутое лицо в очках и строго, словно сквозь одеяло, спросило:

– Кто ты?

– Я? Не знаю, – ответил он надтреснутым, чужим голосом.

– Сколько тебе лет?

– Не помню.

– А что ты помнишь?

– Не знаю…

– Что ж, будем вспоминать.

Тот, кто разговаривал с ним, подозвал кого-то и распорядился:

– К больному никого не подпускать, кормить, поить и ни на минуту не оставлять без ухода. Если что-то проморгаете, уволю незамедлительно.

Отдав распоряжение, доктор вышел за дверь.

«Значит, я в больнице, – подумал мужчина. – И… как давно я здесь?»

Дверь снова открылась, и вошла женщина с подносом в руках. Поднос она поставила на табуретку рядом с кроватью и стала его кормить как маленького, из ложки, безвкусным бульоном, а потом напоила кипячёным молоком. Глотать было больно, но он глотал, чтобы не захлебнуться.

Ему захотелось расспросить сестру, почему он здесь, в больнице, но только раскрыл рот, как она скомандовала «молчать», после чего вместе с подносом вышла за дверь.

У мужчины разболелась голова. Он попытался что-то вспомнить, но не смог. И тогда пациент впал в забытьё, а когда проснулся, за окном было уже темно и где-то вдалеке светила луна и мерцали звёзды. И вдруг…

– Нельзя к нему, нельзя! – послышался из-за двери голос медсестры. – Больной всё ещё в коме!

– Отойди, я хочу его видеть! – послышался знакомый мужской голос. – Пускать не будешь, я всё равно войду!

– А чего на него пялиться, если не в себе он! Очнулся сегодня, покушал и снова провалился в сон… Эй, а ну стой, здесь больница, а не становище! Хоть халат одень, басурманин, и сапоги скинь свои грязные!

В палату с керосиновой лампой в руке вошла медсестра, а за ней…

«О Всевышний, да это же Кудайберген! – узнал вошедшего мужчина. – Да, это он, но я откуда его знаю?»

Посетители приблизились к кровати и остановились, рассматривая его. С сосредоточенным лицом кайсак пощупал одеяло, потрогал матрац и спросил шёпотом:

– А ему как, удобно?

– Пока не жаловался, – ответила медсестра. – Бельё всегда свеженькое, матрац мягкий. На кровати во много раз удобнее, чем на нарах в ваших юртах возлежать.

– Кому как, – не выдержав, прохрипел простуженно мужчина. – Я бы лучше на нарах возлежал в юрте своей, чем на этой скрипучей железяке.

– О Всевышний, да он же в себе и не спит! – обрадовался Кудайберген и упал на колени перед кроватью. – Хозяин, ты узнаёшь меня, скажи? Это же я…

– А ну, затихни и с колен поднимайся, – напомнила о себе медсестра. – И ты, больной, помалкивай, не то взашей вытолкну из палаты посетителя.

– Ладно, хозяин, ты молчи, а я буду говорить, – сказал Кудайберген. – Я к тебе уже много раз приезжал, а ты всё в какой-то коме был…

– Много раз? – не поверил мужчина. – А сколько я здесь лечусь? Когда я попал в эту больницу?

– Так ещё с зимы, – ответил Кудайберген. – Уважаемый Ирек, уже больше двух месяцев ты лечишься здесь.

– Ско-о-олько? – ужаснулся Ирек.

– Больше двух месяцев, – покосившись на медсестру, повторил Кудайберген. – Когда тебя подстрелили, ещё до православного Рождества, так мы тебя и привезли в Орск в больницу. А тут тебя лечить взялись, но что от смерти спасут, не обещали.

– Я вспомнил, – зажмурился Ирек. – Я всё вспомнил! Сейчас уходи, дай мне переварить в голове свои мысли. Приходи через два дня, и мы поговорим обо всём подробно и обстоятельно.

2

Агриппина Ивановна умерла ночью. Умирала она, придя в себя, жалостливо глядя на дочь, сына и сидевшего рядом мужа.

Смерть матери вышибла всех из колеи – Чернобровины были ко всему безразличны. Тамара не плакала, как Матвей, но было видно, как сильно она страдает. Ни отец, ни брат не утешали её. Они всё больше молчали, не находя слов.

Пытаясь отвлечь дочь, Пантелей Исаевич время от времени заводил с ней разговор. Он рассказывал ей о том, что будет с матерью дальше, когда её душа, покинув бренный мир, переместится на небеса, на суд Страшный. Но Тамару ничто не интересовало и не трогало, а отца и брата она не просто чуждалась, казалось, готова бы убежать от них, заткнув ладонями уши.

И Пантелей Исаевич, и Матвей понимали её. Пережить столько страданий и вернуться домой, а тут…

Смерть матери, которую Тамара помнила рассудительной, доброй и любящей, травмировала не оправившуюся от тяжёлого испытания душу.

В день похорон на Жёлтый обрушился сильный ливень. Небо смешалось с землёй, а вместо солнца в вышине висело жёлто-красное пятно. Порывы ветра были сокрушительными, стихия выла и голосила на все лады. От воды, льющейся с неба, не было никакого спасения. Но, как бы ни свирепствовала непогода, покойную надо было хоронить.

Проводить в последний путь Агриппину Ивановну собралось много людей. В посёлке хорошо знали семью Чернобровиных, и всем было известно, какое навалившееся горе не смогла пережить женщина и потому сошла в могилу.

В полдень, когда покойную после отпевания вынесли в гробу из часовни на улицу, ливень поутих. Его сменил мелкий дождь.

На кладбище гроб привезли в телеге. Сильный дождь все улицы превратил в реки, и идти по ним было очень сложно.

Матвей всхлипывал, не отводя глаз от гроба с телом матери, стоявшего на двух табуретках у края могилы, и не слыша, что говорил атаман Алтунин, сняв с головы папаху.

– Прощай, Агриппина… Хорошей ты была женщиной, красивой, доброй, порядочной… Тебе очень хотелось жить… и хотелось сделать жизнь в своей семье достойной, радостной. Разладили жизнь вашу вторгшиеся вороги… да-да, вороги… это они своим вторжением подлым причинили ущерб твоему здоровью и…

– Прощай, мама, прощай, – шептал Матвей, давясь слезами.

Пантелей Исаевич, осунувшийся, с красными распухшими глазами, стоял рядом. Плакали казаки, плакали казачки, которые, несмотря на ливень, пришли на погост. Не плакала, казалось, одна только Тамара. Безжизненная, с мраморным лицом стояла она у изголовья могилы и смотрела на холмик так, словно сквозь него видела упокоенное тело матери. А отец, встав с ней рядом, всё говорил:

– Поплачь, поплачь, дочка, зараз легче станет…

Но Тамара так и не заплакала, будто не услышав его.

* * *

Сутки напролёт Ирек напрягал память, пытаясь вспомнить всё, что произошло с ним, до мельчайших подробностей. Он упорно перебирал в голове все события, в каковых принял непосредственное или косвенное участие, но… что-то ускользало из его памяти, и это не давало ему покоя. Ранение в сердце, долгое лечение и пребывание в коме… Для него время пролетело, как один день.

Услышав звуки шагов в коридоре, Ирек насторожился. Больница была небольшой, всего на двадцать четыре койки, и потому хождение по коридору не был частым явлением. Но сейчас слышимые шаги приблизились к двери его палаты и остановились.

– Вот здесь лежит тот самый больной, о котором я вам писал не единожды и рассказывал сегодня, господа, – послышался голос лечащего врача. – Сейчас мы войдём, и вы сами его увидите.

– Минуточку, коллега, – послышался глуховатый мужской голос, который Иреку до сегодняшнего дня слышать не приходилось. – Я пока ещё не готов видеть вашего пациента. Мне за всю мою большую практику, а ей около сорока лет, ни разу не приходилось видеть людей, у которых два сердца.

– Гм-м-м… мне тоже, – послышался из коридора ещё один мужской голос. – Хотя мне доподлинно известно, что бывают такие, но их буквально единицы.

– Поверьте, господа, я тоже раньше только слышал о таких людях, – заговорил лечащий врач. – И встретить подобное мне пришлось впервые. Когда его привезли к нам в больницу с ранением в грудь, я даже подумать не мог, что передо мной обладатель двух сердец.

Доктора, стоявшие за дверью, почему-то не спешили входить в палату и вели разговор в коридоре. Иреку было слышно, о ком и о чём они говорили, и он едва верил всему, ими сказанному.

– Когда пострадавшего привезли, – продолжил лечащий врач, – я сразу же осмотрел его тщательнейшим образом. Сомнений не было: я видел перед собой потенциального мертвеца. Пуля пробила его насквозь и застряла в тулупе. Но что меня поразило больше всего – с таким смертельным ранением любой другой умер бы на месте, но этот, которого привезли, был очень слаб, но жив, коллеги!

– Действительно, вам было над чем задуматься, – сказал обладатель глуховатого голоса. – И-и-и… тогда вы решили сделать операцию, чтобы его спасти?

– Признаюсь честно, я растерялся, коллеги, – заговорил, отвечая на вопрос, лечащий врач. – Я не мог решиться на такую серьёзную операцию. Я только практически знал, что это возможно. Но-о-о…

– Насколько мне известно, такие операции в нашей стране ещё не делались, – послышался голос второго доктора. – Да и в мировой практике о подобных сложнейших хирургических вмешательствах я не слышал.

– Честно говоря, коллеги, на операцию я не решился ввиду полного отсутствия опыта, – снова заговорил лечащий врач. – Пациент, на удивление, дожил до ночи. У него наблюдалось постоянное кровотечение, боль и выраженное состояние шока, но… он продолжал жить, господа, представляете!

– Как же он не изошёл кровью, коллега? – послышался голос первого доктора.

– Понятия не имею, как она остановилась, – заговорил лечащий врач. – Может быть, пуля не пробила сердце, а лишь краем коснулась его? Но даже этого касания вполне было достаточно, чтобы привести раненого к смертельному исходу. Сначала я привычно прикладывал стетоскоп к левой, раненой половине его груди и определял параметры органа кровообращения. Но я даже не подозревал, что он не является единственным.

– Увы, мы только можем предположить, что второе сердце не дало остановиться раненому первому, поддерживая его своей работой, – заговорил второй доктор. – Задетое пулей сердце отдохнуло и пошло на поправку. И я сейчас, смею надеяться, функционируя в паре, травмированное пулей сердце выздоравливает и уже очень близко к полному излечению.

Открылась дверь, и три доктора вошли в палату. Ирек, чтобы избежать ответов на их вопросы, зажмурился и притворился спящим.

– Ну вот, он спит, – прошептал с сожалением лечащий врач. – Полагаю, сейчас нет острой необходимости будить его, коллеги?

– Давайте навестим его в другой раз, в ближайшее время, – согласились доктора. – Мы сюда к вам из Оренбурга не на один день приехали, коллега, и пока сами не обследуем необычного пациента, обратно не уедем.

* * *

В конце мая семью Чернобровиных настигло очередное потрясение. Из Оренбурга приехал следователь и вызвал Пантелея Исаевича и Матвея в администрацию атамана.

Полноватый мужчина с бесцветными глазами встретил Чернобровиных, сидя за столом. Первый же вопрос, который задал следователь, заставил отца и сына недоумённо переглянуться.

– Вы знаете Ивана Лоскутова?

– Да, я его знаю, – ответил Матвей, посчитав неуместным скрывать знакомство.

Следователь записал в протокол его ответ и задал следующий вопрос:

– А как давно вы знакомы и где познакомились?

– В ауле у кайсаков, – ответил Матвей. – Меня степняки захватили в плен, привезли в свой аул и посадили в яму, где уже сидел Лоскутов. Там мы и познакомились.

– В плен? В какой ещё плен? – оторвавшись от протокола, посмотрел на него следователь. – Мне об этом ничего не известно.

– Не известно и не надо, – встрял в допрос Пантелей Исаевич с тревогой на лице. – Было недоразумение с кайсаками, а опосля оно закончилось. Все волки сыты и овцы целы.

Матвей хотел добавить что-то ещё о кайсацком плене, но следователь нетерпеливо остановил его:

– Это к делу не относится. Меня интересует, когда вы виделись с Лоскутовым последний раз и где расстались?

По поведению следователя и по задаваемым им вопросам было видно, что он ожидает услышать об Иване не что-то хорошее, а наоборот. Матвей покосился на отца и, не желая отвечать всей правды, сказал:

– Мы с ним расстались зимой, возвращаясь из кайсацкого аула. Я поехал домой в Жёлтый, а он – в Оренбург. Больше мы не встречались и не виделись.

– Эй, уважаемый, а какого ляда ты у нас про Лоскутова интересуешься? – не выдержал Пантелей Исаевич. – Он нам ни кум, ни сват и вообще никто. Почто мы должны что-то знать о нём, скажи на милость?

– А потому, что этот самый Иван Лоскутов, о котором я у вас интересуюсь, очень опасный преступник, – ошарашил Чернобровиных следователь. – Он ограбил одного уважаемого купца, оставил его без капитала и исчез в неизвестном направлении.

Брови Матвея поползли вверх.

– Кто ограбил? Иван Лоскутов? – воскликнул он. – Это каким же образом? Да ведь киргизы из него калеку сделали! Они же изломали ему пальцы на руках и ногах. Он же передвигался еле-еле, а вывернутыми пальцами рук ложку едва держал.

– Вот как? – лицо следователя вытянулось. – А мне об этом потерпевший купец ничего не рассказал.

– Как же, расскажет он, – ухмыльнулся Матвей. – Купец этот шкур много у кайсаков закупил, а сполна расплатиться за покупку денег не хватало. Тогда он оставил в залог своего приказчика Лоскутова, а сам со шкурами укатил, клятвенно пообещав, что привезёт недостающие деньги в ближайшее время. Уехал и про работника забыл, а обозлённые киргизы нещадно Ивана искалечили.

По выражению лица, с каковым слушал следователь, было понятно, что об этом он, конечно, не знает. Однако…

– Это не меняет дела, – после короткого раздумья заявил он. – Допускаю, что Лоскутов калека, но… совершить тяжкое преступление у него получилось. Он проник в дом, забрал из тайника купца Метельникова все его накопления и исчез. И теперь он преступник, который должен быть осужден и должен понести наказание.

Пантелей Исаевич вскочил с табурета, подошёл к столу и посмотрел на склонившегося над столом следователя:

– Послухай меня, мил человек… Зачем невиновного человека губить замышляешь из-за какой-то сволочи? Ведь верблюду понятно, что не мог Иван ограбить купчину непорядочного потому, что полный калека! Закрой это дело и забудь. Купец, могёт быть, сам разорил себя или проигрался вдрызг, а теперь выкрутасничает, абы на кого свою безалаберность свалить!

Следователь поднял на него бесцветные глаза, поморгал, над чем-то раздумывая.

– Послушайте, Чернобровины, вы, видимо, не имеете никакого мало-мальского представления о следственном производстве, – сказал он. – А ещё вы не знаете, что выше меня начальство есть, для которого закон превыше всего!

– Но ведь не мог он, не мог! – разозлился Матвей. – Я же своими глазами видел, каков он! Жалкий искалеченный человек, который таракана запечного не обидит!

– Ваше мнение меня не касается, – буркнул следователь. – Преступление совершено, факт налицо. И пострадавший купец указал именно на Лоскутова как на преступника, обокравшего его. И ваши мнения о нём как о хорошем человеке не могут приниматься мною во внимание.

– Какие ещё мнения? – вспылил Матвей. – Я вам сказал всё, что о нём знаю! И вы должны прислухаться к моим словам и хорошенько над ними призадуматься.

– Придержи свой гонор, Чернобровин! – повысил голос, тоже начиная сердиться, следователь. – Вспомни, кто я и кто вы! Я государственный беспристрастный следователь и состою на защите закона. Моё дело – объективно разобраться, найти Лоскутова, предъявить ему обвинение и передать дело в суд!

– Что ж, ищи-свищи его, расследуй и передавай своё дело куда хотишь, – не желая больше сердить следователя, протянул примирительно Пантелей Исаевич. – Нам неведомо, где Лоскутов, и больше нас не теребите. Давайте подпишемся под тем, что мы сказали, а вы записали, и удачи вам в поисках.

Исполнив все формальности, Чернобровины вышли на улицу и пошагали в направлении своего дома.

– Нет-нет, я не верю в то, что про Ивана трепал этот следователь, – качая головой, буркнул Матвей. – Знал бы он Лоскутова так, как знал его я, то…

– Ни он, ни ты, ни тем более я о нём ничегошеньки не знаем, – сказал, вздыхая, Пантелей Исаевич. – Чужая душа – потёмки. Человеку свойственно на людях казаться одним, а изнутри… Какова душа внутри него, только ему самому и Хосподу ведомо…

Так, следуя по улице домой, отец и сын Чернобровины обсуждали услышанные от следователя сведения об Иване Лоскутове, а когда до их подворья оставалось метров сто, они услышали выстрел, остановились, замерли и переглянулись.

– Где это пальнули? – прошептал Пантелей Исаевич, бледнея. – Уж не у нас ли?

– Я тоже эдак подумал, – сказал Матвей, меняясь в лице. – Я поспешу, пожалуй, папа… На душу чего-то камень лёг. Уж не Тамара ли наша чего учудила?

– Давай-ка поспешай, сынок! – поторопил Пантелей Исаевич. – Беги, со всех ног мчись… Покуда я доковыляю…

Но доковылял он быстро. Пришёл ко двору почти вровень с Матвеем, который хотя и ходил уже самостоятельно, но бегать пока ещё не мог.

Войдя во двор, мужчины увидели сидевшую на ступеньках крыльца плачущую Тамару, рядом с ней ружьё, и… они поспешили к ней.

* * *

Как только отец и брат ушли с утра на встречу с городским следователем, Тамара решила посидеть на крыльце, погреться на солнышке. Приближалось время рожать. Живот вырос до безобразия большим, а плод в утробе стал вести себя более активно, чем злил и раздражал её.

Расположившись на крыльце, она коснулась живота рукой, и вдруг…

– Что, брюхо греешь, лахудра? – услышала она насмешливый злобный окрик и посмотрела в сторону плетня, разделявшего дворы Чернобровиных и Бакиевых.

Айгуль стояла, подбоченившись, с застывшей на губах кривой ухмылкой.

– Айгуль, да ты что? – опешила Тамара.

– А всё то, – натянуто хохотнула девушка. – Твои отец и брат вон морды воротят от нашего двора, знаться не хотят с нами, а у самих… а у самих вот ты гулящая задворница, позорище на весь посёлок!

Эта наглая ложь взорвала Тамару изнутри.

– Помолчала бы лучше. Знаешь ведь, что насильно меня увезли из посёлка кайсаки и издевались надо мной, как хотели и могли. А ты… Тебя бросили на речном берегу, как шавку ненужную, и теперь ты…

– Заткни пасть, шалава! – завопила задетая за живое Айгуль. – Тебе ли меня срамить? В каких юртах, под сколькими киргизами ты ублюдка своего нагуляла?

– Ты умом тронулась, тварь подколодная! Как только у тебя язык поворачивается эдакую ахинею нести? Почему ты эдак меня возненавидела? В каком месте я перешла дорогу тебе? – дрожащим от слёз голосом отговаривалась от беспочвенных нападок бывшей подруги Тамара.

– Бессовестная ты, разбессовестная! – сыпала обвинения Айгуль. – Все в Жёлтом про тебя как про шлюху говорят подзаборную, а не как про мученицу святую! Сидишь вон в избе и носа не высовываешь, знать, ты и есть такая, какая про тебя молва гуляет.

Айгуль вопила всё громче и громче, теряя над собой контроль. Напротив ворот подворий Чернобровиных и Бакиевых стали останавливаться любопытные.

– Горлопанка ты чокнутая, – сказала Тамара и стала подниматься на ноги, намереваясь уйти в избу.

– Зато ты подстилка кайсацкая! – кричала, изо всех сил стараясь её унизить и растоптать, Айгуль. – Греховодница брюхатая, вот кто ты!

Тамара услышала тяжкое оскорбление и машинально повторила:

– Подстилка кайсацкая… Почему она эдак со мной? Неужто в посёлке все меня эдакой считают?

Айгуль выкрикивала ещё какие-то слова, но Тамара больше её не слышала, потрясённая всем тем, что поняла впервые. Невидящими глазами она смотрела на дверь сеней, а сердце обливалось кровью.

Девушка вошла в избу и увидела ружьё, висевшее на стене в горнице. «Значит, ты так со мной, – подумала она про Айгуль, снимая его со стены. – Со свету сжить меня вознамерилась. А совесть моя чиста, я знаю правду, и… на всех мне наплевать! На всех! На всех!»

Айгуль всё ещё торчала у плетня, ожидая её выхода из избы. Увидев Тамару на крыльце с ружьём в руках, соседка заморгала, вытянула лицо, и… порция оскорблений, которые она собиралась выплеснуть на бывшую подругу, вдруг растворилась и исчезла из головы.

– Ты что, в меня стрелять засобиралась? – прошептала растерянно она. – Мало тебе, что жизнь мою испаскудила, так ещё застрелить собираешься? Ну, стреляй, стреляй, чего уставилась?

Она говорила, а сама едва ли верила, что оскорбленная ею подруга выстрелит, но…

Глотая слёзы и кусая губы, едва ли отдавая отчёт своим действиям, Тамара медленно подняла ружьё, направила ствол в сторону замершей от ужаса Айгуль, зажмурилась и… выстрелила.

3

Ирек с возмущением выслушал предложение двух оренбургских врачей за весьма внушительную сумму переехать из орской больницы в оренбургскую и, будучи помещенным в комфортабельные условия, позволить им изучать себя и свой уникальный феномен.

– Эй, вы хоть знаете, с кем разговариваете? – воскликнул он, сведя к переносице брови. – Я глава рода, я старшина и бий своего народа Ирек! А вы предлагаете мне унизительную для моего статуса роль жалкого насекомого, которого можно безнаказанно пилить и резать?

Статус пациента, высказанный им с таким возвышенным апломбом, ничуть не смутил докторов. Они с минуту тихо посовещались и удвоили предлагаемую сумму.

Раздражённый Ирек был рад бы в эти минуты вскочить с постели и изрубить этих врачевателей в мелкую стружку, но… встать он не мог из-за слабости в теле, да и сабли под рукой не было. Единственное, что смог позволить себе, так это отругать приставал последними словами. Но, видимо, потребность врачей изучить его феномен была настолько заманчивой, что они пропустили все его высказывания в свой адрес мимо ушей.

Минуту спустя оба врача с понурым видом покинули палату, но от них за версту веяло, что они всё ещё полны решимости и от своих задумок во имя науки вовсе не отказались. Ирек, провожая их злобным взглядом, подумал: «Не сегодня так завтра эти шайтаны снова явятся ко мне с очередным унизительным предложением. И что хуже всего, мой статус совершенно на них не действует!»

Вечером, когда в городе начали сгущаться сумерки, в палату прокрался Кудайберген, закрыл дверь на задвижку и приблизился к кровати.

– Хозяин, ты меня слышишь?

– И слышу, и вижу, – ответил Ирек.

– Как ты себя чувствуешь, хозяин? – осторожно поинтересовался Кудайберген. – Что мне сказать людям в ауле?

– Людям я сам всё скажу и себя покажу, – удивил его неожиданным ответом Ирек. – А теперь скажи, ты на повозке приехал или верхом прискакал?

– Я? Верхом, – не зная, куда клонит Ирек, ответил Кудайберген. – Но я не один… нас десять. И крытая повозка у нас есть. Утром мы собираемся на базар заехать и…

– На базар тоже заедем, а сейчас помоги мне встать и проводи меня до повозки, – не терпящим возражения тоном распорядился Ирек. – Не желаю больше лечиться, хватит. Дома, в степи долечиваться буду, а если Всевышний приберёт меня, то и с тем смирюсь. Значит, век мой короток и чему быть, того не миновать.

* * *

На следующий день после случившегося к Чернобровиным пожаловал атаман Алтунин. Пришёл он не один, а в сопровождении нескольких старейшин посёлка.

Пантелей Исаевич встретил гостей настороженно, сидя на крыльце. Он с утра ждал приглашения к атаману и не догадывался, что тот придёт сам.

– Ну и… чем обязан? – поинтересовался старый казак, поднимаясь и делая шаг навстречу. – Чую, полюбовно нам не разойтись с соседями, так что ли?

– Эдак, да не эдак, – вздохнул атаман, пожимая ему руку. – Но случай вопиющий, согласись, Исаевич? И это в мирное-то время… стрельба посредь посёлка, видано ли дело?

– А что случилось-то, Трофим Никодимович? – поинтересовался, выходя из сеней, Матвей. – Кого-то убили или ранили?

– Вот этого нам в самый раз ещё и не хватало, – пожимая протянутую им руку, выдавил из себя Алтунин. – Слава богу, что всё обошлось без смертей и ранений. А ещё хорошо, что следователь уехал восвояси, не то раздул бы бучу, обвинил бы всех и во всём.

– Чую, и без следователя на нас грязь потоком польётся, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Так что, в избу пожалуйте, не здесь же языками молоть будем…

Гости согласились с его приглашением, вошли в избу, православные перекрестились, глядя на образа в углу горницы, и расселись вокруг стола.

– Не пойми, Исаевич, что мы тебе косточки перемалывать сейчас пожаловали, – заговорил атаман, доставая из кармана носовой платок и вытирая им пот с взмокшего лица. – Мы же всё уладить явились эдаким числом. Порешили вчерась вечером общий поселковый круг не кликать, а с тобой, с Матвеем покалякать, и… порешили мы всё миром уладить и не выносить сор из посёлка.

– Ну, решили вы и что? – ухмыльнулся Матвей. – Разве можно утаить шило в мешке? Уже, поди, весь посёлок трезвонит на все лады о случившемся. Языками чешут, а сути всей не ведают. С чего это вдруг Тамара наша взяла ружьё и чуть мозги этой змее ядовитой Айгульке не вышибла?!

– А чего это ты за сестру встреваешь? – задал вопрос один из стариков, Гумеров Хабиб. – Кликните её саму сюда, в горницу, и пущай она всё как было нам обскажет.

– Нет, ничего не получится, нет её в избе, – сказал Пантелей Исаевич, бросив в сторону Гумерова полный неприязни взгляд. – Что вас интересует, у меня и сына моего воспрошайте. Мы оба видели, что и как было, и не будем воду мутить.

– А где же дочь твоя, Исаевич? – спросил атаман. – Нам ведь сподручнее изначально её об случившемся обспросить.

– Вам же сказали, что нет её в избе, – снова встрял не спросясь в разговор Матвей. – Сразу, после случившегося, я в Кондуровку её отвёз, к сродственникам. Худо ей стало, едва не родила она от горя преждевременно. Вот мы и…

Он осёкся и замолчал, наткнувшись на строгий взгляд отца.

– Тоже, видать, спятила, как и матушка её покойная, – высказался язвительно Гумеров. – Надо же, ни с того ни с сего взяла ружьё и пальнула по Айгульке. Ладно хоть промахнулась, не то…

– Замолчи или прочь уматывай, змей ядовитый! – закричал на него вышедший из себя Пантелей Исаевич. – Всем ведомо, что Дамир Бакиев племяш твой. А ты, стало быть, не правду искать в мою избу пожаловал, а ловчить и выгораживать сродственников своих окаянных!

От такого серьёзного обвинения старик Гумеров побледнел и закашлялся. Видимо, слова Пантелея Исаевича попали в самую точку, и он ничем не мог их опровергнуть.

– Мы с отцом разговаривали с Тамарой, и она всё рассказала нам, – снова не спросясь встрял Матвей. – А сказала она, что вышла из избы на крыльцо, а Айгулька тут как тут, за плетнём маячит и её поджидает. Вот и начала эта сука тявкать, всячески непотребно поносить сестрёнку мою. Ежели сбрехнула нам Тамара, так давайте у людей обспросим. Много тогда их мимо дворов наших проходило, все останавливались и видели, что и как было.

– Ладно, всё, проскакали, – сказал морщась атаман, занимая примирительную позицию. – Будем считать, что случилось недоразумение, а девушки помирятся.

– Ничего себе, хорошее «недоразумение»! – вспылил Пантелей Исаевич. – Эта подлюга Айгулька довела мою доченьку всякими непотребными матерными высказываниями до белого колена, а теперь что, лобызаться нам с Бакиевыми прикажете? Все вы знаете, сколько вынести пришлось у кайсаков Тамаре нашей, сколько унижений, сколько насилия пережить, а эта гадина осмелилась из-за плетня её покусывать! Если бы вы не пришли, то я сам бы нынче пришёл в канцелярию с жалобой на соседей своих. Вот тебя, атаман, просить хочу круг кликнуть, а там буду требовать выпроводить Бакиевых из сословия нашего казачьего. И пущай уезжают они куда захотят, лишь бы с глаз долой!

Не ожидавший таких требований, атаман обвёл долгим взглядом пасмурные лица пришедших с ним стариков:

– Ну, каков совет ваш будет, старейшины? Что ответить мне Исаевичу?

– Прав Пантелей, я эдак считаю, – сказал самый старый из присутствующих, Рашид Аблязов. – Общепоселковый круг собирать надо. Нам одним во всём этом не разобраться. Зазря мы нынче пришли и Чернобровиных потревожили.

– Что ж, ежели зря, то уходить пора нам, – вздохнул атаман, вставая. – Теперь и я вижу, что без круга не обойтись. Шибко озлобленные друг на друга Бакиевы и Чернобровины. И только общее собрание всё разрешить могёт, как им жить дальше, ветхим плетнём разделёнными.

* * *

Длительную поездку из Орска в аул Ирек перенёс довольно легко. Немного беспокоило травмированное сердце в левой половине груди, но не настолько, чтобы мучиться от нестерпимой боли. Видимо, второе сердце помогало справляться с нагрузкой и не докучать хозяину приступами и болями.

В ауле по случаю его приезда счастливые кайсаки устроили настоящий праздник. Мужчины и женщины облачились в лучшую одежду и откровенно радовались, видя Ирека в полном здравии.

Ближе к вечеру сытый и довольный бий уединился с Кудайбергеном в своей юрте, и, расположившись на нарах, они приступили к беседе.

– Вижу, люди сыты и довольны, – вздохнул Ирек. – А это значит, что ты хорошо справлялся с обязанностями в моё отсутствие.

– Старался как мог, хозяин, – польщенный похвалой, улыбнулся Кудайберген. – Но теперь, когда ты вернулся, хозяин, всё будет намного лучше.

– Да, я тоже на это уповаю, – хмыкнул Ирек. – Но сначала…

Он сделал многозначительную паузу, после чего задал вопрос:

– Ты исполнил все мои указания и поручения, которые я дал тебе, лёжа в больнице?

Лицо Кудайбергена исказила болезненная гримаса, как будто Ирек наступил ему на больную мозоль.

– Я делал всё, что мог, чтобы выполнить твои указания, хозяин, – сказал он. – Но Нуйруз я не нашёл. Её сына тоже. А ваша рабыня Тамара и её брат Матвей сейчас живут в Жёлтом, дома.

Ирек с минуту подумал, а потом задал следующий вопрос:

– А юродивую Айганшу ты нашёл?

– Её я нашёл, – кивнул Кудайберген. – Как оказалось, она и не терялась. Всё время она проживала в становище, и… она уходила куда-то в то время, когда мы её искали.

– Тогда я хочу её видеть завтра, прямо с утра, – сузил глаза Ирек. – Распорядись, чтобы её доставили ко мне сразу, как я проснусь.

– Хорошо, хозяин, – кивнул Кудайберген. – Утром старуха будет у тебя. Я прямо сейчас отправлю в становище за ней человека.

– Да, найди мне ещё человека, который был бы всегда где-то от меня поблизости и мог бы быстро оказать мне помощь, если она вдруг мне понадобится, – сказал Ирек. – Я, хоть и вернулся в аул живым, но чувствую себя не совсем здоровым. У тебя есть на примете такой целитель?

Кудайберген пожал плечами.

– У нас, кроме юродивой Айганши, такого знахаря нет, – сказал он. – А она… Хозяин, ты же не доверяешь этой старухе?

– Сначала я поговорю с ней, а потому приму решение, – чему-то улыбнулся Ирек. – Ну а сейчас ступай… Об остальном поговорим в другой раз. Сейчас меня клонит в сон, видимо, сказывается больничная привычка.

* * *

– Сынок, ты когда женишься? – спросил Пантелей Исаевич за обеденным столом, посмотрев на Матвея. – Сколько можно бобылём ходить, скажи на милость?!

– Жениться не напасть, как бы женатым не пропасть, – отшутился Матвей. – Я согласен, девок в посёлке много, да ни на одну из них сердце не ложится.

– Ишь ты, избирательный какой, – с укоризной покачал головой Пантелей Исаевич. – В посёлке девок вон пруд пруди, а тебе, видишь ли, ни одна не кажется.

– Что ж поделать, такой уж я, – вздыхал Матвей. – Хочу на такой жениться, чтоб счастливым с ней быть, а не маяться опосля, проклиная судьбину свою горемычную, и жить с нелюбимой.

– А ты не думай о том, на ком сердце твоё выбор сделает, – стоял на своём Пантелей Исаевич. – Мы вот с матушкой взяли и под венец сходили, не задумываясь, любим ли друг дружку или нет. Родители наши сказали, что любим, на том мы с ними и согласились.

– Может быть, и правы были дед с бабкой, а я не хочу эдак, – насупился Матвей. – У тебя же не горит прямо сейчас оженить меня, знать, ещё есть у меня время жену себе выбрать.

– Всё, хватит выбирать! – воскликнул отец. – Вон Шура Андреева… девка хоть куда! Да и родители еёновы люди зажиточные и почитаемые.

– Ага, нужна она мне, – буркнул Матвей. – Девка-то она хорошая, красивая, справная… Да и высоченная к тому ж… Как я с ней рядышком глядеться буду?

– А тебе-то чего с того? – настаивал на своём Пантелей Исаевич. – Гусь да гагара – одна пара. Ну и пущай она тебя на каких-то полголовы выше будет… В постели, ночью, все бабы одинаковы.

Матвей задумался. Слова родителя имели, конечно же, какой-то смысл. Красивая была девка Шура Андреева, но… его сердце совсем не тянулось к ней.

– А знаешь что, папа, у меня есть на примете деваха одна, в Кондуровке живёт, – вдруг вспомнил Матвей. – Родители её люди зажиточные, как ты желаешь, только молоденькая она ещё.

– А ты чего, уже состарился? – строго посмотрел на него отец. – Казак есть казак! Он в любом возрасте молодец и красавец! К тому же тебе всего-то ничего, двадцать пять лет.

– Хорошо, я обмозгую твои слова, папа, – пообещал Матвей. – Вот поеду сестрёнку навестить, а там и пригляжусь к той, которая подошла бы ко мне в жёны. Вот отдадут ли её за меня еёные родители?

– Отдадут, куда они денутся, – самодовольно улыбнулся Пантелей Исаевич. – Мы, Чернобровины, почитай, далеко не голодранцы и вполне могём гордиться тем, кто мы есть!

– Что ж, тогда завтра я в Кондуровку еду, – вздохнул Матвей и повторился: – Хочу сестру повидать, а заодно приглядеться к той, которая, могёт быть, женой моей станет и матерью моих детей…

Отведя черёд сытному обеду, Чернобровины вышли на крыльцо и уселись на верхнюю ступеньку.

– Папа, вот давно хочу тебя спросить, – глядя в сторону ворот, заговорил Матвей. – Раньше как-то ты о женитьбе моей речи не заводил. А вот после того, как я в плену у кайсаков побывал, ты что-то уж больно часто об этом разговор заводишь.

– Как ты возвернулся из плена кайсацкого, так я зараз осознал, что чуток без тебя не остался и от внуков от тебя, стало быть, тоже, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Старший брат твой погиб неженатым и потомства после себя не оставил. Кто знает, сколь мне осталось ещё тянуть жизненную лямку, а вот деток твоих понянчить очень хочется. Матушка вот не дождалась, а я… Вот потому тебя и поторапливаю, что надеюсь дождаться.

Матвей задумался, но думал он недолго.

– И всё одно как-то не хочется покуда семьёй обзаводиться, – сказал он. – Полагаю, что рано мне ещё… Хотя бы годочков пять ещё в холостяках походить, а там…

– Чего-о-о? – повернул голову и строго посмотрел на сына Пантелей Исаевич. – Ещё пяток лет мне ждать прикажешь? Нет-нет, не дозволяю! Даже слышать об том не желаю! В твои годы уже много казаков ожениться поспели и ничего… Все вполне счастливы, а ты…

– А что я, – вздохнул с обречённым видом Матвей, – давай оженюсь, ежели ты эдак настаиваешь. А может, сперва Тамару замуж выдадим, а опосля мой черёд?

Пантелей Исаевич помотал головой.

– Давай не отлынивай, – сказал он, тоже вздыхая. – С Тамарочкой не так всё просто, сам ведаешь. О-о-ох, не дави на мою больную мозоль, сынок… Ей теперь…

Он снова вздохнул, смахнул тыльной стороной ладони выступившие на глазах слёзы и горестно всхлипнул, закрыв лицо руками.

4

Ирек не спал всю ночь. Он маялся от нестерпимой боли за грудиной и не находил себе места, ворочаясь с боку на бок в постели. Раненое и недолеченное сердце, лишённое поддержки лекарственных препаратов, «капризничало», но унять терзавшую его мучительную боль было нечем.

Наступившее утро облегчения не принесло. Давящая боль немного уменьшилась, но не исчезла совсем. С бледным лицом, тяжело дыша, Ирек уселся на нарах, обложил себя подушками и…

В юрту заглянул Кудайберген.

– Хозяин, когда подавать завтрак прикажешь? – поинтересовался он.

– Я не голоден, – ответил Ирек. – Распорядись, чтобы принесли чай. Во рту у меня что-то пересохло… Сухо, как в пустыне.

Он тяжело и глубоко вздохнул и подал Кудайбергену знак рукой уходить. Тот кивнул, шагнул к выходу, но, замешкавшись, остановился.

– Ну, говори, чего тебе? – сказал морщась Ирек. – Сегодня я не склонен что-то обсуждать и обговаривать. Не в себе я, понял? Говори, что собирался, и прочь из юрты.

– Так юродивую Айганшу из становища доставили, – сказал Кудайберген. – Что с ней делать прикажешь, хозяин? Может быть, в яму опустить?

– У неё здесь юрта есть, вот пусть там сидит под охраной, – сказал, морщась от боли, Ирек. – Я займусь ею, как только в груди полегчает. А сейчас…

Закрывавший вход полог откинулся, и в юрту вошла Айганша. Она лёгким поклоном поприветствовала его и противным скрипучим голосом сказала:

– Вижу, худо тебе, бий Ирек, очень худо. Не знаю, для чего ты меня видеть возжелал, но… не до меня сейчас тебе.

– Да, не до тебя мне сейчас, – сказал Ирек. – Ступай в свою юрту и жди, когда мне полегчает. Тогда я и задам тебе вопросы, которые…

Острая боль в сердце заставила его замолчать и схватиться за грудь руками. Но легче не стало. Боль снова пронзила его, да так крепко, что потемнело в глазах.

– Рано, рано ты из больницы удрал, – поняв, что с ним происходит, сказала юродивая. – Хоть у тебя и два сердца, как я слышала, но пока одно из них не излечено до конца от ранения, оно ещё долго будет донимать тебя мучительными болями.

– И? Что мне делать, старуха? – превознемогая боль, выдавил из себя Ирек. – Как долго мне мучиться предстоит, может быть, ты знаешь?

Айганша пожала плечами.

– Я не дохтор и не ясновидящая, – сказала она. – Вылечить тебя тоже не могу. Но облегчить твои страдания мне посильно. А твоё раненое сердце потихонечку само в себя приходить будет… Второе, здоровое сердце будет подсоблять ему, за двоих работая и не давая раненому остановиться.

– И у тебя есть пойло, могущее облегчить мои страдания? – с недоверием уставился на неё Ирек.

– Есть, при мне оно, – сказала Айганша, доставая из складок одежды стеклянную бутылочку с мутной жидкостью. – Вот, испей всё до капли, и уймутся твои страдания.

Ища поддержки своим сомнениям, Ирек посмотрел на Кудайбергена. Тот выхватил из руки юродивой бутылочку и поднёс её хозяину.

– Может быть, на ком-то другом испробовать? – спросил он с сомнением. – У нас в ауле появился один узбек приблудный. Вот и поглядим, когда он выпьет, подохнет или…

– Не нужно ни на ком пробовать, – сказала Айганша. – То, что в склянке, надо до последней капли выпить, тогда облегченье наступит, а ежели хоть глоточка недоставать будет, то…

– Дай сюда, – почему-то поверив ей, взял бутылочку из руки Кудайбергена Ирек. – Старухе пока не за что меня убивать, а потом посмотрим.

– Верно говоришь, не за что, – вздохнула юродивая. – Мне этой настойкой ещё не раз тебя поить придётся. А тут без доверия никак не обойтись. Страдать или не страдать от болей адовых, тебе выбирать придётся.

Выдернув из горлышка бутылки пробку, Ирек выпил всю жидкость до последней капли и зажмурился, ожидая неизвестно чего, облегчения или смерти. Через несколько минут, ощутив, что боль уходит, он радостно улыбнулся.

– Вот видишь, надо доверять людям, – сказал он, посмотрев на замершего Кудайбергена. – Отведи женщину в её юрту и проследи, чтобы её никто ничем не обидел. А мне пусть несут еду… Очень хочется поесть и хорошо выспаться.

* * *

Из Жёлтого в Кондуровку Матвей Чернобровин выехал рано утром. Проехать предстояло чуть больше десятка вёрст, но… передвигаться ему предстояло через сакмарскую урему, густой, труднопроходимый лес, перемежающийся в некоторых местах полянами.

Кондуровка – старейший посёлок на реке Сакмара. Возникновение его также связано со строительством города Оренбурга и сооружением военно-охранной линии по Сакмаре на конечном её рубеже.

Для поселения на этой линии людей переводили из старых крепостей по Уралу, переселяли беглых крестьян из Поволжья и казанских татар. С сентября 1745 года Кондуровка стала военизированным поселением Жёлтинского редута, возникшего тремя годами раньше.

Вплоть до 70-х годов девятнадцатого столетия Кондуровка оставалась слободой и не росла в хозяйственном отношении, слабо развивалась. И только при упразднении в 1871 году военно-охранной линии по Уралу и Сакмаре были отменены службы на ней и у кондуровских, как и у других казаков Оренбуржья, появилась возможность заниматься хозяйством на богатых, плодородных паях. В 80-е годы Кондуровка стала селом типично казачьего поселения с атаманом, учебно-военным плацем на широкой площади.

В середине девятнадцатого века последовал указ о предоставлении казачьего звания всем жителям Кондуровки, и в это же время усилилось влияние казачьих привилегий…

Выехав за Жёлтый в сторону Кондуровки, взору Матвея открылась привычная, великолепная по простоте панорама левобережной стороны поймы реки Сакмары. Кондуровские венцы – так назывались крутые циркообразные в форме полукруга уступы степных возвышений, окружающих поречье, уремы, низкие места. Между посёлками Жёлтый и Кондуровкой семь венцов, круто обрывающихся от верхней террасы Сакмары к её пойме. Между венцами и рекой на площади 150 гектаров простиралась сакмарская урема.

Лес, через который ехал Матвей, казался густым и непроходимым. Деревья уже распустились и набирали цвет, и от того воздух благоухал всевозможными ароматами, от которых кружилась голова. Лесной набор в венцах был самый разнообразный. Дуб, липа, вяз, берёза… Здесь же обычные для пойменных лесов породы тополя, осокоря, ветлы, осины, клёна, ясеня. По опушкам и полянам преобладали кустарниковые – черёмуха, калина, боярышник, рябина, крушина, жимолость. А между ними заросли шиповника, смородины, бобовника, чилиги, спиреи, вишни, ежевики, малины. По берегам множества озёр и стариц произрастали разные виды тальника, лозняка и ракиты. А сколько видов трав, даже предположить невозможно… сотни, а может быть, и тысячи.

Зверей, населявших пойменный лес, было тоже видимо-невидимо. То из густого кустарника покажется бородатая и рогатая лосиная морда, то грациозные своей статью косули перебегут дорогу. Проезжая через лес, Матвей был всегда осторожен и не забывал поднимать вверх голову, чтобы заранее увидеть готовящуюся к нападению опасную хищницу рысь. А из дубовых рощиц вполне вероятно нападение дикого кабана-вепря. Ну а маленькие зверьки, такие как куницы, норки, горностаи и хорьки, расплодились сверх нормы, не говоря уж о барсуках и зайцах, которых в лесу было пруд пруди. А вот волки в весеннюю пору здесь встречались редко. Серые хищники старались не попадаться на глаза людям, не то что зимой, когда они сбивались в большие стаи и становились угрозой всему живому, что попадалось им на пути.

Красивы и привлекательны были кондуровские венцы в любое время года. Как только таял снег, у берегов Сакмары и многочисленных озёр зацветала мать-и-мачеха. Вслед за нею появлялись фиолетовые цветы – сон-трава. Затем, сменяя друг друга, зацветали золотистые адонисы, ландыши, незабудки, таволги и многие-многие другие цветы. В воздухе царил сплошной аромат, всюду щебет птиц, жужжание пчёл…

Проезжая мимо Стог-горы, Матвей придержал коня и осмотрелся. Это природное образование возвышалось в гордом одиночестве как раз между Жёлтым и Кондуровкой. Она являлась останцем надпойменной высокой террасы Сакмары, отмывшей её часть. Гора сложена теми же суглинками, что и терраса.

Но не красота горы и не её индивидуальность привлекли его внимание. Матвею показалось, что из густых зарослей леса за ним кто-то наблюдает.

«Почудилось, не иначе, – подумал он, сдерживая пляшущего Кайсака. – Там же густые заросли…»

Ответом на его сомнения послужил прозвучавший выстрел. Сначала фуражка слетела с его головы, затем послышался хлопок, и конь, едва не сбросив его, шарахнулся в сторону.

* * *

Юродивая навестила Ирека на следующее утро, явившись без приглашения. Стоявший у входа в юрту кайсак преградил ей путь, но Айганша отстранила его рукой и откинула прикрывавший вход полог.

– Как ты нынче? – обратилась она к Иреку. – Хорошо ли спал? Сердце не беспокоило?

Ирек, увидев её, сразу стушевался и не нашёл что ей ответить.

– Вижу, сидишь вон, с ликом светлым и никаких мук не испытываешь!

– Да вот… хорошо всю ночь спал, – сказал Ирек. – Ты зашла благодарность от меня выслушать?

– Нет, я тебе ещё настойки испить принесла, – вздохнула Ангайша. – Теперь тебе каждое утро её пить надо, покуда не исцелишься.

– И-и-и… когда я исцелюсь? – поинтересовался Ирек.

– Это не у меня, а у Всевышнего спрашивай, когда он вернёт здоровье тебе, – снова вздохнула юродивая. А я чем могу подсобляю…

Она протянула ему бутылочку с настойкой.

– Ну, спрашивай, чего хотел, – сказала Айганша. – Не за просто же так ты велел привезти меня в аул из становища?

Ирек снова стушевался. Не так он представлял свою встречу с юродивой. Он собирался говорить с ней жёстко и вытягивать из неё правдивые ответы, даже с применением пыток. А вот на деле… Всё получалось так, что он попал в зависимость к мерзкой старухе. Только с помощью её настоек его перестали мучить страшные боли в сердце. А если она умрёт, не выдержав пыток, или просто перестанет делать для него свои настойки?

– Я только хотел спросить, что тебе известно о Нуйруз? – задал он вопрос, досадливо морщась. – Где она сейчас и как давно ты её видела?

– А почему ты спрашиваешь у меня про неё? – спросила юродивая. – Почему я должна что-то знать о Нуйруз?

– Потому что она часто захаживала к тебе в юрту и об этом все знают, – рассердился Ирек, но не подал виду.

– Ко мне многие женщины за советом или за помощью заходят, – хмыкнула Айганша и добавила: – О здоровье своём пекутся… Вот я и помогаю им чем могу, как тебе сейчас. А Нуйруз как-то исчезла незаметно, а вот куда, меня в то не посвятила. Где она сейчас, наверное, только ей и Всевышнему известно.

– Ладно, ступай, – сказал Ирек, желая побыстрее избавиться от присутствия старухи, вызывающей в нём раздражение. – Мне надо ещё кое-какие дела завершить и отдохнуть маленько.

– Что ж, отдыхай, – попятилась к выходу Айганша. – Если что-то не так и снова сердце о себе болью напомнит, так ты не терпи. За мной посылай хоть днём, хоть ночью. Сама собой боль не уляжется. Только я унять её могу.

Минуту спустя после ухода юродивой в юрту вошёл Кудайберген.

– Хозяин, с тобой всё в порядке? – спросил он, вставая на одно колено.

– Со мной всё хорошо, – вздохнул Ирек.

– А почему здесь была эта сумасшедшая старуха?

– Потому что принесла мне ещё порцию настойки, – поморщился Ирек.

– Так что, приказать нести завтрак? – облегчённо вздохнул Кудайберген.

– Пусть несут, но чуток позже, – вздохнул Ирек. – А вечером приведи ко мне того приблудного узбека, о котором ты обмолвился вчера. Хочу посмотреть на него и поинтересоваться, кто он и откуда.

* * *

Матвей сначала пытался найти стрелявшего в него из засады мерзавца. Пришпорив коня, он ринулся в лесные заросли, в которых, как он полагал, мог затаиться злоумышленник, но… заросли вокруг Стог-горы оказались настолько густыми, что проехать сквозь них было невозможно. Тогда казак спешился и попытался искать стрелка, пробираясь сквозь заросли пешком, но и это не помогло. Оказавшись в незнакомом месте, в гуще буйной растительности, он был вынужден расписаться в своём бессилии продолжать вслепую поиски и вернулся к коню.

«Тот, кто в меня стрелял, должно быть, плохой стрелок, но хороший маскировщик и хорошо знает здешние места, – подумал Матвей уныло, взобравшись в седло. – Знать бы, кто он и на кого покушался. Именно на меня или на любого другого, кто мог бы проезжать мимо Стог-горы и укрытия, в каковом тать затаился…»

Матвей доехал до Кондуровки без происшествий. А мысли в голове так и крутились вокруг происшедшего с ним казуса.

«Ну кто же, кто же в меня стрелял? – думал он, въезжая на окраину посёлка. – Жёлтинский или кондуровский тать? А может быть, всё-таки кайсак какой-нибудь или душегуб разбойный?

Молодой казак поднял взгляд и увидел идущую по улице девушку в цветастом сарафане, закутанную в платок.

– Здравствуйте, Матвей Пантелеевич! – сказала она, поравнявшись.

– Здравствуй, – рассеянно откликнулся он, всё ещё погружённый в свои мысли, и, уже разминувшись, почувствовал, что девушка остановилась позади него и смотрит ему в спину.

Матвей оглянулся.

– Не узнали?

Высокая стройная молоденькая казачка стояла в нескольких шагах от него. Она улыбалась, и её огромные голубые глаза, казалось, светились, как яркие звёздочки на безоблачном небосклоне.

– Нет, не узнаю, – нерешительно сказал Матвей.

– А вы приглядитесь… – девушка раздвинула платок. – Не узнаёте?

– Ах ты… Да это же ты, Вера?! – воскликнул он, сходя с коня. – Ну, здравствуй, здравствуй! Да ты так закуталась, как узнать?

– Так ведь комары, – улыбнулась девушка. – Поедом едят, аспиды…

– Ты совсем другой стала, прямо барышня, – поражённый её красотой, облизнул губы Матвей. – Я вот помню тебя…

Он замолчал, пытаясь припомнить, как выглядела стоявшая перед ним красавица, когда видел её в последний раз.

– А я вас часто вижу, когда вы к Елисеевым приезжаете, – вздохнула девушка. – Недалеко ведь живём, только плетнём разделены дворы наши.

– А я тебя ещё девчонкой малой помню с толстыми косичками, – Матвей во все глаза разглядывал Веру, и что-то внутри трепетало. – Прости, что не заметил, как ты выросла и стала такой красавицей, что глаз не отвесть.

– Да будя вам, Матвей Пантелеевич, – засмущалась, залилась краской девушка и стала завязывать платок. – Ну, я пошла… Рада была с вами встретиться…

Вера пошла по улице, плавно покачивая бёдрами. Матвей смотрел ей вслед, затем пошёл было в направлении дома Елисеевых, но тут же остановился, обернулся и снова посмотрел девушке вслед. Но она шла не оборачиваясь.

– Ух ты, – прошептал он, – обещал отцу к ней приглядеться… Так, сболтнул, чтобы с женитьбой он меня не донимал, а тут…

Дождавшись, когда девушка скрылась из виду, он вскочил на коня и, уже думая только о ней, не спеша поехал к дому своей тёти.

5

Ирек долго смотрел на мужчину, стоявшего перед ним на коленях со склонённой головой. Он встрепенулся, словно что-то вспомнив:

– Эй, а я тебя знаю. Ты тот самый начальник стражи ворот в Хиве, который выпустил меня и моих людей из города за большую взятку.

– Стыдно признаться, повелитель, но вы не обознались, – заговорил узбек, не поднимая глаз. – Я и есть тот самый бессовестный человек.

Ирек самодовольно улыбнулся. Ему понравилось, что стоящий перед ним на коленях отщепенец назвал его повелителем, тем самым уравняв с повелителем Хивы.

– Смотри на меня и отвечай, – грозно сдвинул к переносице брови Ирек. – Почему ты здесь, а не в Хиве? У тебя, как мне помнится, была уважаемая должность начальника стражи одних из четырёх ворот столицы Хорезмского государства?

– Э-э-э… многое изменилось с тех пор, как я открыл вам ночью ворота и вы покинули Хиву, – вздохнул сокрушённо узбек. – Взятку взял, польстился, а потом с лихвой пострадал за это.

– Да? – удивился Ирек. – Ты пострадал? А как, позволь узнать? Уж не думаешь ли ты, что я донёс на тебя?

– Нет, не вы, а мои подчинённые стражники, – ответил уныло узбек.

– Тогда почему ты не казнён, а у меня, в ауле, передо мной? – ещё больше удивился Ирек. – Я наслышан, что хан Мухаммад Рахим не щадит взяточников и прочих мздоимцев.

– Казнь ждала меня неотвратимая, – вздохнул узбек. – Меня даже в цепи заковали и в темницу посадили. Но визирь Ислам-Ходжа вступился за меня. Тогда повелитель прислушался к его словам и пощадил меня. Вместо казни он повелел изгнать меня из государства, и вот я здесь, перед тобой, повелитель.

Ирек едва сдержал довольную улыбку, выслушав его. Сравнение с повелителем Хивы снова польстило его самолюбию.

– И-и-и как зовут тебя, бывший подданный Хорезмского государства? – спросил он.

– Меня зовут Хаким, повелитель, – представился узбек.

– А почему ты пришёл ко мне, а не в какой-нибудь другой аул или в другое государство, в Бухару например? – прищурился Ирек.

– Везде мне путь теперь заказан, – вздохнул Хаким. – Весть о том, что я изгнан из Хивы самим повелителем, настигнет меня всюду. И отовсюду меня будут гнать поганой метлой, если где-нибудь не казнят, чтобы глаза не мозолил.

– Да-а-а, возможно и такое, – согласился с ним Ирек. – Но ты явился ко мне, видимо, решив, что я не казню тебя или не изгоню из аула в лучшем случае? Но мздоимцы мне тоже не нужны.

– Я ни в чём не уверен, повелитель, – склонил голову Хаким. – Если вы оставите меня при себе, я псом вашим буду. Всё исполню, что прикажете, повелитель! А я очень многое могу и на очень многое способен…

* * *

Матвей провёл в гостях у тётки три дня, хотя приехал лишь повидать сестру Тамару и обратно. Встретив случайно Веру Самойлову, он потерял покой. Начисто выскочила из головы чья-то попытка убить его у Стог-горы. Он даже словом не обмолвился тётке и Севостьяну, её мужу, о том, что случилось с ним по пути из Жёлтого в Кондуровку. Все мысли его были заняты теперь девушкой.

На третий день проживания у родственников Матвей не выдержал и обратился к тётке с мучавшей его заботой.

– Вера-то Самойлова вон какой красавицей выросла, – начал он издалека, сидя за столом, в то время, как Анастасия собирала обед.

– А что, каковы родители, такова и она, – ответила та, не заметив подвоха. – Что Карп был красавцем писаным, что Зинаида под стать ему.

– А почему был? – округлил глаза Матвей.

– Потому что помер он, – вздохнула и перекрестилась тётка. – Долго от кайсацких ран мучался, да вот… прошлый год в мир иной отошёл, царствие ему небесное. А теперь Вера с матушкой Зинаидой вдвоём живут, хозяйство ведут, не бедствуют. У неё ещё два старших брата в Кондуровке живут, да и сродственников рядом полно как в Кондуровке, так и за рекой в Черноречке.

– Что ж, я рад за неё, – вздохнул Матвей и…

– А чего это вдруг ты об ней воспрошаешь? – вдруг заинтересовалась Анастасия. – Уж не глаз ли положил на девку? А что, невеста она завидная, красивая, расторопная, все казаки нашенские заглядываются на неё. Так что поспешай со сватовством, племяш, поспешай. А то из-под носа уведут, не заметишь.

„Легко сказать поспешай, – задумался Матвей. – Сколько дней живу здесь, от неё через плетень, а деваху так и не видел. Как же мне приударить за ней? Не с бухты-барахты же сватов слать, не зная, как она и мать её их воспримут?..“

Перед тем как лечь спать, Матвей вышел из избы подышать свежим ночным, пахнущим ароматами цветов воздухом. Улица была темна, где-то вдалеке под звуки гармошки и балалайки веселилась на посиделках молодёжь. И Матвея внезапно охватила невыразимая тоска.

„Завтра, с утреца, я уезжаю, – подумал он. – Эх, Вера, Верочка, Веруня, неужели я так тебя и не увижу? Словила ты сердце моё горемычное, как в силки. И что же теперь делать мне? Хоть словечком бы с тобой перекинуться…“

В одном из окошек избы Самойловых Матвей увидел свет и почувствовал, как сердце бешено заколотилось.

„Нет, не могу я просто так уехать, покуда с соседкой не повидаюсь, – проскользнула в голове удалая мысль. – Это, должно быть, Веронька одна нынче „зорюет“… Ведь в избе, должно быть, больше никого нет?..“

Матвей вспомнил, что ещё с вечера сыновья подъехали к воротам дома на телеге, в которую уселась мать. Куда они направились вместе, его не интересовало. А вот Вера… Если в избе виден свет, значит, она осталась дома и появлялась возможность поговорить с девушкой, но… огромный пёс с грозной кличкой Стерегун надёжно охранял двор.

Справиться с таким сторожем было немыслимо, и Матвей хорошо понимал это. Но желание увидеть девушку и объясниться с ней было настолько невыносимым, что он решил прибегнуть к хитрости.

Днём пёс сидел на цепи у ворот, и никто, входя во двор, не мог пройти мимо него, будучи не облаянным. Грозным глухим лаем и предупредительным рычанием Стерегун отпугивал всех. Пройти через двор к крыльцу избы могли только те, кому Вера или Зинаида открывали калитку. Когда выходил кто-то из хозяек, Стерегун прекращал лаять и, считая свой долг выполненным, гремя цепью, забирался в будку. Ну а ночью…

На ночь хозяйки отпускали пса с цепи и спали спокойно, зная, что верный страж не покинет двор и никого на него не впустит.

Облечённый доверием Стерегун нёс службу исправно. Со двора он, конечно же, отлучался, но не оставлял без присмотра охраняемую территорию. Обычно пёс, махнув через плетень, садился у двери сарая Елисеевых и негромко жалобно подвывал, стараясь вызвать на свидание суку Елисеевых.

– Эй, дядя Севостьян, а почему ты запираешь на ночь свою Боярыню в сарае? – поинтересовался Матвей.

– А потому, что ей ещё рано детьми обзаводиться, – ответил Севостьян Борисович. – Энтот образина Стерегун ещё прошлой весной огулял её, а я проглядел. Дык она принесла шестерых крупных щенят и едва сама не подохла. Вот и на этот раз я не хочу подпускать к ней этого медведя. Не сегодня-завтра в другой конец посёлка к другому кобелю Барыню на случку сведу. Там „жаних“ чуток поменьше этого вурдалака Стерегуна будет, но не менее злобный.

„Так-так-так, – улыбнулся Матвей пришедшей в голову удачной мысли, – ты извиняй, дядя Севостьян, что чуток подгажу тебе, но… дело того стоит. Нельзя же так жестоко относиться к любящим душам и разлучать их, пусть даже душам не людским, а собачьим…“

Он осмотрелся и увидел торчавшую над плетнём огромную голову соседского кобеля. Стерегун вёл себя осторожно и не спешил к двери сарая, за которой тосковала в ожидании встречи его возлюбленная.

– Ничего, я подсоблю тебе, дружище, – усмехнулся, приближаясь к двери сарая, Матвей. – Нынче нам обоим как никогда нужна взаимовыручка.

Зная, что запертая в сарае Боярыня всё равно сидит на цепи, Матвей открыл дверь и отошёл чуть в сторону.

Пёс за плетнём занервничал, заскулил и, видимо, позабыв про осторожность и потеряв голову, перемахнул через преграду. В два прыжка преодолев расстояние до двери, он ворвался в сарай, где оказался в „объятиях“ радостно заскулившей подруги.

– Ну вот, забавляйтесь и радуйтесь, – прошептал Матвей, закрывая дверь на задвижку. – А мне свои заморочки разрешать пора. Уповаю, что в соседской избе я тоже буду гостем желанным.

* * *

Матвей легко перемахнул через невысокий плетень, подошёл к светящемуся окну и, привстав на носки, заглянул внутрь.

На столе стояла лампа. Девушка сидела на кровати и, работая веретеном, перерабатывала пух в нити пряжи. Матвей с колотившимся сердцем некоторое время наблюдал за её работой, за её склонённой головой. С упоением смотрел на распущенную косу, на туго обтянутую кофтой грудь и всё пытался заставить себя решиться войти в избу. Он никогда не был ни в кого влюблён ранее и не имел опыта ухаживания за девушками. И сейчас, в эти минуты, не мог себе представить, что делать и как себя вести, представ перед Верой.

Кровать, на которой сидела девушка, была постеленной.

„Видать, уже спать собралась ложиться, но перед сном решила допрясть, – подумал Матвей, тяжело дыша от возбуждения, обуявшего его перед предстоящей встречей. – А может, не ломиться в избу и постучать в окно? Выйдет ли она на улицу?“

Вера отложила работу, выпрямилась, приподняла руки и потянулась. Округлость груди обрисовалась ещё явственнее, платье чуть задралось, и показались округлые соблазнительные коленки. Матвей едва не задохнулся, увидев такое великолепие.

„Или я немедленно вхожу, или она сейчас уляжется спать“, – подумал он и осторожно, по-кошачьи, прокрался от окна к двери.

Матвей взялся за ручку, дверь оказалась не запертой. Осторожно, чтобы не испугать девушку, он быстро вошёл в сени, затем открыл дверь в избу и…

Переступая порог, он увидел Веру с искажённым от страха лицом и с ружьём в руках.

Матвей замер. Глядя на девушку, он не видел направленный в грудь ствол, находясь в никогда не испытываемом им состоянии. В эти минуты он совершенно утратил способность думать. Широко открытые глаза Веры, красивые манящие губы девушки – только их видел он. Во власти этого чувства, оттеснившего все остальные, Матвею вокруг всё казалось непонятным и потрясающе необычным, и он, точно одурманенный, не мог выдавить из себя ни слова.

Но так долго продолжаться не могло. Без слов поняв, для чего явился в столь поздний час молодой казак, Вера порывисто поинтересовалась:

– Как вы прошли мимо моей собаки, Матвей Пантелеевич? Она же могла напасть на вас и покалечить.

Услышав её шёпот, показавшийся ему слаще райской небесной музыки, Матвей ответил ей так же тихо:

– Ваш пёс сейчас занят очень важным делом.

– Да? И каким же? – уже не шёпотом, а очень тихо спросила Вера, и Матвей услышал, как от глубочайшего волнения дрожит её голос.

– У него свидание, – улыбнувшись кончиками губ, ответил он.

– А у нас сейчас что? – снова перешла на шёпот, будучи не в силах владеть своим, вдруг сделавшимся хриплым голосом, девушка.

– А у нас…

Не в силах сдерживаться, Матвей, подойдя вплотную к Вере, положил свои руки на её дрожащие плечи и горячими губами впился в её пухлые податливые губы. Взаимный поцелуй оказался продолжительным. Руки Веры разжались и выпустили упавшее с грохотом на пол ружьё.

Матвей убрал с её плеч руки и виновато-жалко улыбаясь, очень тихо, почти шёпотом произнёс:

– Я очень, очень сильно люблю тебя, Вера!

Девушка отвернулась к окну и, не сдерживаясь, громко и горестно заплакала. Растерявшийся, запылавший огнём Матвей замер. Он не знал, что ему делать. В голове снова образовался вакуум, не позволивший ему что-то придумать, но…

Вера резко обернулась и смахнула ладошками слёзы:

– Я тоже очень сильно люблю вас, Матвей Пантелеевич. Я полюбила вас ещё маленькой девочкой, такого большого, красивого. И с течением времени это чувство моё к вам не угасло, а только росло и крепло. А вы… Я даже мечтать не смела, что вы вообще обратите на меня внимание. А вы…

Матвей не позволил ей закончить фразу. Он обнял трепещущую от страсти девушку, прижал её к груди и снова впился в её чувственные губки своими горячими губами.

6

Проспав всю ночь и ни разу не проснувшись, Ирек утром открыл глаза и радостно улыбнулся. Где-то на улице чирикали птички, и ему показалось, что их чириканье похоже на пение, звучавшее у него в голове.

Вошёл Кудайберген с бутылочкой в руке.

– Ты уже проснулся, хозяин? – спросил он. – Как себя чувствуешь?

– Как заново родился, – ответил Ирек. – А почему тебя это интересует?

– Айганша просила узнать, – сказал Кудайберген и протянул настойку. – Вот, сказала, чтобы ты всё выпил.

– А почему она сама не пришла? – спросил Ирек.

– Худо себя чувствует, – вздохнул Кудайберген. – Головной болью мается юродивая. Вот никогда бы не подумал, что она способна хворать.

– А чего удивляешься, она тоже из мяса и костей, – хмыкнул Ирек. – Я вот тут подумал…

– Что-то надо сделать, хозяин? – оживился Кудайберген.

– Для начала не называй меня больше хозяином, – поморщился Ирек. – Когда ты мне так говоришь, я чувствую себя хозяином стаи псов или верблюдов, но не людей. А ты хочешь быть при мне собакой или верблюдом?

Кудайберген пожал плечами.

– Тогда как мне тебя называть? – спросил он.

– Обращайся ко мне, как узбек Хаким обращается, – улыбнулся Ирек. – А он называет меня повелителем. И я не вижу в этом обращении чего-то предосудительного. Пусть я не хивинский хан, повелевающий своими подданными, но я повелеваю вами, членами своего рода. Так кто я тогда, хозяин или повелитель?

– Да, вы правы, повелитель, – сразу же перешёл с „ты“ на „вы“ Кудайберген.

– Так и обращайся, – одобрил Ирек. – А теперь приведи ко мне узбека. Ты к кому в юрту его поселил на проживание?

Кудайберген снова пожал плечами.

– Пока в юрту для содержания рабов, – сказал он.

– Хорошо, пусть пока там поживёт, – улыбнулся Ирек. – Давай веди его сюда. Сейчас я поговорю с ним. Хочу от него услышать, на что он, поселившись у нас, рассчитывает?

* * *

Матвей вышел из избы Самойловых рано утром. Переполняемый радостными впечатлениями от общения с девушкой, он приблизился к плетню и вздрогнул от предупредительного рычания Стерегуна.

– Во, а ты как здесь оказался, браток? – округлил глаза Матвей. – Я же тебя в сарае с Боярыней запер.

Пёс, слушая его, склонил голову набок и перестал угрожающе рычать. Затем он поступил совсем неожиданно. Стерегун подошёл к Матвею, вытянул морду, обнюхал его, после чего развернулся и не спеша направился к своей будке.

– Ну вот мы и поладили, – прошептал, вздохнув с облегчением, Матвей. – Я рад, что мы нашли понимание, дружище.

Огромный пёс улёгся у своего жилища, сложил перед собой мощные передние лапы, положил на них морду и закрыл глаза.

„Видать, ты сегодня славно потрудился, – подумал о нём с благодарностью Матвей, перепрыгивая через плетень во двор Елисеевых. – Мне тоже хотя б часок вздремнуть надо перед поездкой домой“.

* * *

Войдя в юрту, Хаким сразу же упал перед восседавшим на нарах Иреком на колени и, склонив голову, замер.

– Эй, Хаким, а ну вставай, – с холодной усмешкой посмотрел на него и распорядился Ирек. – Ты не во дворце хана Мухаммада, а в моей юрте… – Он перевёл взгляд на Кудайбергена, посмотрел на него, затем снова перевёл на коленопреклонённого Хакима и закончил: – Здесь все меня приветствуют поклоном, стоя на ногах или опускаясь на одно колено.

– Я это учту, повелитель, – сказал узбек, продолжая стоять на коленях и лишь приподняв голову. – Для меня будет великая честь выполнять все ваши требования и повеления.

Готовясь к длительному разговору, Ирек придвинул к себе пару подушек и прилёг на бок.

– А теперь я хочу послушать, на какой срок ты к нам приехал? – поинтересовался он вкрадчиво. – Так, отсидеться немного, пока в Хиве не утихнут бури и не появится возможность вернуться обратно?

Хаким пожал плечами.

– Думаю, обратного пути у меня уже нет, – сказал он. – Хан не имеет привычки прощать уже наказанного человека. А его сын, наследник престола, тот ещё суровее нравом своего отца, повелителя Хорезма.

Слушая его, Ирек и Кудайберген многозначительно переглянулись.

– Значит, ты собираешься поселиться у нас надолго? – прищурился Ирек. – Я правильно тебя понимаю?

– Правильно, повелитель, – с лёгким поклоном ответил Хаким.

– Но у нас нет и не будет той роскоши, к которой ты привык, проживая в Хиве, – осклабился Ирек. – Сам видишь, живём мы в степи, в юртах, весной, летом и осенью кочуем. Развлечений у нас тоже нет.

– Я не развлекаться к вам приехал, а просто жить, – ответил Хаким, вздыхая.

– Тогда живи, если тебе у нас понравится, – снова прищурился Ирек. – Да, вот ещё что, ты женат, я правильно понимаю?

– Да, у меня в Хиве остались две жены и шестеро детей от обеих, – очередной раз вздохнул Хаким. – Но теперь я изгнанник и семья для меня потеряна.

– Не беда, не всё так плохо, – улыбнулся Ирек. – Мы найдём тебе невесту.

– Спасибо за заботу, повелитель, – поблагодарил Хаким. – Я видел у вас много красивых женщин и…

– Ты женишься на женщине по имени Айганша, – ошарашил его, перебив на полуслове, Ирек. – Ты знаешь такую? Ты видел её?

– Да, это юродивая старуха, – кивнул Хаким, искусно скрывая клокочущее внутри раздражение. – Но если вы желаете, чтобы я на ней женился, я буду рад исполнить это ваше желание, повелитель.

* * *

Войдя в сени, Матвей тихо разделся и прилёг на топчан. По его просьбе тётка всегда стелила ему здесь, а не в избе.

„Какая она умница и красавица, – с нежностью думал о девушке Матвей. – Я наглядеться на неё не мог. А голос её звучал для меня, как музыка небесная… Мне не хотелось уходить от неё, ох, как не хотелось…“

Не переставая думать о Вере, Матвей повернулся на другой бок.

„Светает, – мелькнула в голове отвлекающая мысль. – Скоро уже пора вставать и ехать в Жёлтый. Вздремнуть хотя бы часок, да сна ни в одном глазу нету. Вот поеду домой, а сердце моё здесь, в Кондуровке, останется. Да не в тёткиной избе, а за плетнём, в избе Самойловых…“

Открылась дверь, и в сени, гремя вёдрами, вышла тётка.

„Коров доить пошла, – притворяясь спящим, подумал Матвей. – А сейчас муж её встанет. Он всегда рано поднимается, зато после обеда, выйдя из-за стола, для сна урвёт пару часиков. А мне не пора ли вставать? Пожалуй, пора. Всё одно никакого сна нету!..“

Как он и предполагал, из избы в сени вышел Севостьян. Зевая во весь рот, он вышел на крыльцо и…

Матвей зажмурился и снова вернулся мыслями к Вере.

„Надо же, она ведь в меня ещё с малолетства влюблена была, – думал он. – Сама сказала, а я… я даже внимания не обращал на неё, дундук. Ну, живёт у тётки по соседству сопливая девчонка и живёт себе… Я даже не думал тогда, что девчонка эта вырастет и превратится в красавицу!“

– Вот чёрт! – послышался с улицы раздражённый выкрик Севостьяна. – Этот зверюга Стерегун умудрился на крышу нашего сарая забраться подлюга и проделать в ней дыру! Что же получается, он огулял Барыню, стервец? Огулял и обратно через эту же дыру и вылез?

„Ну вот, – подумал уважительно о находчивом псе Матвей, – у него, видать, всё получилось… И всё же я счастливее тебя, браток, намного счастливее! Я вдруг встретил свою любовь и теперь…“

В сени вышла Тамара.

– Чего, сестра? – приоткрыв глаза, посмотрел на неё Матвей. – Что-то спросить хочешь или чего-то сказать?

– Спросить, – сказала Тамара. – Матвей, как ты считаешь, я сумасшедшая?

– Ого? – округлил глаза брат. – Я уже три дня здесь прогостил, а ты только сейчас у меня об этом спрашиваешь.

– Так да или нет? – прошептала девушка. – Я боюсь, что ко всем моим несчастьям ещё это добавится. Я не хочу стать такой, какой мама была перед смертью.

– Да нормальная ты, – присел на топчане Матвей. – Просто на тебя много горя свалилось, и потому ты чувствуешь себя несчастной. Но это скоро пройдёт, вот увидишь.

– А я думаю иначе, – вздохнула с обречённым видом девушка. – Я ведь, когда ружьё взяла и в Айгульку пальнула, совсем не помню. Я что, хотела её убить? Но почему? Я же никогда раньше никому не желала смерти.

Матвей приобнял сестру за плечи и прижал к груди.

– Ты нормальная, хорошая, умная, – сказал он. – Ты и сейчас никому смерти не желаешь.

– Нет, не прав ты, – вдохнула Тамара. – Есть ещё тот, кому я смерти по-настоящему желаю, и этого ублюдка я в себе ношу. Боюсь, что задушу его сразу, когда он из меня народится… Не удержусь и сразу же сверну шею ему.

Слушая сестру, Матвей напрягся и забеспокоился за её рассудок.

– Нет, не говори так и эдак не думай, – сказал он. – Убить ребёнка, тем более своего, большущий грех, который опосля не смыть с души никакими раскаяниями и молитвами. Родишь мальчика или девочку, и всё с тебя схлынет. Ты сейчас лучше изгони из себя зло, впусти добро и готовься стать доброй, любящей матерью. Сделай так, чтоб ребёнок, который в тебе, чувствовал исходящую из тебя любовь к нему… Ведь он не виноват в том, что случилось с тобой, и не должен нести за всё это наказание.

Они помолчали, прижавшись друг к другу.

– А я вот думаю и понять не могу, почему Ирек, когда украл нас с Айгулькой, меня увёз, а её отпустил? – заговорила Тамара. – Ведь мы обе были в его руках, беспомощные и беззащитные.

– Но-о-о… – Не зная, что ответить, Матвей стушевался. – Он же её ножом ударил, убить хотел… С вами обеими трудно бы ему уходить от преследования было.

– Но вы его не преследовали, – покачала головой Тамара. – И Айгульку он ведь так, легонько ножом царапнул. Хотел бы убить, убил бы, а он… он её на берегу сознательно оставил.

– Мне как-то это в голову не приходило, – удивился проницательности сестры Матвей. – И не только мне, никому.

– Мне тоже не приходило, а теперь пришло, – вздохнула Тамара. – Я на Айгульку ничего худого наговаривать не хочу, но сдаётся мне, что в моём похищении она какое-то участие принимала. Вот только домыслить остаётся почему! Когда домыслю, тогда много чего на свои места встанет.

Брат и сестра были вынуждены прервать свой доверительный разговор, так как в сени вошла с двумя вёдрами, полными молока, тётка Анастасия, а следом за ней, матерящий на все лады находчивого соседского пса Стерегуна её муж Севостьян Борисович Елисеев.

* * *

На обед в свою юрту, на удивление Кудайбергена, новоявленный повелитель позвал Хакима. Они втроём расселись на нарах, и, жуя мясо, Ирек, глядя на узбека, сказал:

– С твоей женитьбой мы, будем считать, определились. Невесту выбрали, остаётся выяснить, чего ты умеешь ещё. Бездельничать и жить в своё удовольствие я тебе, конечно же, не позволю, но и заставлять пасти отары овец или стадо верблюдов не хочу. Так какую ты можешь принести пользу нашему роду, ну-ка скажи мне?

Хаким задумался и пожал плечами.

– Даже не знаю, что ответить, повелитель, – вздохнул он. – Я много чего могу, знаю и умею. Но мои знания и умения не сводятся к тому, чтобы пасти отары овец и стада верблюдов. Я очень хорошо умею сражаться на саблях, хоть верхом на коне, хоть в пешем строю. Хорошо владею тактикой рукопашного боя. Ещё я хорошо стреляю из ружья, пистоля и лука.

Он замолчал, раздумывая, не упустил ли чего ещё в перечне своих способностей. Но их оказалось достаточно, чтобы заинтересовать повелителя.

– Хорошо, – сказал Ирек, облизывая лоснящиеся от жира пальцы и ладони, – сейчас, насытившись, ты выйдешь на поединок с Кудайбергеном. Только заранее предупреждаю: он один из лучших бойцов в нашем ауле.

– Я тоже кое-чего могу, – вздохнул Хаким. – Даже хоть сейчас могу продемонстрировать свои умения.

– А я хочу посмотреть, как ты владеешь оружием, – ухмыльнулся Ирек. – Сейчас выходим из юрты, и вы начинаете поединок. Победителем будет тот, кто останется живым. Вы мою волю услышали?

– Я вас услышал, повелитель, – с готовностью ответил Хаким.

– Я тоже услышал, – кивнул Кудайберген. – Я убью его быстро, а жаль… узбек мог бы нам ещё пригодиться.

Поединщики вышли на улицу и встали друг перед другом на расстоянии в шесть шагов. Кудайберген выхватил из ножен саблю, а узбек… Так как у него не было своей сабли, Ирек дал ему на время поединка одну из своих.

– Начинайте, – распорядился он, присаживаясь на скамеечку, которую вынес из юрты. – Напоминаю, победит тот, кто останется живым!

Услышав команду повелителя, поединщики ринулись друг на друга, размахивая саблями, и завязался бой. С первых же секунд каждый из бойцов попытался захватить инициативу и потому действовал по-своему.

Кудайберген, вращая саблей, пытался нанести рубящие удары противнику то справа, то слева или сверху. Но Хаким всегда был начеку. Он предугадывал все выпады соперника и ловко отражал его удары. Казалось, он уже владеет инициативой и вполне способен расправиться с разгорячившимся и делающим ошибки противником, но… Хаким почему-то медлил и предпочитал больше обороняться, чем атаковать.

Поединок затягивался, и Иреку быстро наскучило разыгрываемое перед ним представление.

– Эй, а ну, заканчивайте! – крикнул он с кислой миной.

Поединщики словно поджидали этой команды и тут же опустили сабли и отошли на несколько шагов друг от друга.

– И? Что сейчас было? – глядя на их понурые лица, выкрикнул раздражённо Ирек. – Это был поединок или так, балаганное представление?

И Кудайберген, и Хаким молчали, опустив глаза в землю.

– Ваш поединок невозможно назвать боевым столкновением, – поморщился, глядя на них, Ирек. – Это просто игра на зрителя. Один делает вид, что яростно атакует, а другой виртуозно обороняется! И это могло бы тянуться до бесконечности!

– Я пытался его убить, но он очень искусный и опытный воин, – угрюмо отозвался Кудайберген. – И я не понимаю, почему ещё жив и узбек не зарубил меня.

– А ты что скажешь? – посмотрел на узбека Ирек.

– Кудайберген хороший, отважный воин, – заговорил уклончиво Хаким. – Он храбрый, горячий, упорный… но горячий он излишне. Увлёкшись схваткой, он теряет голову и допускает ошибки.

– Ты мог убить его много раз, я видел это, – сказал с прищуром Ирек. – Но почему ты не сделал этого?

– Я понял, что наша схватка ненастоящая, – вздохнул Хаким. – Вы только испытывали мои способности, повелитель. Вы не позволили бы мне убить Кудайбергена и остановили бы бой, если бы я вдруг решился зарубить противника.

Ирек покачал головой и ухмыльнулся.

– Да, ты разгадал мой замысел, – сказал он. – Я действительно собирался остановить тебя в тот момент, когда над Кудайбергеном нависла бы опасность умереть. Сейчас я оценил, видя своими глазами, твоё умение воина и потому… ты будешь обучать моих воинов боевому искусству, я так решил. Ну а потом… я найду для тебя и другие занятия, о которых сообщу позже.

7

Матвей Чернобровин возвращался из Кондуровки в Жёлтый в превосходном настроении. Он был счастлив, и потому пойменный лес, по которому он ехал, казался ему настоящим райским садом.

Вспомнив вытянувшиеся лица тётки Анастасии, её мужа и Тамары, когда, садясь в седло, сообщил им о своём намерении жениться на Вере, Матвей улыбнулся.

– Стой, а ну, слазь! – схватив его за ногу, потребовала тётка. – Ты это что сейчас, шуткуешь эдак?

– Разве с такими делами шуткуют, – сказал Матвей с усмешкой.

– Так когда же ты успел всё это проделать? – недоумевала тётка. – Ты же вроде как и не совался к соседям нашим.

– Не совался, да вот нынче сунулся, – сходя с коня, улыбнулся Матвей.

– Ты что, минувшей ночкой к ней захаживал? – засыпала его вопросами тётка. – Да как ты смог? Там же кобеляка с телёнка ростом без цепи по двору хаживает? Как же он не истерзал тебя, Матюша?

– Не до Матвея было ему, – буркнул подошедший Севостьян. – Стерегун, подлюга, другим занят был. Он на крышу сарая нашего забрался, проделал в ней дыру, и покуда Матюха с Верунькой свиданичал, этот медведяка Барыню нашу охаживал.

– Теперь я поняла, почему ты меня об Самойловых выспрашивал, – вспомнила тётка свой разговор с племянником. – Ты уже тогда на Верочку запал, шалун!

– Всё, я поехал, а ты с матерью Веры покалякай, – сказал Матвей, снова взбираясь в седло. – С девушкой я уже потолковал, и она согласна стать женой моей. Так вот у матушки еёной разузнай втихаря, не будет ли она против свою красавицу-дочку за меня отдать?

Анастасия заморгала глазами.

– А как же я к Зинаиде-то с эдакими вопросами сунусь? – сказала она. – Зинаида ведь баба ещё та! Палец в рот сунешь, по локоть откусит полруки.

– Ладно, найдём, с какого боку к ней подступиться, – ухмыльнулся Севостьян. – Всю жизнь почитай бок о бок проживаем и никогда не лаялись. А с её мужем покойным Карпом я завсегда ладил, и подсобляли друг дружке не раз, царствие ему небесное.

– Ну-у-у… хорошо, – задумалась тётка. – Зайти-то к ней покалякать зайду, а вот как разговор сурьёзный начать… Я ж кто… я ж не сваха.

– А ты спроси у неё, когда сватов засылать, и больше ничего не надо, – улыбнулся Матвей. – А там уж что скажет. Сразу ответа не даст, так я мыслю. Сначала потрясенье переживёт немалое, опосля думать будет и с Верой обсуждать. А через неделю или чуть более в её башке ответ созреет.

– Ответ? Какой ответ? – заволновалась тётка.

– Засылать сватов или нет? – вздохнул Матвей, легонько ударяя коня пятками в бока. – А я через неделю, в самый раз снова приеду. Могёт быть, и отца привезу…

Проезжая мимо Стог-горы, конь занервничал. Радужные мысли тут же потеснились в голове Матвея, уступив место плохому предчувствию. Он привстал в стременах и покрутил головой, на всякий случай снимая с плеча ружьё. Никакой опасности, таящейся поблизости, казак не увидел, но тревога в душе не унималась, а только усиливалась.

Матвей снова осмотрелся. Взгляд невольно остановился на том самом месте, откуда, как ему казалось, в него стреляли, когда он ехал из Жёлтого в Кондуровку.

– А не затаился ли кто там нынче, меня поджидаючи, – прошептал Матвей, сходя с коня. – Хорошее местечко для засады. Пойду-ка я потихонечку и осмотрю его… Бережёного Бог бережёт, я так полагаю…

Он решил подобраться к подозрительному месту сзади, со стороны зарослей. Со стороны Стог-горы местность открытая, и если он съедет с дороги, то тот, кто, возможно, сидит в засаде, увидит его. А тогда или выстрелит, или уйдёт и затаится где-то дальше. Тогда ищи-свищи злоумышленника – не найдёшь, хоть тресни. Всё равно что иголку в стогу сена искать придётся.

Задавшись целью, с ружьём в руках и готовый ко всему, Матвей вошёл в густые заросли и, стараясь шагать бесшумно, двинулся к интересующему его месту возможной засады с „тыльной стороны“. Остановившись, он прислушался. Ничего подозрительного не услышав и не заметив, пошёл дальше, временами останавливаясь и снова прислушиваясь. Лес молчал, затаившись, и Матвей бесшумно передвигался, осторожно ступая по мягкой земле. Он прошёл через полянку, скрытую разросшимися зарослями шиповника, и вдруг…

Казак остановился, раздвинул ветви кустов и замер, увидев то самое место, к которому шёл.

Лёжку злоумышленника он увидел сразу. Да и он сам лежал там, на травяной подстилке, расположившись поудобнее и готовый к стрельбе.

– Не туда смотришь, здесь я, – окликнул его Матвей, вскинув ружьё. – А ты вроде не кайсак, паскуда? Одет как казак, а на деле…

Он проглотил остаток фразы и вытаращил глаза. Перевернувшийся с живота на спину злоумышленник оказался не кем иным, как соседом и его бывшим другом Сабиржаном Бакиевым.

* * *

– Матвей? Ты? – воскликнул Сабиржан, и такое удивление отразилось на его лице, что Матвей невольно опустил ружьё. – А ты чего здесь делаешь?

– Этот же вопрос я задаю тебе, – сказал Матвей.

– Что здесь делаю я? – стушевался Сабиржан и выпалил первое, что пришло в голову. – Я здесь охочусь.

– И на какого же зверя? – прищурился Матвей.

– Ясно на какого, на куниц, норок, хорьков, барсуков и прочую мелюзгу, – ответил Сабиржан. – Ты же знаешь, я на крупного зверя не ходок.

– Знаю-знаю, – кивнул Матвей. – А ещё я знаю, что ты всё больше за сурками в степь ходок. И с каких это пор ты на лесных зверьков переназначился?

– С тех самых, как они в цене выросли, – ответил Сабиржан. – А на сурков я осенью охочусь, когда они жира нагуляют.

Матвей сузил глаза и указал рукой на его лёжку.

– А ты хорошенькое себе местечко оборудовал, – сказал он. – Главное, с дороги не видно. Ты отсюда, затаясь, из ружья норок и куниц добываешь, когда они по дороге из Жёлтого в Кондуровку табунами бегут?

Сабиржан округлил глаза.

– Эй, об чём ты мелешь, сосед? – сказал он. – Да разве на такую мелюзгу с ружьём охотятся? Да и по дороге они не бегают, а по лесу шастают.

– Тогда чего ты здесь с ружьём залёг? – снова вскинув ружьё, едко поинтересовался Матвей. – Уж не на людей ли решил поохотиться, тать подлый?

Сабиржан задрожал и изменился в лице.

– На людей? – промямлил он. – На каких ещё людей? Ты чего, меня лихоимцем и душегубом считаешь?

– А кем мне тебя считать, ежели я тебя сейчас, на этой лёжке, с ружьём в руках застукал? – осклабился Матвей. – Три дня назад с этого самого места в меня стреляли, когда я из Жёлтого в Кондуровку ехал. А вот сейчас, на обратном пути, я и решил поискать лёжку. Не хотелось, знаешь ли, чтоб по мне сызнова из засады пальнули. Как видишь, лёжку я нашёл! А здесь тебя вижу! Отсюда вопрос, кто в меня стрелял три дня назад и снова пальнуть собирался?

Лицо Сабиржана исказила гримаса обречённости и ужаса.

– Не стрелял я в тебя три дня назад, Матвей, – заюлил, бормоча оправдания, Сабиржан. – Я только сегодня сам нашёл эту лёжку. В тебя отсель стреляли три дня назад, а в меня вчера, когда я на охоту сюда ехал.

– В тебя вчера стреляли? – не поверил ему Матвей. – А сегодня ты в одиночку сюда приехал? Извиняй, но не таков храбрец ты, чтобы ехать из Жёлтого в эдакую далищ, в одиночку лихоимца искать самостоятельно!

– А я вот взял и поехал, – ощетинился Сабиржан, недовольный, что Матвей открыто обвинил его в трусости. – А кого мне звать было с собой? С тобой мы не друзья больше, а атамана в известность ставить не хотелось. Он ведь с годами тяжёлый на подъём стал. Покуда решался бы казаков собрать и со мной поехать, сколько бы времени попусту прошло?

– И ты решил изловить лихоимца сам? – ухмыльнулся недоверчиво Матвей. – Даже рискнул собственной жизнью?

– А что делать, охочусь я здесь, – поморщился Сабиржан. – Даже не знаю, что сказать, чтобы ты мне поверил.

– Говори не говори, всё одно не поверю, – покачал головой Матвей. – У тебя был повод убить меня, о-о-очень большущий повод. В открытую ты это сделать не решился, а вот исподтишка…

– О каком ещё поводе ты талдычишь? – снова ощетинился Сабиржан. – О том, что наши сёстры промеж себя разлаялись и Тамарка в мою Айгульку из ружья пальнула? Так разобрались же мы во всём. Хоть со скандалом, но разошлись. Так за что мне палить в тебя подло из засады? А три дня назад, когда в тебя отсюда палили, я с отцом на затон на рыбалку ездил. Спроси у него, ежели мне не веришь!

Матвей задумался. Слишком много в словах Сабиржана было того, что он ничем не мог опровергнуть.

– А хочешь я тебя прямо сейчас к телеге своей отведу, – продолжил сыпать оправдания Сабиржан. – И силки расставленные покажу, и петли, и капканы… Тушки зверьков пойманных тоже покажу.

– Хорошо, пусть так, – засомневался в своих подозрениях Матвей. – А кто мог палить по нам отсюда, мысли есть?

– Нет, никаких, – помотал головой Сабиржан. – Казаки не могли, это точно. Не такие мы люди. А вот кайсаки… те могли. Они частенько на нашу сторону тайно заезжают.

– Да, кайсаки могли, – был вынужден согласиться Матвей. – Но для чего? Для какого ляду им наши жизни понадобились?

– Э-э-эх, кабы знать, – вздохнул Сабиржан. – В их мозги теперь не заглянешь.

– Ладно, ступай охоться, а лучше домой возвращайся, жив покуда, – сказал Матвей, навешивая на плечо ружьё. – Если киргизы где-то поблизости, то они вполне напасть на нас могут. С собой тащить за Урал едва ли решатся, слишком хлопотно. А вот застрелить втихаря, это они пожалуйста… Не упустят возможности пострелять в казаков и уйти к себе потихонечку.

* * *

Враждебные отношения между Чернобровиными и их соседями Бакиевыми не начались так вот сразу, после пленения Матвея кайсаками. Они длились давно, и никто уже не помнил, кто и чем положил им начало. Просто жили по соседству в тихой, невысказанной вражде. Открытой враждебности не проявляли, но… не дай бог, чья-нибудь курица непрошено перелетала за плетень, жёны Чернобровина и Бакиева схватывались в жёсткой и крепкой ругани, в которую тут же вступали все остальные родственники и сродственники. Тогда нередко приходил атаман, чтобы приструнить и примирить их.

Время шло, Пантелей Чернобровин и Дамир Бакиев поседели, сгорбились. Порой им всё же приходилось сталкиваться, и тогда… они просто делали вид, что в упор не видят друг друга, и расходились стороной.

Мужчины были заядлыми рыбаками и свободное время проводили на берегах реки Сакмары или её старицах и затонах. Как только начинался разлив, оба налаживали снасти и спешили к реке ловить выбирающуюся из реки в протоки на луга речную рыбу.

В половодье Сакмара заливала пойменные луга, доходя до окраины посёлка, и в самый разлив или во время его спада начиналась самая удачная рыбалка.

Волнуясь за сына, который всё ещё не вернулся из Кондуровки, Пантелей Исаевич, чтобы успокоить расшалившиеся нервишки, стал собираться на рыбалку. Сакмара уже возвращалась в свои берега, но много рыбы ещё оставалось в луговых заводях, озёрах и баклушах, не успев выбраться на просторы реки.

Пантелей Исаевич уложил в телегу лодку-долблёнку, положил в неё лопату, котелок и всё, что требовалось для ночного лова. И в это время ко двору подъехал Матвей.

– Где ты столько шлялся, обормот? – буркнул он, с укоризной глядя на заходящего через калитку во двор сына.

– А то ты не знаешь где, папа, – сказал Матвей. – В Кондуровке я был, гостил у тётушки.

– По твоему светящемуся лику зрю, немало вестей хороших ты мне привёз, – глядя на сына, изрёк Пантелей Исаевич. – Но сейчас времени нет тебя выслухивать, давай на рыбалку собирайся. Вот там и покалякаем о том, как ты в Кондуровку смыкался.

– Да, мне есть что рассказать тебе, отец, – улыбнулся Матвей. – Но так и быть, потолкуем обо всём на рыбалке.

Наловив на уху, Пантелей Исаевич велел сыну разводить костёр и готовить ужин. Так они поступали всегда перед большой ночной рыбалкой, веря, что, только вкусив ухи, улов будет богатым. Пока Матвей разводил костёр, Пантелей Исаевич чистил рыбу и картошку на берегу протоки.

– Ну что, давай обсказывай, что в Кондуровке наездил? – сказал он, вернувшись от воды на полянку, на которой вовсю уже пылал разложенный сыном костёр.

– А что обсказывать, – улыбнулся Матвей. – Сватов засылать готовься.

– Чего-о-о? – вытаращил глаза Пантелей Исаевич. – Да неужто…

Он замолчал, не зная что сказать.

– Да-да, папа, – снова заговорил Матвей, – та девочка, о которой я тебе говорил, выросла, стала красавицей, и, что самое важное, она давно уже любит меня.

Взволнованный старик облизнул языком пересохшие губы.

– И что, она сама тебе об том поведала?

Матвей пожал плечами.

– Я предложил ей идти со мной под венец, а она согласилась, – ответил он.

– И что? И родители еёные об том прослышали? – позабыв об ужине и рыбалке, завёлся Пантелей Исаевич.

– Отца у неё нет, скончался не так давно, а матушки дома не было, когда мы с ней разговаривали, – вздохнул Матвей. – Но это ничего, дядька Севостьян и тётушка к ним в гости заглянут и всё еёной матушке о моём желании жениться обскажут.

– Вот оно как, – задумался Пантелей Исаевич. – Ежели ты про соседей Анастасии поведал, а значит, про дочку Карпа Самойлова толкуешь, то не всё так гладко будет. Знаю я его супругу, Зинаиду преподобную. Своебышная стервоза она и на язык несдержанная. Мыслю, не даст она согласия на женитьбу вашу.

– Не даст? Но почему? – удивился Матвей.

– Хотя бы из вредности своей, – ответил ему отец. – Боюсь, что со сватовством у нас ничего не получится. Зинка обязательно какую-нибудь отсебятину выкинет… Иначе она это не она будет. Ох, и тёща у тебя будет, сынок, огонь, ежели всё гладко пройдёт и она дочь за тебя отдать согласится.

Они помолчали.

Темнело. Давно погасла яркая позолота протоки, и чуть приметно возникла на водной поверхности какая-то чёрная точка.

– Ну вот, кажись, шайтан Бакиев к нам плывёт, – поморщился Пантелей Исаевич.

– Это ты про соседа Дамира говоришь, папа? – спросил Матвей.

– О нём, о ком же ещё, – процедил сквозь зубы отец. – Он будто подглядывает за мной, когда я на рыбалку собираюсь. Я выезжаю на речной берег, и он тут как тут.

Пантелей Исаевич ещё что-то пробормотал, встал и пошёл к протоке. Матвей смотрел на приближающуюся лодку. Он уже различал силуэт человека, медленно взмахивающего вёслами, слышал скрип уключин и всплеск воды.

Подумав о вражде между своим отцом и отцом Сабиржана, Матвей решил не мешать старикам и остался у костра доваривать булькающую в котелке уху.

– Эй, чего сюда гребёшь, Дамирка? – услышал он голос отца. – Ты же ведаешь, что нынче я здесь рыбачу, на своём всегдашнем месте. Видел же ты, шельмец, что я на рыбалку собираюсь.

– Да я вот посудачить с тобой хотел, – послышался голос Дамира Бакиева. – Не хочу с тобой в ссоре жить, Исаевич. Может, потолкуем и всё уладим промеж себя?

– Не сегодня и не сейчас разговоры разговаривать будем, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Я приехал с сыном рыбу ловить, а не с тобой об чём-то толковать.

Послышались всплески воды, и Матвей понял, что старик Бакиев поплыл обратно, работая вёслами. Вернулся отец и присел с ним рядом у костра.

– Ну что, ужинать давай, – сказал он. – У-у-ух, явился же этот чёрт, Дамирка, и весь аппетит мне испоганил.

Похлебав ухи, отец и сын Чернобровины стали готовиться к ночному лову.

– Папа, а чего ты так на соседей обсержен? – осторожно, чтобы не сердить отца, поинтересовался Матвей. – Он же просто поговорить с тобой собирался. Ну, поговорили бы и…

– Не хочу говорить как о нём самом, так и обо всём его гадском семействе, – буркнул Пантелей Исаевич, разбирая снасти. – Ты давай вон, чем рыбачить будешь, выбирай, а не об соседе мозги засирай, будь он неладен.

Матвей посмотрел в сторону протоки, на другой стороне которой разгорался костёр и чёрный силуэт старика Бакиева время от времени возникал в полосе света.

– Ну не могу я их терпеть никого, – снова заговорил Пантелей Исаевич. – Я даже в сторону их двора стараюсь не глядеть, тошно мне их видеть.

– А почему? – спросил Матвей. – Они же…

– Давай о другом посудачим, только не о них, – сердито отозвался Пантелей Исаевич. – От них только беда одна к нам липнет. Подлые людишки они, что сам Дамир, так и всё его потомство.

– А я вот обиды на Сабира не держу, – вздохнул Матвей. – Трусливый он и подлый, сукин сын, но я…

– Ты чем рыбалить будешь? – перебил его на полуслове отец, видимо, не желая продолжать щекотливый разговор. – Я на закидоны… Сомят половить постараюсь.

– А я на крыгу с утра раннего рыбачить буду, – сказал Матвей. – Ты вон закидоны расставишь, и мы друг дружке мешать будем.

– Как хочешь, – буркнул Пантелей Исаевич, беря в руки закидушки, куриные потроха для наживки на крючки, и пошагал к протоке.

Матвей подкинул в костёр немного толстых веток, постелил рядом мешок и улёгся на него, положив под голову другой мешок, свёрнутый в рулон. Ему не спалось. Он прислушивался к ночным звукам, а исходящее от костра тепло приятно грело ему бок.

„Как хорошо, что я не успел рассказать отцу о том, как стреляли в меня по пути в Кондуровку, – подумал он. – И, слава богу, умолчал про Сабиржана, которого застукал на лёжке с ружьём в руках… Не знаю, правду ли мне втемяшивал Сабирка или врал, отбрёхиваясь, но… я ему поверил“.

Подставляя огню костра то один бок, то другой, Матвей думал о Вере, перебирая в памяти нелестные отзывы об её матери, сначала услышанные от тётки, а сегодня от отца. Так он и уснул. И даже во сне виделась ему грозная тёща с саблей в одной и с кистенём в другой руке и плачущая Вера, которая прикрывала его спиной, стараясь защитить от решительно настроенной матери.

Проснулся он от утренней прохлады. Костёр угас, и только тлеющие угольки, выглядывавшие из кучки золы, словно подмигивали ему и просили подбросить дров, чтобы оживить костёр.

– Знаешь, что, Дамирка, не заговаривай мне зубы, нет их у меня, давно уже все поистратил, – донёсся от протоки голос отца. – Знаю я, каков ты есть, мерзопакостник. Вот живу с тобой рядышком который год, а только и жду от тебя каких-то гадостей.

Голос Дамира Бакиева, глуховатый, бубнящий, монотонно отвечал:

– Да ни в чём не повинен я перед тобой, Пантелей… Ты зазря ко мне чыпляешься.

– Зря болтаешь ты, а вот я не зря, – раздражённо отозвался Пантелей Исаевич. – Ты к нам откуда с семейством своим пожаловал, вспомни? Из Гирьяла, наверно? И не по своему желанию уехал ты, а казаки тамошние тебя оттуда выдворили. А сказать почему?

– Не правы были они, – оправдывался Бакиев. – Свешали на меня всех собак, в чём ни попадя обвиняя, и закрепилась дурная слава за мной. А на самом-то деле…

Он поперхнулся, откашлялся, помолчал с минуту, а потом продолжил:

– Ты вот оклычился на меня, а за что, Исаевич? Ну, наболтала моя девка пакостей дочке твоей, а она, Тамара твоя, чуток её не порешила. Ну-у-у… что было, то всё прошло благополучно, хвала Всевышнему. А я Айгульке своей такую трёпку устроил, что на всю жизнь запомнит. А ты бучу вон какую закатил… Круг собрать хотишь, чтоб меня из казаков вышибить и отселить из избы своей всю мою семью вроде как в изгнание.

– А ты как хотел? – усмехнулся Пантелей Исаевич. – Я же не сам всё решать собираюсь, а у казаков помощи прошу. А уж там как решат сообча, так пущай всё и будет.

Бакиев промолчал, видимо, задумался. Замолчал и Пантелей Исаевич. Где-то неподалёку послышался всплеск. Это выпрыгнула из воды какая-то крупная рыбина.

– Вот она, рыба, видать, перед нами красуется, – сказал Пантелей Исаевич. – А я всю ночь сома на закидоны словить пыжусь. А он, зараза, ни в какую не ловится.

– Ничего, скоро заря обозначится, и рыба на крыги пойдёт, – послышался голос Бакиева.

– Надо полагать…

Они снова замолчали.

Становилось прохладнее, но Матвей не разводил костёр, не хотел привлекать внимание мирно разговаривавших стариков. Он ждал продолжения их беседы и лежал, глядя на начинающее светлеть небо.

– А чего ты на рыбалку один ходишь? – спросил после долгого молчания Пантелей Исаевич. – Ты же всегда со своим остолопом Сабиром ходил.

– Было дело, хаживали, – ответил Бакиев. – Он никогда не любил рыбачить. Со мной так, по моему настоянию хаживал. Вот прошлый год он один разочек со мной по весне сходил, ещё разок летом и разок осенью. А в этом году не ходил ни разу, как я его ни упрашивал.

„Постой, как это не ходил ни разу? – всполошился Матвей. – Он же мне вчерась говорил, что в тот день, когда в меня у Стог-горы стреляли, с отцом на рыбалке был?“

Услышанное настолько озадачило казака, что он потерял интерес к разговору стариков.

„Надо же, Сабир набрехал мне, что в тот день рыбачил с отцом, – думал Матвей озабоченно. – Тогда значит, всё остальное, что он мне втемяшивал, тоже брехня? И вполне возможно, что это Сабир стрелял в меня у Стог-горы, когда я ехал в Кондуровку, и собирался стрелять ещё, когда я возвращался из Кондуровки обратно в Жёлтый? Но почему он хотел убить меня? За что?“

Не зная, что и думать, он встал и увидел отца, который со сосредоточенным лицом вытягивал из воды огромную рыбину. Лодки Бакиева уже у берега не было.

– Ты погляди, кого зацепил я, сынок! – весело вскричал Пантелей Исаевич, обернувшись и увидев его. – Рыба прямо валом валит! Хватай снасти и приобщись!

8

Приглашение на сватовство от матери Веры Зинаиды Степановны Самойловой поступило неожиданно. Остаток весны и до конца июня она думала, выдавать дочь за жёлтинца или нет. В конце концов, однажды утром женщина вышла во двор, увидела стирающую бельё Анастасию и окликнула её.

– Через неделю жду сватов Чернобровиных, – сказала она. – Пущай приезжают.

– Что, неужто согласна отдать дочку свою за Матвея нашего? – всплеснула руками Анастасия. – Неужто…

Зинаида вошла в избу, не дослушав её.

Анастасия была удивлена, а удивляться было чему. Зинаида Самойлова считалась в посёлке очень энергичной и несговорчивой женщиной, любительницей поскандалить по любому поводу. И, прежде чем на что-то согласиться, она всегда долго думала, раздумывала, но не всегда соглашалась.

Вот и на этот раз, узнав от Емельяновых о намерении их племянника Чернобровина Матвея жениться на её дочери, Зинаида Степановна пришла в смятение. Она долго думала, советовалась с сыновьями, с многочисленными родственниками из Кондуровки и соседнего посёлка Черноречки, донимала расспросами и доводила до слёз дочь, но… с трудом приняла решение.

– Через неделю так через неделю, – сказала Анастасия, всматриваясь в серьёзное лицо соседки, когда они на другой день встретились у плетня. – В самый раз подходящее время, лишь бы дождь не пошёл.

– Ничего, в избе моей крыша не протекает, – хмуря лоб, сказала Зинаида.

– Так что, пущай сразу со сватами едут или так, для знакомства и беседы какой? – всё ещё не доверяя соседке, полюбопытствовала Анастасия. – Ежели надумала что пакостное, то лучше прямо сейчас, заранее откажи, а то приедут люди, а ты какой-нибудь выкрутас выкинешь!

– Выкину не выкину, не твоего ума дело, – сердито буркнула Зинаида Степановна. – Я тебе сказала, в какой день ждать буду, вот пусть и приезжают. Не приедут по причине какой, так пущай опосля и вовсе не суются, таково слово моё.

В этот же день Анастасия передала с ехавшим в Жёлтый казаком радостную весть, и Чернобровины сразу же взялись за подготовку к сватовству.

– Надо же, Зинка вдруг выдать дочь согласилась? – недоумевал Пантелей Исаевич. – Долго думала и разродилась. А у меня вот какой-то осадочек на душе отложился приторный. Что-то в её согласии не то. Зинка ещё та сумасбродка, чтобы, не кочевряжась, дать согласие на приезд сватов!

Ещё за день до сватовства, весь светясь от счастья, Матвей приехал в Кондуровку и нашёл способ вызвать свою избранницу из дома на разговор, втайне от её матери.

– У-у-ух, счастью своему поверить не могу, – сказал он Вере, отведя её от заднего двора в лесок, в укромное местечко. – Меня аж жаром обдало, когда весть привезли долгожданную.

– А у меня что-то тревожно на душе, – едва сдерживая слёзы, пожаловалась девушка. – Чую, чего-то задумала мама, но ума не приложу чего. Она ведь все нервы мне измотала, каждый день выспрашивая о тебе и о наших с тобой отношениях. Мне ничего не оставалось, как всё ей рассказывать начистоту. Она выслухала, отстала, а чуток позже или на другой день сызнова стала докучать одними и теми же вопросами.

– Мой отец тоже недоверчиво отнёсся к согласию твоей матушки отдать тебя за меня, – вздохнул Матвей. – Но деваться некуда, а вдруг всё гладко пройдёт, и мы зря какого-то подвоха опасаемся… Только батя мой шибко обидчивый. Ежели что не так пойдёт, он тогда так вспыхнет и загорится, что ничем не потушишь. Вот ежели он с твоей матушкой разлается, я ума не приложу, что делать тогда с тобой станем.

Вечером в избе Елисеевых собралась вся многочисленная родня Севостьяна Борисовича. Анастасия со слезами на глазах расхаживала по горнице, прикрывая нос и рот платочком.

– О-о-ох, ума не приложу, что завтра будет, – сетовала она. – Зинка-то ведь особа своебышная. У неё семь пятниц на неделе. Ежели что-то не по нраву её придётся, вспылит, и не остановишь. Ей нипочём будет, что гостей полна изба! Могёт всех отчехвостить и взашей вытолкать, немало о своей репутации не заботясь.

– А чего заботиться о том, чего нет, – вздыхал, сидя у стола, Севостьян Борисович. – Все знают, какая она, Зинка преподобная. Э-э-эх, Матвею, прежде чем жену выбирать, надо было полюбопытствовать, какова будет у него тёща. А ежели, даст Бог, всё сладится и молодые поженятся, дык даже представить страшно, как они с ней уживаться будут.

– А что уживаться, она здесь, в Кондуровке, останется, а мы с Верой в Жёлтом жить будем, – с мрачным видом оговаривался Матвей. – Будем изредка встречаться, да так, не надолго, что и времени на ссоры не будет.

– А то как же, не будет, – всхлипнула Анастасия. – Зинка на всё время отыщет. Она и в Жёлтый к вам зачастит и вмешиваться во все ваши дела семейные станет. Что такое совесть, она знать не знает, а о порядочности и слыхом не слыхивала.

Разговор продолжался до полуночи. Присутствующие на семейном совете родственники высказывались о Зинаиде Самойловой, и их мнение было далеко не лестным.

В полночь все разошлись по домам, договорившись встретиться здесь же рано утром.

Огорченный и расстроенный Матвей с разболевшейся головой сразу же улёгся спать, предпочтя не строить радужных надежд на завтрашний день и подчиниться неизбежному.

* * *

Здоровье Ирека улучшалось с каждым днём. Настойка, которой бия потчевала каждое утро юродивая Айганша, восстанавливала его сердце чудесным образом. К середине первого месяца лета он чувствовал себя настолько окрепшим, что даже начал совершать конные прогулки.

– Ну-у-у… вот и всё, – улыбался, радуясь своему выздоровлению, Ирек. – А будь я в больнице, то уже, наверное, живого места на мне не осталось бы, если вообще был бы жив я ещё… Меня бы так там залечили, что не помогло бы выздороветь и второе, здоровое сердце.

Вместе с приближающимся полным выздоровлением к Иреку стала возвращаться и его бурная деятельность. Ему захотелось наверстать упущенное за всё то время, когда он был выбит из активной жизни тяжёлым ранением в сердце.

„Я выжил, а ведь должен был умереть, – думал он с упоением. – А это значит, что я нужен Всевышнему, если он сохранил мне жизнь и наградил вторым сердцем. Теперь я продолжу все свои дела, которые недоделал в прошлой жизни и перенёс их с собой, в жизнь новую, теперешнюю“.

Однажды днём, полюбовавшись учебным боем на саблях, которым руководил прижившийся в ауле узбек Хаким, Ирек подозвал Кудайбергена, и они вместе вошли в юрту.

– И? Как он тебе? – поинтересовался бий, с интересом ожидая мнения верного слуги.

– Достойный воин, – дал оценку способностям пришлого Кудайберген. – Он хорошо обучает наших людей сабельному бою.

– А с мозгами у него как? – полюбопытствовал Ирек с прищуром. – Мне вот думается, что он не только рубака хороший.

Кудайберген пожал плечами.

– Не могу ничего сказать, – вздохнул он. – Я же не вы, повелитель… Я сам умом скуден и могу только выполнять ваши указания.

– А мне вот он нравится, – сказал Ирек, щурясь. – Вот раздумываю, как его можно использовать ещё. У тебя случайно нет никаких мыслей?

– У меня нет, – покачал головой Кудайберген. – Даже предположить не могу, какое ещё можно поручить ему задание.

– Ты не знаешь, а я знаю, – ухмыльнулся Ирек. – Я хочу поручить ему поиски Нуйруз. Справится или нет, как считаешь?

– Я считаю так же, как и вы, повелитель, – вздохнул Кудайберген. – Поручите ему искать Нуйруз и пусть ищет. Вы же считаете, что она прячется где-то поблизости, вот пусть её поисками и занимается.

– Хорошо, я услышал твоё мнение, – кивнул Ирек. – Позови сюда Хакима.

Кудайберген вышел, и минуту спустя появился узбек.

– Явился по вашему желанию, повелитель, – сказал он, опускаясь на одно колено.

– Проходи и садись, – указал ему рукой на стоявшую у нар скамеечку Ирек.

Хаким прошёл и сел на указанное место.

– Я наблюдаю за тобой и твоими стараниями уже месяц, – начал издалека Ирек. – Я доволен.

– Благодарю за вашу оценку моих стараний, повелитель, – приложив к груди ладонь правой руки, поблагодарил Хаким.

– Свою прихоть женить тебя на юродивой старухе я отменяю, – сказал Ирек и, видя улыбку облегчения, скользнувшую на губах узбека, добавил: – Впрочем, если ты захочешь жениться на какой-нибудь нашей девушке или женщине, я противиться не буду.

– Спасибо, повелитель, – снова приложив к груди ладонь правой руки, поблагодарил Хаким.

– Тебе нравится юрта, которую мы поставили для тебя? – поинтересовался Ирек.

– Да, очень, – кивнул Хасан.

– Она поставлена рядом с юртой юродивой, – сузил глаза Ирек. – Поручение, которое я хочу дать тебе, очень для меня важное. Ты должен войти в доверие к Айганше. Ты сможешь это сделать?

Хаким пожал плечами.

– Смогу, не смогу, пока ещё не знаю, – сказал он. – Хотелось бы знать ваше поручение до конца, повелитель. Это мне нужно для того, чтобы я, зная цель, уже строил свои пути её достижения.

– Верно мыслишь, – согласился с ним Ирек и тут же стал излагать цель, которой собирался добиться: – Ты должен сделать так, чтобы чокнутая старуха доверяла тебе. А когда добьёшься её доверия, должен будешь выудить из неё местонахождение женщины по имени Нуйруз и её сына.

– А что, как-то иначе вытянуть из неё эти сведения нельзя? – задумался Хаким.

– Нет, невозможно, – вздохнул Ирек. – Даже умирая под пытками, она не раскроет рта и не скажет того, чего от неё добиваются. А вот заполучив её доверие…

– Хорошо, я знаю, что надо делать, повелитель, – кивнул Хаким. – Я могу приступать к исполнению вашей воли прямо сейчас.

– Ступай и приступай, – кивнул Ирек, а когда узбек вышел, он посмотрел на Кудайбергена. – А вот теперь я хочу послушать тебя. Как сложилась твоя поездка в Жёлтый?

Кудайберген пожал плечами.

– Я встретился с вашим осведомителем, повелитель, – сказал он. – Он был очень удивлён и обескуражен, когда я сказал, что приехал от вас.

– Наверное, он считал меня мёртвым? – осклабился Ирек.

– Да, он так считал, – кивнул Кудайберген. – Моё сообщение, что вы живы, как мне показалось, очень его расстроило и огорчило.

– В этом можно было не сомневаться, – поморщился Ирек. – Очень многие хотели бы видеть меня мёртвым, но увы… Давай рассказывай, чего он сообщил тебе? Я весь горю от нетерпения.

– Ничего особенного он мне не сказал, – морща лоб, сказал Кудайберген. – В Жёлтом никаких изменений не произошло. О Нуйруз он ничего не знает и никогда не слышал. Ваша рабыня Тамара жива, но не родила ещё, а её брат Матвей собирается жениться.

– Жениться? На ком? – оживился Ирек, почувствовав, как внутренности обдало жаром.

– На девушке из Кондуровки, – ответил Кудайберген.

– Как звать? Фамилия? – чувствуя накатывающее возбуждение, поинтересовался Ирек.

– Фамилия Самойлова, – ответил Кудайберген. – Имени осведомитель не назвал, не знает.

– А когда свадьба, он тебе сказал? – занервничал Ирек.

– Пока неизвестно, – поморщился Кудайберген. – Сегодня в самый раз Чернобровины должны поехать в Кондуровку её сватать.

* * *

Из Жёлтого в Кондуровку сваты выехали с песнями, которые горланили под гармошку, на которой наяривал крёстный Матвея Куприян Зимин, казак пятидесяти лет. Он играл, а пели все, кто находился в трёх повозках. Было весело. На сватовство ехали родственники Чернобровиных как близкие, так и дальние. Всего набралось четырнадцать человек, не считая Пантелея Исаевича.

Тон веселью задавал атаман Трофим Никодимович Алтунин. Он веселился, шутил и всё время пытался привести в чувство ехавшего рядом Пантелея Исаевича.

– Эй, чего грустишь, Пантюха! – теребил он Чернобровина. – Тут не грустить, а радоваться надо. Не ты своего сына в чужой дом отдаёшь, а наоборот, жену ему в свою избу забираешь! А говорят, красоты девка неописуемой, как матушка её, Зинаида, в молодости!

Пантелей Исаевич делал вид, что слушает подвыпившего атамана, во всём с ним соглашался, но занят был своими мыслями.

Следуя дедовским обычаям, он выбрал сватов „ответственных“, припас немалую толику вина, всякой разной закуски, но… душа всё же была не на месте. Что-то скребло на душе мышонком, смущало и беспокоило его.

Севостьян Борисович, Анастасия, Матвей и Тамара уже поджидали их, стоя во дворе. Все обнялись и расцеловались.

– Ну что, идёмте, – сказал Пантелей Исаевич. – Отведём черёд сватовству и передохнём опосля.

– Идёмте, – вздохнула Анастасия. – Зинка, поди, заждалась уже. Она ведь какая, сказала, во сколько прийти, во столько и в избу войти надо, иначе…

– Всё, идёмте, – не дав ей договорить, позвал всех Матвей, который чувствовал себя напряжённо и хотел побыстрее начать сватовство.

Когда под звуки гармошки сваты вышли со двора, то остановились и обомлели. У ворот дома Самойловых собралась такая огромная толпа, что у сватов сложилось впечатление, будто все жители Кондуровки от мала до велика собрались поглазеть, как будут сватать дочку Зинки. Вопреки ожиданиям, люди не шумели, не горланили, не бросались шутками. Видимо, собрались все из любопытства в ожидании, чем же закончится сватовство, скандалом или просто ссорой.

Зинаида Степановна, женщина лет пятидесяти, полноватая, смуглая и черноволосая, очень похожая на татарку, встречала гостей на крыльце. Рядом стояли её сыновья, крепкие, рослые мужчины с жёнами.

– Проходите гости дорогие, – сказала она не радостным, а каким-то заупокойным тоном. – Все уже собрались и ждём не дождёмся вашего прибытия.

Заходя в избу, крёстный Матвея произнес фразу, означавшую цель визита:

– Овечку мы потеряли, не забрела ли она к вам, от отары отбившись?

И тут посыпались шутки и прибаутки со стороны гостей, а вот родственники Самойловых, которых собралось немало, сидели молча, как будто в рты набрали воды. Но вскоре гостям удалось расшевелить хозяев и завязался положенный при сватовстве разговор. Обе стороны, согласно обычаю, старались как можно выгоднее представить невесту и жениха. Сваты описывали материальный достаток будущего супруга, родственники девушки – насколько хороша собой, умна и прилежна кандидатка в невесты.

Наконец, вдоволь наговорившись и нашутившись, сваты предоставили слово стоявшему за их спинами с бледным, вытянутым лицом Матвею. Он, волнуясь, сначала прокашлялся, затем посмотрел на сидевшую в уголке с бледным личиком Веру и преподнёс сначала её матери, а затем ей самой по букету цветов. Ну а далее по подсказке крёстного он сделал предложение, обращаясь к матери своей избранницы. Матвей как мог рассказал ей о своих чувствах к её дочери и попросил руки Веры.

– Ты мне тоже понравился, Матвей, очень, – сказала Зинаида, и в горнице зависла тишина. Никто не ожидал таких слов от матери девушки.

– И хорош, и пригож, – продолжила нахваливать его женщина. – Я с удовольствием отправлю с тобой под венец свою красавицу-доченьку, но… с одним условием.

– С условием? – округлил глаза Матвей. – С каким ещё условием?

Все присутствующие в горнице снова замерли в ожидании, во все глаза, с непониманием глядя на хозяйку избы.

– Да так, простое условие моё, – впервые улыбнулась Зинаида. – Ты женишься на моей дочке и останешься жить в Кондуровке, здесь, в моей избе.

В горнице зависла гробовая тишина. Ни гости, ни родственники хозяйки не ожидали от неё такой выходки.

– Да ты что, ошалела, Зинаида?! – возмущённо вскричал, приходя в себя от короткого шока, Пантелей Исаевич. – Ты что, из моего сына примака, приживальца собралась сделать, поселив его у себя?

– А что? – развела руками мать девушки. – У меня изба вон какая большущая и просторная. А хозяйство какое? Загляденье! Всего полный двор! А уедет в Жёлтый красавица моя и помощница незаменимая, чего тогда я одна делать буду в хоромах эдаких? Сидеть в одиночестве и слёзоньки горькие проливать?

– И потому ты решила опозорить моего сына на всю Кондуровку и весь Жёлтый? – ещё больше разозлился Пантелей Исаевич. – То, что зять твой посмешищем всенародным станет, не смущает тебя?

– Ничуть, – пожимая плечами, ответила Зинаида Степановна. – Люди потолкуют, посплетничают и умолкнут, а молодые в довольствии жить будут, я для них ничем не поступлюсь.

Сваты, гости и все родственники хозяйки одновременно пришли в волнение, и горница наполнилась гулом.

– Зинаида, окстись и перестань шутковать! – попытался урезонить её жёлтинский атаман Алтунин. – Ты сама-то понимаешь, какую ахинею несёшь?

Но Зинаида Степановна оставалась неумолимой.

– Ежели Матвей согласится жить с женой молодой в моей избе, так тому и быть, я даю согласие на женитьбу, – повышая голос, подчеркнула она. – Ну а ежели нет, вы все знаете, где выход… там же, где и вход!

– Да чтоб ты околела, бестия бессовестная! – закричал в сердцах Пантелей Исаевич. – Матвей, сынок, а ну, ступай на выход из этого бедлама! Я больше не хочу зрить эту сумасшедшую! Пущай живёт одна в избе своей, паучиха! И из дочки своей нитки вьёт!

Матвей растерялся.

– Но, папа, я люблю Веру, – сказал он. – Я же…

– Останешься, не сын ты мне тогда! – прокричал Пантелей Исаевич. – В нашем роду никогда ни трусов, ни примаков не было!

Вера, заплакав, убежала за печь. Матвей попытался последовать за ней, но оказался в руках атамана Алтунина.

– Не надо, сынок, не серди ещё пуще родителя своего, – сказал атаман, выводя его из избы. – Примаком быть – это большущее унижение для казака. А ты не таков, чтобы оплеванным жить даже с любимой женой молодой.

– Но-о-о… – Матвей упёрся каблуками в порог. – Я же люблю Веру, как вы не понимаете?! Я жить без неё не могу!

– Ничего, привыкнешь, – подталкивая его в спину, говорил атаман. – Следовало ожидать, что эта негодница Зинка какую-нибудь дурь выкинет!

– Ступайте, ступайте, ироды! – закричала им вслед выбежавшая на крыльцо Зинаида Степановна. – Я своей дочке такого муженька сыщу, которого мне надо! Он будет в избе моей жить, а меня на руках носить и чествовать! А вы…

Она не договорила, так как вышедшие на крыльцо сыновья подхватили мать под руки и спешно занесли её в избу.

Разгневанные, раздосадованные сваты и гости, чертыхаясь и матерясь, покинули двор Самойловых и перешли во двор Елисеевых.

– Надо же, не зря собрались, – послышался голос в толпе зевак. – Ведь знали, как в воду глядели, что эта скандалистка Зинка чего-нибудь отчебучит! И вот не удержалась-таки лярва, взяла и отчебучила!

Во дворе Елисеевых сваты и гости Чернобровиных снова принялись громко обсуждать то, что случилось с ними в избе Самойловых. Они были увлечены настолько, что не заметили вышедшую на крыльцо Тамару. По громким выкрикам разгневанных родственников она поняла, что случилась какая-то беда, и… почувствовав дурноту, девушка схватилась за живот руками и стала оседать на крыльцо. Подоспевшая тётка подхватила её под руки, поддержала и повела в избу.

Через несколько минут Анастасия выбежала на крыльцо с пустыми вёдрами в руках.

– Эй, Севостьян, – позвала она мужа. – А ну, воду из бани горячую в избу неси! – Женщина, хмурясь, посмотрела на громко разговаривавших родственников и повысила голос: – А вы приумолкните на время, родственнички! Тамара в избе рожает, и ей сейчас тишина и спокойствие вокруг нужны!

9

Неделю спустя Ирек снова вызвал к себе Хакима.

– Ну, рассказывай, как у тебя складываются отношения с Айганшой? – спросил он.

Хаким развёл руками.

– Пока никак, повелитель, – сказал он. – Я всячески пытался привлечь к себе её внимание, но юродивая не замечает меня.

– И что ты думаешь делать? – поморщился Ирек. – Я не собираюсь ждать долго.

– Я делаю всё, что могу, – пожал плечами Хаким. – Была бы женщина нормальной, не юродивой, я бы уже нашёл способ ей понравиться. Но она непредсказуема… Мне придётся придумывать что-то очень необычное, чтобы расположить её к себе.

– Хорошо, ступай и придумывай, – сузил глаза Ирек. – Только учти, я ждать долго не могу. Мне просто необходимо как можно быстрее найти Нуйруз и её сына.

– Знаете что, повелитель, – после короткого раздумья заговорил Хаким. – А у вас нет случайно в наличии бумаги, пера и чернил? Когда-то раньше, ещё в юном возрасте, я, втайне от родителей, соседей и всех знакомых, пытался рисовать лики людей. И у меня неплохо получалось. Но я был вынужден отказаться от своего увлечения. Отец увидел мои рисунки, пришёл в ярость и чуть не забил меня до смерти.

Ирек задумался. Он никогда раньше не стремился к учёбе и потому на дух не переносил вида перьев, чернил и бумаги. Отец пытался сделать из него грамотного ребёнка и даже нанимал ему учителей за большие деньги и привозил их в аул, но… научившись немного писать, читать по слогам и считать, Ирек совсем утратил интерес к учёбе и, как ни пытались учителя привить ему хоть какое-то образование, но были вынуждены расписаться в своём бессилии.

– У меня нет ни бумаги, ни чернил, ни перьев, – сказал он. – Хотя… После смерти отца у меня остался его сундук. Я не знаю, что в нём, но… он любил марать чернилами бумагу.

Ирек встал. Сундук отца, стоявший в юрте, был завален хламом. То, что лежало внутри, он знал и не раз перебирал собственными руками. А вот бумага? Да, она была в сундуке в листах и рулонах. И это он вспомнил, вынимая из его недр хранившиеся в нём вещи.

Бумага лежала на дне, завёрнутая в материю. Он наткнулся на неё ещё тогда, когда после смерти отца вскрыл его сундук в поисках денег.

– Вот она, держи, – сказал Ирек. – А есть ли здесь чернила и перья, я сейчас поищу. Думаю, должны быть, хотя я не помню.

Чернила он нашёл в заткнутой пробкой бутылочке на самом дне, в уголке. Рядом с ними он обнаружил и связку остро заточенных гусиных перьев. И чернила, и перья он сразу же передал Хакиму.

Тот разложил перед собой бумагу, взял в руку перо и посмотрел на Ирека.

– Повелитель, – сказал он, – я никогда не видел Нуйруз, которую мне предстоит найти. И вот… Нет ли у вас в ауле девушек или женщин, хоть немного похожих на неё? Я нарисую её образ и… буду искать женщину, похожую на ту, которую нарисую.

– Дело говоришь, – одобрил Ирек и задумался, перебирая в памяти всех женщин, проживавших в его ауле и становище. Их было немало, но… похожих на Нуйруз лиц никак не мог припомнить. Все кайсачки были круглолицы и узкоглазы, а Нуйруз… Она выглядела иначе.

Он некоторое время провёл в глубокой задумчивости с закрытыми глазами, и… открыв их, развёл руками.

– Нет, похожих хоть чем-то на Нуйруз в моём ауле ни женщин, ни девушек нет, – сказал он. – Ты давай нарисуй-ка мне лик хоть одной из них. Хочу посмотреть, как ты сможешь передать на лист бумаги чьё-нибудь лицо? Выходи, выбирай любую, зови её в юрту и рисуй её портрет.

Хаким задумался и через минуту сказал:

– Нет, никого в юрту приводить не надо. Сейчас я по памяти нарисую…

Кого именно он нарисует, Хаким не сказал. Макая перо в чернильницу, он стал рисовать на листе бумаги чей-то образ, время от времени закрывая глаза и представляя лицо той, которую воспроизводил пером на бумаге.

Ирек со стороны с любопытством наблюдал за его действиями, пытаясь представить, кого же малюет узбек, но…

– Всё, – закончив работу, объявил Хаким и, внося ясность в своё произведение, добавил: – Я нарисовал юродивую Айганшу, но не такой, какой она выглядит сейчас, а такой, какой она должна была выглядеть в молодости.

– Ну-ка, ну-ка?! – заинтересовался Ирек, беря у него рисунок и разглядывая его. – Это кто, Айганша?

У него расширились глаза и отвисла челюсть.

– А ну, бросай всё и беги за юродивой! – воскликнул он, взглянув на Хакима. – Со всех ног беги за ней! Я прямо сейчас, немедленно, хочу видеть эту старую суку!

* * *

Уже неделя минула после унизительного сватовства и совпавших с этим событием родов Тамары. Но радости от рождения племянника Матвей не испытывал.

Он глубоко переживал настигшее его несчастье, почти ничего не ел, сделался вялым, медлительным. Если отец просил его в чём-то подсобить, не отказывался, но работал без прежней, присущей ему расторопности. Ни днём, ни ночью, если бодрствовал, он не переставал думать о Вере и о том унизительном конфузе, устроенном во время сватовства ее матерью.

„Ну почему она эдак поступила с нами? – всё задавал и задавал себе этот безответный вопрос Матвей. – Почему она опозорила нас на весь белый свет? Теперь я, как и моя несчастная сестра Тамара, вынужден сидеть в избе, не выходя за ворота, чтобы не стать посмешищем“.

– Вот подлюга, – часто ругался отец, которого предложение Зинки больно ударило в самое сердце. – Чтоб ей пусто было, твари подколодной. Ведь знала змеюга, что Матвей ни за что не позволит себе осрамиться и стать примаком, а ведь высказала-таки предложение своё подлючье…

Спустя неделю Пантелей Исаевич не выдержал, выбрал время и завёл с сыном непростой для обоих серьёзный разговор.

– Ну чего вы мне с Тамарой душу рвёте? – сказал он, оставаясь сидеть за столом после обеда. – Тамара ладно, девка она ещё молоденькая и горе большое пережила, ни с чем не сравнимое. А вот ты, сынок… извиняй за прямоту, но ведёшь себя как размазня. Со двора не выходишь, думы хреновые думаешь. Ну, не получилось сватовство наше и что теперь? Пущай Зинке подлюге эта её выходка боком выйдет. Башку свою седую даю на отсечение, что покуда жив я, она больше сватов в своей избе никогда не увидит.

– Да нет мне дела до неё, папа, – вздыхал сокрушённо Матвей. – Я Веру люблю, а не мамашку её чокнутую. Ты бы видел её на сватовстве… Ни живая, ни мёртвая. Она никак не ожидала, что мамашка её такое отмочит. Да не только она одна, все их сродственники не ожидали эдакой выходки от Зинки-чертовки. А вот Вера…

– Да брось ты! – выкрикнул, ударив кулаком по столу, Пантелей Исаевич. – Что, на ней свет клином сошёлся, на девке этой? Скажи Хосподу спасибо, что отвёл тебя от тёщи эдакой. Как в аду жизнь бы твоя горела. Не дала бы Зинка вам житья, покуда в могилу бы не улеглась. А в могилу она ещё долго не уляжется! Ты же видел её! Не баба, а конь с яйцами. Её, стерву эту, оглоблей не перешибёшь!

Матвей не обижался на отца за его резкие высказывания и осознавал его грубую правоту. И был готов расписаться под каждым словом. Но девушка не выходила из его головы. И он… он даже был готов согласиться с требованиями матери девушки, лишь бы Вера стала его женой.

Как-то раз он нечаянно обмолвился отцу о своём желании стать примаком и тут же услышал такой „вразумительный отчёт“ из уст родителя, что сразу же пожалел о своём высказывании.

– Ты что, ошалел, безумец! – вскричал разгневанный его словами отец. – Да я сразу же руки на себя наложу, ежели ты к Зинке в избу съедешь! Это надо же, мой сын – примак! Да это всё одно, что ты стал кайсаком и принял магометанскую веру!

Отец ещё долго не мог успокоиться. Заложив руки за спину, он расхаживал по горнице.

– Да плевать тебе на неё, сынок! – выкрикивал отец, глядя на сидящего с понурым лицом Матвея. – На ней что, свет белый клином сошёлся? Я ничего не имею против твоей женитьбы на ней, но Зинка… Она тебя в говно вомнёт. Не веришь мне, спроси у кондуровских у кого хочешь!

Отец ещё какое-то время расхаживал по горнице и, наконец, остановился перед сыном:

– Завтра с утра едем за Тамарой. Хватит ей прятаться от людей. На всю жизнь не спрячешься.

– Даже не знаю, как её забирать будем, – вздохнул Матвей. – Она ведь не…

– Не не в себе она, а дурью мается, – сказал как отрезал Пантелей Исаевич. – Не дело это – у тётки жить-поживать. У неё наша изба есть, вот пущай возвращается в неё и сообча с нами живёт-поживает.

* * *

Прежде чем задавать вопросы, Ирек долго и внимательно рассматривал лицо Айганши, пытаясь найти хоть какое-то сходство с лицом Нуйруз. Губы? Увядание, растрескивание, хотя… какая-то схожесть с губами Нуйруз всё же была очевидна. Глаза? У старухи глаза выцветшие, серые, хотя… возможно, когда-то они были такими же карими, как и у Нуйруз. А вот нижняя часть лица, особенно подбородок очень был схож с подбородком Нуйруз. Он такой же, чуть вытянутый и заостренный.

Ирек взял со столика нарисованный Хакимом рисунок и поднёс его к лицу юродивой.

– Узнаёшь? – поинтересовался он вкрадчиво и сужая глаза в ожидании ответа.

Айганши взглянула на рисунок и ответила:

– На Нуйруз похожа.

– Вот и я говорю, что похожа, очень похожа! – осклабился Ирек. – Но-о-о… это не она.

Юродивая увела глаза в сторону и промолчала.

– А почему ты не интересуешься, кто нарисован на листе этой бумаги? – спросил Ирек. – Тебя что, не интересно узнать, кто может быть так похож на Нуйруз, коряга старая?

– Я не любопытная, – буркнула старуха.

– Ты не любопытная, а я очень, – ухмыльнулся Ирек, возвращая рисунок обратно на столик. – А раз я такой, то… – Он указал рукой на сидевшего в стороне на скамейке Хакима. – Вот он…

Ирек опомнился и замолчал, чтобы не выдать узбека, но не удержался и…

– Этот человек по моей просьбе нарисовал тебя. И нарисовал он тебя такой, какой ты могла быть в молодости. Он никогда не видел Нуйруз, а рисовал тебя. И вот… твоё лицо в молодости и лицо Нуйруз сейчас похожи как две капли воды! Остаётся задать вопрос, кем ты приходишься ей или она тебе? И не вздумай отмалчиваться, калоша старая!

Айганша промолчала, и вдруг… она издала протяжный стон.

На глазах изумлённых мужчин женщина повалилась на земляной пол, и её тело охватила мощная сократительная судорога. Руки и ноги юродивой свело, голова изогнулась назад, челюсти сжались и приостановилось дыхание. Лицо Айганши мгновенно сделалось иссиня-чёрным, глаза плотно закрылись, а лицо стало передёргиваться.

Ирек и Хаким склонились над её скрюченным телом.

– Чего это с ней? – прошептал бий, с брезгливостью наблюдая за вытекающей изо рта старухи пеной.

– Это „чёрная немочь“, – пояснил Хаким. – Мне не раз приходилось наблюдать за такими припадками в Хиве.

– И что мне теперь с ней делать? – поморщился Ирек.

Хаким пожал плечами.

– Перенести её в её юрту, – сказал он. – Когда она очнётся, ничего не будет помнить. А может, сразу впадёт в глубокий сон, который продлится сутки, если не больше.

Откинулся полог, и в юрту вошёл Кудайберген. Увидев корчившуюся в судорогах юродивую, он остолбенел.

– Чего таращишься, позови кого-нибудь, – глянув на него, распорядился Ирек. – Пусть перенесут Айганшу в её юрту и охраняют.

Кудайберген кивнул и вышел. Вскоре он вернулся с двумя кайсаками. Они подхватили юродивую за руки, за ноги и вынесли её из юрты.

– А я вам весть благую привёз, повелитель, – сказал Кудайберген, оставшись.

– Что, нашёл, где Нуйруз прячется? – оживился Ирек.

Кудайберген вздохнул и развёл руками.

– Нет, где прячется Нуйруз, я не узнал ничего, – сказал он. – А вот осведомитель, с которым я встречался, сообщил, что сватовство Матвея Чернобровина не состоялось.

– Да? – довольно улыбнулся Ирек. – Ему на дверь указали?

– Осведомитель не знает точно, что произошло, – хмыкнул Кудайберген. – Но свадьбы не будет, это точно. Матвей очень сильно переживает и места себе не находит.

– Что ж, я намерен ещё больше ему жизнь испортить, – осклабился Ирек. – Вы оба… – Он посмотрел на Хакима и перевёл взгляд на Кудайбергена: – Вы оба поезжайте в Кондуровку и привезите ко мне эту девку. Как вы это сделаете, сами решайте. Даю на всё три дня. А сейчас оставьте меня и до обеда не беспокойте.

* * *

Роды Тамара Чернобровина пережила как кошмарный сон. И хотя она знала, что скоро родит, ждала этого дня как избавления от поселившейся в ней мерзости…

Схватки начались так неожиданно, что девушка сразу и не поняла, что с ней происходит. Когда приехавшие из Жёлтого сваты пошли в избу Самойловых сватать Веру, она осталась в избе тётки Анастасии.

Пока сваты и родственники находились у соседей, Тамара ходила туда-сюда по избе, пытаясь унять терзавшую её тревогу.

Через какое-то время со двора послышались выкрики и обрывки фраз, которые трудно было разобрать, и Тамара поняла, что сватовство прошло не так гладко, как все надеялись.

Едва ступая на вдруг отяжелевших ногах, она вышла на крыльцо, и… увидев стоявших кружком и что-то бурно обсуждавших родственников, замерла и прислушалась.

Понять причину их ругани и спора особого труда не составило. Сватовство потерпело неудачу, все рассорились, и… она увидела стоявшего в стороне брата, его поникшую голову, искажённое гримасой душевной боли лицо, выступившие из глаз слёзы, которые Матвей размазывал кулаками по щекам. А затем началось…

Сначала она чуть не упала на крыльце, но подоспевшая тётушка Анастасия поддержала её и завела в избу.

Кондуровская повитуха Кадрия находилась рядом, в толпе зевак, пришедших полюбопытствовать на сватовство, и не успела уйти домой, как Севостьян позвал её.

Тётка Анастасия принесла ведро с горячей водой и со слезами на глазах наблюдала за муками племянницы.

– Кричи! Кричи! – твердила повитуха. – Легче станет, поверь…

Тамара расслабилась, перевела дыхание, и… вновь начались потуги. Она закричала так пронзительно, будто у неё воспламенились внутренности.

– Вот и ладно… вот и ладно, касатушка, – склонилась над ней Кадрия. – Уже скоро выйдет из тебя робёночек, и всё будет хорошо.

И вот… тело кричащей Тамары напряглось в последней мучительной схватке и… тут же раздался другой крик. И это был требовательный и властный крик родившегося ребёнка.

– Ну вот, мальчонка на свет выбрался, – сказала Кадрия. – Радуйся сынишке, красавица.

– Нет-нет, не сын он мне! – кусая губы, зарыдала Тамара. – Это ублюдок, а отец его насильник и убийца!

Повитуха, держа в руках народившегося мальчика, удивлённо уставилась на молодую мамочку. Неприязнь к младенцу, которую продемонстрировала роженица, сильно удивила её.

– Всё хорошо, Кадрия, всё хорошо, – попыталась загладить конфуз Анастасия и посмотрела на ребёночка, которого помыла в тёплой воде и стала пеленать повитуха. – А глазки-то тёмненькие, как бусинки. А сам смугленький, крепенький, расхорошенький! Красавчиком писаным будет! Все девки по нему сохнуть будут!

– Нет, не позволю я ему жить, не позволю! – взвизгнула Тамара. – Он… он…

Она дёрнулась, побледнела, закрыла глаза и, лишившись сознания, замолчала.

– Ничего, бывает эдак, – вздохнула повитуха. – Молоденькая, не рожала ещё, вот и затмение нашло временное. Мне не раз такое наблюдать приходилось. День-два, могёт быть, чуток дольше, и… блажь с неё сойдёт.

С тяжёлым осадком на сердце Анастасия вышла на крыльцо и, увидев устремлённые на себя взгляды сродственников, сообщила:

– Мальчонка народился, хорошенький-прехорошенький!

Её сообщение все восприняли по-разному. Атаман ткнул локтем Пантелея Исаевича и воскликнул:

– Вот тебе и внучок-казачок, Пантелеюшка, возрадуйся!

Несостоявшиеся сваты и остальные родственники бросились поздравлять Пантелея Исаевича, а он… он облизнул языком пересохшие губы и поинтересовался:

– А… а на кого малец похож, Настя?

– Покуда непонятно, – пожала плечами Анастасия. – Вот подрастёт маленько, тогда и судить будем, на кого.

Известие о рождении племянника никак не повлияло на убитого горем Матвея. Он лишь натянуто улыбнулся, пожал отцу руку и снова погрузился в свои полные отчаяния думы.

Во двор вынесли стол, накрыли его, и все расселись на большие скамейки вокруг.

– Что ж, давайте зальём горе и счастью рождения дитя возрадуемся! – сказал Севостьян Борисович. – Время пройдёт, горе сгладится, а вот малец пусть растёт и здравствует, чем всех нас радует, что родился и живёт!

Вечером крепко подвыпившие желтинцы засобирались домой, и сразу же возник вопрос, что делать с Тамарой и мальцом.

– Нет, сейчас я их с вами не отпущу, – воспротивилась Анастасия, отведя брата в сторону. – Сам пойми, Пантелей, что ты там делать с ними будешь? Тамара вон день спит напролёт, а дитя капризничает, молочка материнского просит. Я уж молочком его козьим попотчевала… Вот и спит покуда младенец.

– Ума не приложу, что с ними я делать буду, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Матвей вон сам не свой после сватовства паскудного. А Тамара дитя люто возненавидела ещё с тех пор, когда в утробе его вынашивала. Ежели бы девочка народилась, мыслю, спокойнее она бы к ней отнеслась, а вот малец… – он вздохнул: – А что, её понять можно. Сколько мук она приняла от насильника Ирека, её укравшего. Вот и возненавидела она мальца, от него прижитого, и что теперь поделать, в толк не возьму.

– Давай так поступим, – после короткого раздумья заговорила Анастасия. – Раз уже со сватовством не срослось, то и не срастётся никогда. Я Зинку Самойлову как облупленную знаю уже не один год. Если Матвей согласится к ней в примаки идти, тогда и она согласится выдать замуж за него дочку свою. Не согласится Матвей, то и свадьбы она не допустит.

– Да, всё это мне и без тебя понятно, Настя, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Быть-то как мне, подскажи! Вот какого совета я от тебя дожидаюсь.

– Матвея забирай и вези его в Жёлтый, – ответила Агастасия. – А там вразуми его по-свойски, по-отцовски, что нечего ему себя изводить. Как вразумлять, совета дать не берусь. Ты сам скумекаешь, как поступить надо будет… Ты его отец, а он твой сын.

– Хорошо, я найду способ, как Матвея в чувство привесть, – сказал он, морща лоб. – А вот что с Тамарой делать, совсем ума не приложу.

– Я тоже, – развела руками Анастасия. – Видать, мне придётся племяшку как-то в чувство приводить. С чего начинать, покуда не знаю, но буду что-то думать. А ещё… а ещё мне надо кормилицу робёночку найти. Чую, проснётся девка, придёт в себя и… кормить сынишку ни за что на свете не захотит.

10

Большой отряд кайсаков выехал на левый берег Урала и остановился у кромки воды. Лошади, склонив головы, пили, а сидевшие на них вооружённые воины смотрели на противоположный берег и о чём-то переговаривались.

Их появление не осталось незамеченным рыбачившими на правом берегу Урала никольскими казаками, которые спешно выхватили из воды рыболовные снасти и затаились в прибрежном ивняке.

Пожилой мужчина и двое юношей сидели не шевелясь, чтобы не привлечь случайно внимание степняков, которые, впрочем, судя по поведению, вовсе не собирались что-то от кого-то утаивать. Кайсаки вели себя совершенно спокойно и не спешили переправляться через реку на казачий берег.

– Ильдар! – посмотрел на сидевшего рядом юношу старик. – Скачите вместе с Ханифом в посёлок, найдите атамана и расскажите ему всё, что сейчас видите.

– А ты как же, бабай? – испуганно посмотрел на старика Ильдар.

– Я здесь посижу и за киргизами понаблюдаю, – тихо ответил старик. – Очень знать хочу, для чего они на берег приехали немалым числом, а ещё… уедут или не уедут.

Юноши не стали спорить с бабаем и быстро выбрались из ивняка, отвязали от скрытой в лесочке телеги коней и помчались в посёлок.

Старик расположился поудобнее в укрытии и продолжил наблюдение за всадниками на сопредельной территории. И вдруг… его будто молнией пронзило, когда он увидел сидящего на коне Ирека и узнал его.

* * *

Этим же утром Пантелей Исаевич Чернобровин в компании ещё двух казаков, возжелавших навестить кондуровских сродственников, выехали верхами из Жёлтого и поскакали в направлении Кондуровки.

Пантелей Исаевич отнёсся к своим попутчикам терпимо. Он догадывался, что они поехали с ним по поручению атамана Алтунина в качестве сопровождавших. А Матвей решил остаться, чтобы не рвать сердце, увидев Веру, о которой грезил день и ночь.

Старик Чернобровин и не настаивал на поездке сына в Кондуровку. Он понимал его состояние и сочувствовал ему.

У ворот двора Елисеевых Пантелей Исаевич расстался с сопроводившими его попутчиками, договорившись о времени встречи перед возвращением в Жёлтый.

– Завтра с утреца встречаемся здесь же, – сказал он им, отворяя калитку. – Пейте, гуляйте, да меру знайте. Не желаю вас с похмелья страдающими зрить и опохмелёнными черезмерно тоже зрить не желаю.

Передав коня выбежавшим его встречать племянникам, он подошёл к крыльцу и тут же попал в объятия сестры Анастасии.

– Ну, как вы здесь поживаете, Настя? – расцеловавшись с ней, спросил Пантелей Исаевич. – Всё ли благополучно в избе вашей?

– Да так, как и всегда, – вздохнула Анастасия. – Забот полон рот. Вот мы уже почитай больше недели не виделись, а будто вчерась расстались, братец мой дорогой.

Они вошли в избу, прошли в горницу, где женщина усадила брата за стол.

– Сейчас самовар раскочегарю и завтракать будем.

– Обожди с завтраком, Настя, сначала на вопросы мне ответь, – остановил её Пантелей Исаевич. – Невтерпёж мне о дочке послухать. Да и поглядеть на неё с внучиком тоже страсть как хочется.

– Нету её, – вздохнула Анастасия. – Ещё давеча, перед твоим приездом, она в церковь, на службу утреннюю ушла. А малец у Дуньки Ворониной. Я его к ней на время пристроила.

– Во как! – округлил глаза Пантелей Исаевич. – А для чего?

– Так ведь Тамара будто умом тронулась, – вздохнула Анастасия. – Зрить мальца никак не хотит. Я уж как только с ней не разговаривала, а она слышать про сынишку ничего не хотит. Видеть тем более. „Ненавижу ублюдка! – кричит она. – Придушу, зарублю или зарежу аспида, ежели глазами узрю!“ Вот и пришлось мне от греха подальше подыскать несчастному мальцу кормилицу. Она тоже родила недавно, молока много, вот и согласилась мальчонку нашего кормить.

– У-у-ух, вот этого я и боялся от тебя услыхать, – вздохнул и обхватил руками голову Пантелей Исаевич. – Мыслил, пройдёт чуток времени, и придёт в себя доченька моя, а она…

– А она такая, как есть, – покачала головой сестра. – Видать, допёк её до эдакой крайности Ирек-киргизин.

– Аж на душе легчает, когда вспомню, как собственноручно застрелил этого пса шелудивого, – сжал кулаки Пантелей Исаевич. – Угробил девке жизнь, бес безрогий… Помню, такая весёлая, забавная всегда была Тамарочка наша, а что сейчас? Боюсь, умом тронется, как Агриппина моя, матушка её покойная, царство ей небесное.

– Да нет, не будет такого, – возразила Анастасия. – Пройдёт время, много ли, мало ли, но придёт в себя наша Тамарушка, вот увидишь.

– Э-э-эх, твои бы слова да Господу в уши, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Завалил он семью нашу испытаниями страшными, ох, завалил… Я уже порой задумываюсь, за что, за какие грехи все эти несчастия? Видимо, Всевышний знает за что, а мне вот невдомёк… Не нахожу никаких ответов.

– А ты не серчай на Хоспода, а больше молись, – сказала Анастасия. – Всевышний – это творец всему. Что он на нас с небес посылает, знать, эдак быть должно. Знать, мы сниспосланное Хосподом чем-то заслужили или прогневили его какими-то помыслами или поступками неблаговидными.

– Права ты, наверное, Настя, – согласился с ней Пантелей Исаевич. – Будем молиться и ждать, чего ещё на наши головушки свалится. – Он посмотрел на сестру полными мольбы и печали глазами: – А Севостьян твой где? Чего-то я его в избе не вижу.

– С утра, спозаранка самого, уехал он на рыбалку с братьями своими, – ответила Анастасия. – С бреднем собрались по затонам и заводям побродить.

– Жаль, а я вот хотел с ним маленько водочки усугубить, – хмыкнул Пантелей Исаевич.

– А что тебе муженёк мой сдался, давай со мной по рюмочке выпьем, – улыбнулась Анастасия. – Сейчас прям и выпьем давай, только вот чекушечку принесу и закуску.

Сестра быстро накрыла на стол, наполнила самогоном две рюмки и присела за стол напротив брата.

– Ну, за что усугубим? – взяв рюмку, посмотрел на неё Пантелей Исаевич.

– За что ж ещё, если не за встречу нашу, – вздохнула Анастасия.

– За встречу так за встречу, давай…

Они чокнулись и выпили.

– Так ты мне про Матвея обскажи, – ставя рюмку и положив в рот кусочек сала, поинтересовалась Анастасия. – Чего он с тобой не приехал сестру повидать?

– Не захотел, – ответил Пантелей Исаевич, отломив кусочек хлеба и положив его в рот. – Шибко переживает сынок и горевается. Я уж и так с ним, и сяк, как ни говорил, как ни урезонивал, как ни увещевал, а он… Люблю её, Вероньку, говорит, больше жизни люблю и весь белый свет не мил без неё мне. Так-то вот.

– Да-а-а, натворила делов эта Зинка чокнутая, – осудила поступок соседки Анастасия. – Мы ведь теперь и не глядим в сторону друг дружки, хотя и через плетень живём. Задерёт свою бесстыжую морду и шагает по двору, будто ампиратрица. А сама-то… кобыляка говёная, мать её ети, не сказала бы, так скажешь.

Они выпили ещё по одной, и разговор продолжился.

– А Верочку, бедняжку, я и не вижу совсем, – продолжила Анастасия. – Будто из избы совсем не выходит. Загубила жизнь доченьки, тварюга. Я её токо раз видела и то на ступеньке крыльца слёзы проливающую и всё, больше ни-ни…

Пантелей Исаевич усугубил ещё рюмочку, но на этот раз сестра его не поддержала.

– Всё, и тебе хватит, – сказала она, забирая со стола чекушку. – Сам вон с сердцем маешься, а всё туда же. Это Севостьян мой могёт ведро зараз выпить и на ногах остаться, а тебе…

Брат и сестра были вынуждены отложить разговор, так как услышали скрип двери и лёгкие шаги входящей в избу Тамары.

* * *

Выслушав юношей, никольский атаман Вакиль Уразов стал спешно собираться.

– А вы, – обратился он к ним, – спешите к мечети и в набат ударяйте. Никому ничего не объясняйте, я приду сам и говорить со всеми буду.

Казаки собрались быстро, в течение четверти часа. Пришли все, кто находился в посёлке. Не зная, „по чём“ призывно звонит набат, они, вооружившись, держали за уздечки коней. Атаман прискакал верхом на своём жеребце и, не сходя с седла, обратился к собравшимся.

– Весть недобрую принесли с берега реки вот эти юноши, – указал он рукой на переставших звонить пареньков. – Там, на берег Урала, со своей стороны подъехали вооружённые кайсаки. Их немалое число. Я долго ждал, что они объявятся мстить за убитого Ирека, и вот, мыслю, дождался. Считаю, что мы должны достойно встретить извечных врагов наших и эдак же достойно „приветить“ их!

Ехать на речной берег встречать ворогов вызвались все собравшиеся на площади у мечети казаки, но атаман выбрал только пятьдесят из них, а остальным велел оставаться для охраны посёлка.

Подъезжая к речному берегу, Уразов поднял вверх правую руку, что послужило сигналом к остановке. Казаки спешились.

– Всем оставаться здесь и быть готовыми к бою, – распорядился атаман, снимая с плеча ружьё и проверяя его готовность к стрельбе. – А я прогуляюсь на берег, погляжу, чего там, всё ли ладно.

Старого рыбака он нашёл быстро, а вот кайсаков на другом берегу не увидел. Пробравшись к укрытию старика, продолжавшего наблюдать за противоположным берегом, и обращаясь к нему, спросил:

– Ну и? Чего ради ты всполошил всех нас, Сабир? Я не вижу на другом берегу никаких кайсаков, а ты?

– Здесь они, в лесу засели, – ответил старик. – Сначала на берег выехали, напоили лошадей и… Вон дымок зришь? Мыслю, они костры разложили…

Приглядевшись внимательнее, Уразов тоже заметил дымки среди стволов деревьев и покосился на старика:

– Ты посчитал, сколько их?

– Я видел два десятка, – ответил старик. – Но вели они себя как-то непонятно. У кромки воды стояли поили лошадей… Думал, вот-вот в воду войдут и поплывут на наш берег, а они… они чуток помаячили и в лес отъехали.

– Странно всё как-то, – задумался атаман. – Чего они добивались поведеньем своим?

– Сам гадаю, не разгадаю, – пожал плечами старик. – Да, вот ещё… верховодил кайсаками не поверишь кто.

– Попытаюсь поверить, – поморщился Вакиль. – Говори.

– Ирек, вот кто, – ответил рыбак. – Я сам видел, как его старик из Жёлтого на твоём дворе застрелил, а видишь ли… выжил этот киргизин или из мёртвых воскрес, поди тут разбери…

* * *

В этот день Пантелею Исаевичу так и не удалось доверительно поговорить с дочерью, как он собирался. Войдя в избу, Тамара лишь сухо кивнула отцу и, отказавшись отобедать, прошла за печку.

– Вот эдак каждый божий день, – вздохнула Анастасия. – Изредка садится с нами за стол, чуток поклюёт, как птичка-невеличка, и снова за печь. Разговаривать ни с кем не хочет, про дитя своё даже не упоминает.

– А там, за печкой, чем она занимается? – сведя брови, поинтересовался Пантелей Исаевич.

Анастасия пожала плечами.

– Дрыхнет, наверное, – сказала она. – А может, и не дрыхнет, а так, в потолок пялится. Она сейчас как не от мира сего. Ко всему безучастна, и ничто не интересует её.

– Ну вот, и с Матвеем эдакая же оказия, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ничем его не проймёшь и ничем не прошибёшь. Ходит туда-сюда, как тень, и молчит, будто воды в рот набравши.

В течение дня он ещё несколько раз пытался поговорить с дочерью, но натыкался на стену непонимания и равнодушия. Тамара демонстративно игнорировала его присутствие рядом и лежала с закрытыми глазами или повёрнутой лицом к стене, делая вид, что спит.

Вечером вернулся с рыбалки зять. Загнав лошадь с телегой во двор, он громко закричал:

– Чашки, тазы, всё давай, Настя! Да пошевеливайся, принимай улов!

Увидев вышедшего на крыльцо Пантелея Исаевича, он обрадовался, откинул накрывавший телегу полог и, желая похвастаться, позвал его:

– Исаевич, ты только погляди, сколько рыбы я словил нынче! Всей Кондуровке хватит на неделю сытыми быть!

Рыбы оказалось действительно много. Щуки, сомы, голавли, судаки, лещи, подусы…

– У моих братанов тоже полны телеги! – хвастал Севостьян. – Ох, и пришлось нам полазить с бреднем по заводям и затонам! Трёх осетров ещё выудили, да отпустили… Не подошло ещё время их ловить!

Пока Севостьян мылся в бане, Анастасия почистила несколько рыбин. Из голов сомов она сварила жирную, наваристую уху, а тушки рыбин порезала на куски и пожарила.

– Умаялся до чертей! – воскликнул, усаживаясь за стол, Севостьян. – Ну-у-у… сейчас отдадим должное стряпне Настеньки, а опосля…

– Ладно, сама рыбу с детьми вычищу, – вздохнула Анастасия. – А вы за столом потолкуйте. Поди, есть об чём покалякать и чего обсудить двум казакам за выпивкой.

– Найдём об чём, жёнушка, поднапряжёмся и отыщем, – откупоривая бутылку, улыбнулся Севостьян. – Спиртное… оно ведь завсегда на откровения толкает, и откуда только берутся мысли, которые захочется обсудить.

Из-за печи неожиданно вышла Тамара, и её появление заставило всех замолчать.

– Что, рыбки покушать захотелось, Тамарушка? – округлила глаза Анастасия. – Может, ушицы похлебать свеженькой, так я зараз…

– Я хочу рыбу тебе чистить подсобить, тётя, – ошарашила всех девушка. – Опосля в бане ополоснусь и подготовлюсь к отъезду. – Она перевела взгляд на застывшего с вытаращенными глазами отца: – Ведь нынче ты за мной приехал, папа?

Не зная, что ответить, старик Чернобровин сделал судорожное глотательное движение и кивнул.

– Я так и думала, – сказала Тамара и вышла из горницы.

– Ты что, правда за ней приехал? – спросила Анастасия, посмотрев на брата, когда за девушкой закрылась дверь.

Пантелей Исаевич пожал плечами.

– Не знай, – сказал он. – Вообще-то я только навестить её и внучка намеревался, но… ежели домой захотит, то ничего не останется, как взять её с собой в Жёлтый.

* * *

Над рекой сгущались сумерки. Оставив двух дозорных в укрытии на берегу, атаман вернулся в лесок к казакам вместе со стариком-рыбаком и присел на корточки в середине круга из обступивших его людей.

– В затруднении я, браты, – сказал он. – Ничего не понимаю, что происходит на кайсацком берегу. Вроде там киргизы, в лесу, как и мы здесь, но к воде не выходят. Собираются они переправляться или же нет, сам шайтан не поймёт их замыслов.

– А делать-то чего, атаман? – выкрикнул кто-то из казаков. – В посёлок вертать или здесь ожидать их будем?

– Кабы знать, браты, кабы знать, – вздохнул атаман. – Не могём мы уйти и ворогов здесь оставить. Кто знает, могёт быть, они ночью переплывать реку собрались? Мы уйдём, а они нате вам… переберутся через Урал беспрепятственно и… Эх, знать бы, чего они затеяли.

– А может быть, они здесь отвлекают нас? – предположил ещё кто-то из казаков. – Мы здесь торчим, их стережём, чтоб не пустить на наш берег, а они с большими силами выше или ниже через реку переправятся и на Никольск наш нападут?

– Могёт и так быть, – снова вздохнул атаман. – Я и со мною два десятка казаков здесь остаёмся. Остальные в сёдла, и в посёлок марш… Ежели кайсаков два десятка, то и нас два десятка будет достаточно, чтобы их из реки на берег наш не выпустить. У нас преимущество перед ними будет, даже ежели их не два десятка, а все шесть.

* * *

Прав был тот казак, который предположил, что кайсаки на другом берегу своим присутствием отвлекали внимание никольских казаков. В то время, пока отряд никольцев на берегу Урала ожидал переправу кайсаков на свой берег и готовился отразить их возможную атаку, другой, малочисленный, отряд кайсаков переплыл ниже по течению реки, выбрался на берег и, под прикрытием наступивших сумерек, углубился в правобережную степь.

11

Проснувшись рано утром, Пантелей Исаевич скривился от приступа головной боли и понял, что ехать обратно в Жёлтый сегодня он не в состоянии. Болели виски, щемило в груди, давило в желудке и ныло сердце.

„Д-а-а, однако, крепко перепил я вчерась, – выругал он сам себя. – И чего ради? Будто с цепи сорвался!“

А сорваться было с чего. Атаковавшие со всех сторон его семью несчастья глубоко угнетали старого казака.

„Но почему на нас, Чернобровиных, обрушиваются все эти несчастья? – часто задумывался он. – Что, мы самые грешные в Жёлтом? Пусть меня карал бы Господь, а детей моих не трогал…“

Но несчастья равными долями сыпались на всех членов семьи Чернобровиных, и это приводило в отчаяние Пантелея Исаевича.

– Не-е-ет, сегодня я тебя в Жёлтый не отпущу! – посмотрев на его помятое лицо, сказала Анастасия. – Вон похмелись с моим благоверным, и отдыхайте оба. А завтра, прямо с ранья, загружайтесь с Тамарой в телегу и поезжайте.

– В какую телегу? – буркнул Пантелей Исаевич. – Я на коне верхом приехал.

– Да одолжу я тебе телегу, Исаевич, – вошёл в горницу зять с помятым лицом и всклоченной бородой. – Сейчас похмелимся чуток, а опосля подсобишь мне рыбу засолить. Шибко много я её вчерась с рыбалки приволок, и один, боюсь, с трещащей башкой, до вечера не управлюсь.

„Действительно, – подумал Пантелей Исаевич, – ну, куда я нынче попрусь хворый до безобразия. Сейчас похмелюсь маленько да зятю подсоблю. А завтра домой и отправлюсь…“

Подъехавшие к воротам жёлтинские казаки тоже выглядели „пострадавшими“ от обильного застолья при встрече с родственниками. Они очень обрадовались, что старик Чернобровин перенёс возвращение домой на завтра, и помчались обратно к сродственникам поправлять „пошатнувшееся здоровье“.

Во время завтрака Пантелей Исаевич позволил себе усугубить только две рюмочки самогона, после чего плотно позавтракал оставшейся с вечера жареной сомятиной. Почувствовав себя лучше, он вышел на улицу дожидаться зятя, который всё ещё оставался за столом, будучи не в силах расстаться с остававшимся в бутылке самогоном.

Пантелей Исаевич сошёл с крыльца, потянулся, и вдруг…

– Дядя Пантелей, – услышал он чей-то голосок из-за соседнего плетня и с недоумением обернулся.

– Это ты, Веруня? – сказал он, увидев торчавшую из-за плетня голову девушки. – А чего это ты…

Он замолчал, не зная, что сказать. Личико девушки показалось ему настолько подавленным и несчастным, что сердце сжалось внутри.

– Вы, пожалуйста, передайте Матвею, что я очень-очень его люблю, – сквозь слёзы дрожащим голосом проговорила несчастная девушка. – А ещё передайте, что я жить без него не могу… А ещё…

– А ещё передай, что как я сказала, так и будет, – выходя на крыльцо, выкрикнула её мать Зинаида Степановна. – Только тогда добро дам на женитьбу, ежели жить сюда, в мою избу переедет. А на нет и суда нет. Сватайте какую-нибудь замухрышку, а для доченьки своей я другого мужа найду!

Пантелей Исаевич был до того ошеломлён её высказыванием, что сразу и не нашёлся что сказать в ответ. Но вместо него сказала вышедшая на крыльцо сестра Анастасия.

– Ах ты, тварь бесстыжая! – закричала она так громко, что у Пантелея Исаевича едва не заложило уши. – Ославила нас на всю округу, лярва лупоглазая, а теперь ещё и к брату моему чыпляешься?

– Это кто, это я лупоглазая? – не полезла в карман за горстью взаимных оскорблений Зинаида. – Да ты на себя глянь со стороны, кикимора болотная! Ни рожи, ни кожи, доска стиральная! Ходишь вон по двору, спотыкаешься, будто кляча спутанная!

– Всё, идём, Исаевич, рыбу солить, – тронул за руку брата жены незаметно подошедший сбоку Севостьян. – Бабы завелись, так это надолго.

– Постой, а вдруг они сейчас сцепятся и разнимать потребуется? – посмотрел на него Пантелей Исаевич.

– Сцепятся, разнимем, а покуда пущай глотки дерут, – ухмыльнулся Севостьян. – Кто первой охрипнет, та и проиграет. А мы поглядим со стороны, кто из них верх возьмёт и с голосом останется…

* * *

Отряд из десяти кайсаков затаился в лесу у небольшого озера. Кайсаки, привязав коней к кустам арканами, дремали, сидя на земле. Двое охраняли их сон, а ещё двое сидели в стороне ото всех и тихо разговаривали.

– Значит, ты не знаешь посёлка, к которому мы приехали, Кудайберген? – сказал один, обращаясь к другому.

– Нет, Хаким, я никогда в нём не был, – ответил Кудайберген.

– Это несколько усложнит предстоящее дело, – вздохнул Хаким. – Мы можем ошибиться с улицей и домом в полной темноте.

– Я же говорил уже, что не ошибёмся, – сказал Кудайберген. – В Кондуровке одна только большая улица, пролегающая через весь посёлок. Есть ещё боковые улочки, но они не в счёт. Изба, которая нам нужна, находится в центре большой улицы, если ехать от реки, справа. Возле ворот растёт большое дерево.

– Хорошо, ты нам на неё укажешь, на тебя полагаться будем, – одобрил Хаким. – Остаётся только уточнить, как с казачьими разъездами поступим. Ты говорил, что они парами объезжают посёлок в ночное время.

– Да, казаки ездят вокруг посёлка, – сказал Кудайберген и тут же уточнил: – Двумя парами. Когда один разъезд с одной стороны посёлка, второй – с другой. И так до утра…

– Хорошо, мы устраним тех, кто будет мешать нам, – кивнул Хаким. – А затем быстро делаем дело – и в степь. Пока казаки очухаются, услыша набат, пока они вооружатся и к месту сбора прибудут, мы уже далеко будем.

– Всё быстро сделаем, – осклабился Кудайберген. – Мы уже не раз обсудили все наши действия и хорошо их обдумали.

– Тогда давай отдыхать и дожидаться ночи, – улыбнулся Хаким. – Будем уповать, что всё пойдёт так, как задумано, и мы вернёмся в аул не с пустыми руками.

– А нам иначе никак нельзя, – вздохнул Кудайберген. – Лучше погибнуть здесь, чем вернуться с пустыми руками. Наказание последует незамедлительно. Я очень хорошо знаю Ирека.

* * *

Наступившим вечером бий приказал кайсакам ставить для него палатку, готовить ужин и готовиться к ночлегу. Сам же он решил прогуляться по берегу реки. Ирек знал, что казаки на другом берегу уже давно заметили присутствие его отряда, а сейчас наблюдают за ними, пытаясь разгадать смысл их прибытия на речной берег.

Будучи уверенным в своей полной безопасности, Ирек пошёл к реке один. На душе царили спокойствие и ощущение невыразимой радости. В эти минуты он собирался позлорадствовать над затаившимися на другом берегу казаками и высмеять их глупость.

„Думайте, гадайте, мозги свои напрягайте, шайтаны! – думал, шагая по каменистому берегу, Ирек. – Ничего в моих действиях заумного нет, но вы их никогда…“

– Эй, Ирек, это ты, верблюд ушастый, по берегу прогуливаешься? – услышал он донесшийся из-за реки знакомый голос никольского атамана.

Он остановился, увидел стоявшего на просматриваемом участке противоположного берега Вакиля Уразова и, сложив на груди руки, громким выкриком ответил:

– Если ты сомневаешься, я это или не я, то переходи реку и дотронься до меня! Я приглашаю тебя в гости на свою землю! Обещаю накормить свежей бараниной и напоить чаем!

– Ну, уж нет, идти в гости к тебе я не собираюсь, – отказался атаман. – И тебя к себе не жду с твоими сабарманами. Но-о-о… расскажи мне так, через реку, как ты остался жив? Я же сам видел, как тебя увезли полудохлого из Никольска, с простреленным сердцем.

– Долго рассказывать, ночи не хватит, – рассмеялся Ирек. – Ранили меня на твоём дворе смертельно, да вот выжил я, как видишь. А ты вот не выживешь, когда я доберусь до тебя. Для верности я перережу тебе горло или вообще отрублю башку и брошу её в Урал!

– Ну-у-у… сначала тебе дотянуться до меня надо будет! – крикнул атаман. – А я не собираюсь пускать тебя к нам на берег.

– Сам боишься перейти и меня не пускаешь! – помахал для чего-то над головой рукой Ирек. – Ну, ничего, я подумываю сам прийти к тебе, не спросясь. Хотя и говорят, что незваный гость хуже татарина, но это меня не касается, татарин ты, а не я.

– Ты неправильно толкуешь то, что высказал сейчас, – парировал атаман. – Из твоих слов само собой понимается, что хуже татарина может быть только кайсак!

Ирека передёрнуло. Он осознал, что Вакиль Уразов переиграл его в словесной дуэли, но решил сделать вид, что даже не заметил этого. И вдруг никольский атаман прокричал тот самый ожидаемый вопрос, на который в голове Ирека давно уже созрел достойный ответ. Выкрикнув его, он собирался загнать в тупик задаваку Уразова и заставить его мучиться в сомнениях, но…

– Эй, Ирек, а чего ты вдруг на берег сюда пожаловал? – крикнул атаман. – Вы же, киргизы, шибко воды боитесь, потому живёте в степи и никогда не моетесь. От мертвецов недельной давности лучше воняет, чем от вас, кайсаков, пока живых, но заживо смердящих.

У Ирека был готов ответ на первую часть вопроса, а вот на вторую, касающуюся чистоплотности, он ответить готов не был и, скрипя зубами, пропустил мимо ушей. Но он не промолчал:

– Я на своей земле и потому волен ехать куда захочу. А сюда приехал свежим речным воздухом насладиться, врачи рекомендовали для улучшения здоровья.

– Своих сабарманов тоже оздоравливаться, дыша свежим воздухом, взял? – прозвучал над речным руслом не менее едкий вопрос никольского атамана. – А простудиться и захворать не боитесь? Тогда с кем ты походом на Никольск пойдёшь? Хворых мы легко порубим, а тебя я собственными руками на кол посажу, чтоб знали все ваши кайсацкие собаки как ближние, так и дальние, что не следует, не спросясь, на казачий берег Урала „в гости“ хаживать!

И тут… раздосадованный Ирек вдруг понял, что никольский атаман снова перещеголял его в остроумии и вторую часть словесной перепалки он проиграл вчистую. Атаман своими колкими репликами переплюнул его, и тогда…

– Я всё же доберусь до тебя, пёс! – выкрикнул раздражённо Ирек прежде, чем уйти с берега реки к поджидавшим его кайсакам. – И до Матвея доберусь Чернобровина, и до отца, и до сестры его, моей вонючей подстилки! Тебе я вырву язык, зажарю его на костре и тебя же сожрать его заставлю! А как поступлю с остальными, я тебе не скажу, но смерть у каждого из них будет страшной! Так и передай им, если увидишь! Ни тебе, ни им не спрятаться от меня даже на краю земли! И не надейтесь добраться дотуда и отсидеться там, пытаясь избежать моей мести, собаки!

* * *

Казаки тут же обступили атамана, когда он, проводив Ирека долгим взглядом, отошёл на несколько шагов от берега реки.

– Ну и? – спросил Вакиль, осмотрев их заинтересованные лица. – Только не надо задавать мне вопросов, о чём я говорил с Иреком. Во время разговора с ним я спиной чувствовал ваши взгляды и видел уши, раскинутые, как прибрежные лопухи.

– Так это точно был он, атаман? – спросил кто-то из казаков. – Мы ведь все наблюдали, как у тебя во дворе…

– Да, он это был, точно, – не дослушав до конца вопроса, стал отвечать Уразов. – И голос его, и… всё его, одним словом. Только вот лица не разглядел… Как выжил Ирек, мне неведомо. Но не Всевышний помог ему выкарабкаться, а шайтаны. Он одержимый ими, это точно. Вот моё мнение, браты…

– Так он нападёт или нет? – спросил ещё кто-то из казаков.

– Вот сходите и у него спросите, – ответил атаман. – Сами же слышали весь мой разговор с ним.

– Слыхать-то слыхивали, – заговорили казаки, – да не всё поняли. Ирек изначально был щедр на язвительные высказывания, но ты переплюнул его в едкости. Опосля затух он и к своим киргизам в лес умёлся.

– Э-э-эх, полагаю, не зря он здесь околачивается, – вздохнул атаман. – Сдаётся мне, задумка у него какая-то. Он знал, что мы на берегу своём появимся и… что не пустим его через Урал, тоже знал. Тогда для чего он здесь прохлаждается? Хотел бы напасть на нас, давно уже через реку переправился, покуда нас здесь не было… А что, ежели он всё обдуманно устроил?

– Мы тоже эдак полагаем! – высказался кто-то. – Он нас к берегу с какой-то целью выманил и привязал. Он же знает, что покуда он у реки лагерем стоит, то и мы никуда не уйдём, всяких пакостей от него ожидая. А вот для чего всё это?

– Знамо дело, для чего, – высказался ещё кто-то. – Нервы нам помотать. Народа у него мало осталось, напасть на нас он не могёт, иначе остатки своих киргизов погубит. А вот держать нас в напряге ему с руки в самый раз.

– Всё, нечего думать и гадать, – сказал атаман. – Чего задумал Ирек, мы не знаем, а потому будем здесь оставаться до тех пор, покуда он со своими киргизами рядом присутствовать будет. Больше нам ничего не остаётся, браты, хоть плачь, хоть вой, хоть рыдай…

* * *

После короткого разговора с отцом Матвея, продолжению которого помешала неожиданно вышедшая на крыльцо мама, Вера, заливаясь слезами, забежала в избу и бросилась на кровать. Слыша доносящиеся со двора крики ругающихся на чём свет стоит Зинаиды Степановны с соседкой Анастасией, девушка зажмурилась.

– Эх, мама, мама, ну почему же ты ломаешь мне жизнь? – кусая губы и заливаясь слезами, шептала несчастная. – Как же мне теперь жить с тобой дальше под одной крышей? Как же мне вообще теперь жить дальше?!

Ей не хотелось жить, и это было правдой. Вера страдала. Она ненавидела мать и боялась себе в этом признаться. Вера не могла себя заставить сесть за стол с матерью ни утром, ни днём, ни вечером. Да и вообще ей не хотелось есть. Душевная мука терзала её, сминая и угнетая все остальные чувства. От слёз, душивших её, першило в горле, охрип голос, распухли глаза, пересыхали губы и горло.

Зинаида Степановна будто не замечала мук и страданий дочери. Она поглядывала на Веру с напускным равнодушием.

– Ну и чего ты эдак маешься, дурёха? – твердила она, пытаясь вызвать ее на разговор. – Что, на Матвее свет клином сошёлся? Я ведь не отказывала ему выдать тебя за него замуж, а он… видишь ли, не пожелал жить с нами здесь, в Кондуровке, под одной крышей. А это было моё условие, одно-разъединственное.

– И что? Ты же знала, мама, что Матвей казак! – рыдала девушка. – А для казаков распоследнее дело в примаки идти! Он же гордый, смелый, красивый! Матвей бы уважение потерял у всего казачества, согласившись жениться на мне, приняв твоё условие!

– А что здесь такого? – пожимала плечами Зинаида Степановна. – Ежели бы любил шибко, то любое условие принял бы. Отца покойного вспомни, Карпа Авдеевича, царствие ему небесное. Так он всю жизнь в примаках прожил. Когда он жениться на мне собирался и со сватами в нашу избу пожаловал, так матушка моя, бабушка твоя покойная Прасковья Тархеевна, царствие ей небесное, эдакое ему условие поставила. Дак он принял его с большущей радостью. А почему? Да потому, что очень шибко меня любил. От него изначально все сродственники поотворачивались и казаки, а уж опосля, когда у нас детишки народились, так все в обрат повернулись, и, как видишь, в любви и радости мы с ним большущую жизнь прожили.

– Помню я папу, тихий и покорный он был, – огрызнулась Вера. – Во всём тебе потакал и в рот тебе заглядывал. А ты с ним… ты с ним будто с холопом обращалась. И я…

Не договорив, она громко зарыдала и уткнулась лицом в подушку.

– Поплачь, поплачь, – сказала Зинаида Степановна. – Скоро вся блажь с тебя схлынет, вот увидишь. А я найду тебе в мужья казака покладистого и сговорчивого, который будет любить тебя эдак же, как папа твой меня любил.

– А я не хочу, не хочу эдакого мужа! – закричала Вера. – Я не хочу в мужья покорного и покладистого! Хочу такого, чтоб храбрецом был! Я хочу гордиться мужем своим! И чтоб не он мне, а я ему в рот заглядывала и любую волю его исполняла бы!

И такие разговоры мать заводила с дочерью каждый день. Вера сначала пыталась спорить с ней и убеждать её в неправоте. Но Зинаида оставалась непреклонной и как будто не слышала её. Вскоре Вера оставила все попытки разубедить мать и только слушала её молча, кусая губы и вытирая с глаз слёзы. Девушка в конце концов уверовала в то, что не быть ей женой Матвея никогда. И этим днём, когда её разговору с отцом любимого помешала мать, Вера решила, что больше не может ни видеть, ни слышать её.

Дождавшись наступления ночи, она тихо встала с кровати и так же тихо выскользнула из избы. Сняв с крючка верёвку, Вера вышла из сеней и, погладив подбежавшего пса, подошла к постройке, когда-то служившей отцу мастерской.

Войдя внутрь, девушка закрыла за собой дверь на деревянную задвижку. На одном конце верёвки она сделала петлю, а другой её конец закрепила на потолке, за вбитую в матку металлическую скобу. Просунув голову в петлю, Вера прошептала:

– Прости меня, Господи! Прости меня, Матвей, любимый мой! Я жить без тебя не могу… А раз всё складывается так, что не жить нам вместе, то…

Она закрыла глаза, зажмурилась, в последний раз мысленно обратилась к Богу с просьбой о прощении за совершаемый страшный грех, и в тот момент, когда девушка уже делала со скамейки шаг в страшную неизвестность, вдруг…

12

Охранный объезд посёлка всегда считался делом скучным, но ответственным и почётным.

Наступившим вечером два кондуровских казака, Кузьма Обухов и Ильшат Загидуллин, верхом объезжали дозором спящий посёлок. Молодой Кузьма, вымотавшись за день на работе по домашнему хозяйству, дремал, сидя в седле. Ночь, тишина, хорошая погода действовали на него, как снотворное. Он время от времени засыпал, выпуская из рук уздечку.

– Эй, соня! – сердито окликал его пятидесятилетний Ильшат Загидуллин. – Эдак проспишь всё царство небесное. Мы не просто с тобой катаемся верхами вокруг посёлка, а покой людской сторожим, чтоб остальные спали спокойно.

Сконфуженный Кузьма вскидывал голову, хватал выпавшую из рук уздечку и, прогоняя сон, тряс головой.

– Да умаялся я за день, – оправдывался он. – Отец приболел, вот мне и пришлось нынче траву косить заместо него.

– У тебя братьев двое старших, – покачал осуждающе головой Загидуллин. – Вот и ехали бы подсоблять отцу хворому.

– Так ведь у них свои семьи и покосы свои, – вздохнул Кузьма. – А я покуда не женатый ещё и с родителями живу. Негоже мне от забот домашних отлынивать.

– Да хто ж тебя отлынивать заставляет, бестолочь, – поморщился Загидуллин. – Но всему своё время. Вот сегодня ты должон был не на покос в луга ехать, а спать-отдыхать и к дежурству готовиться ответственному. Все эдак поступают, чтоб с вечера до утра сон не морил. Мы же не просто вокруг посёлка катаемся, а дозорную службу влачим. Мы должны своевременно врагов обнаружить, ежели они где-то поблизости таятся, и тревогу поднять, чтоб людей спящих об их присутствии оповестить.

– Да кому нападать на посёлок надо, – снова вздохнул Кузьма. – Кайсаки от нас далеко, за Уралом. Да и к нам, ежели они пожалуют, так это скот с пастбищ украсть, а не нападать на посёлок спящий.

Ильшат Загидуллин остановил на молодом напарнике долгий взгляд, невидимый в темноте, но полный презрения и негодования.

– Эх, и долдон же ты, Кузя, – покачал он головой. – Как же тебе в башку такое могло взбрести? Так враги вокруг нас повсюду! За Уралом кайсаки, за Сакмарой башкиры. Они хоть и ведут себя степенно, но степняки есть степняки.

Ещё раз произошёл разговор между казаками, когда они проезжали поворот на лесную дорогу из Кондуровки в Жёлтый. Загидуллин придержал коня и замер, будто кого-то высматривая в ночной мгле.

– Эй, дядя Ильшат, а чего ты пыжишься выглядеть? – поинтересовался Кузьма. – Темь вон какая, ни зги не видно.

– Что не выгляжу, то выслухаю, – глянув в его сторону злым взглядом, сказал Загидуллин. – Ежели супостаты поблизости от посёлка, то только здесь, в этом месте они могут таиться. А потому…

Он не закончил фразу и вылетел из седла, опоясанный петлёй аркана, вылетевшей откуда-то сбоку.

– Эй, дядя Ильшат! – всполошился Кузьма. – Ты это чего? Ты это…

Вторая петля, прилетевшая из темноты, опоясала его тело, прижав к бокам руки. Ещё мгновение, и он тоже вылетел из седла, даже не успев зацепиться за стремена ногами. Так ничего и не поняв, казак оказался на земле, и какие-то люди быстро, как пауки паутиной, обвязали его арканом, а рот заткнули кляпом.

* * *

– Ну вот и всё, – сказал Хаким, – охрану посёлка мы обезвредили. Остаётся доделать до конца всё, для чего мы сюда приехали, и уходить восвояси.

– А может, их порешить? – указав на связанных арканами казаков, сказал Кудайберген.

– А для чего? – возразил Хаким. – Они так и будут сидеть здесь, пока кто-нибудь не наткнётся на них. Наше дело сейчас сделать быстро всё то, зачем мы приехали, и не дожидаться, когда зазвучит набат и не разбудит посёлок.

Прислонив крепко связанных казаков спинами к стволу большого дерева, кайсаки оставили их в лесу и вскочили в сёдла.

– Делаем всё быстро, – обратился к ним с последним напутствием Хаким. – Выезжаем на главную улицу посёлка, подстёгиваем коней и мчимся галопом. Впереди Кудайберген, за ним я, а за мной остальные. Пока прозвучит набат и казаки поспешат к месту сбора, мы должны ворваться в дом, захватить девушку и мчаться в степь. Пока казаки очухаются, поймут, в чём дело, и бросятся за нами в погоню, мы уже будем далеко от посёлка.

– В доме находятся две женщины – одна молодая, за которой мы приехали, а вторая её мать, – напомнил Кудайберген. – Как разобрать в темноте, кто из них кто?

– Хватайте обеих, вяжите и выносите на улицу, – ответил Хаким. – Потом разбираться будем, кто из них мать, а кто дочь.

– Ещё я предлагаю поджечь дом, – не унимался Кудайберген. – Это ещё больше собьёт с толку казаков кондуровских. Им надо будет решить, кому остаться тушить пожар, а кому за нами в погоню пуститься. Пожар в центре посёлка может перекинуться на другие дома и спалить весь посёлок.

– А что, неплохо бы было, – осклабился Хаким. – Очень мудрая и своевременная подсказка. Мы так и поступим.

Сказав, он привстал в стременах и махнул рукой в сторону спящего посёлка:

– Едем…

* * *

Наступившей ночью Тамара не спала. Она ворочалась с боку на бок, но… какие-то неясные, тревожные мысли беспокоили её. Образ сынишки, которого она, как ей казалось, люто ненавидела, безостановочно преследовал её.

– Не хочу, не желаю видеть и знать этого ублюдка, – твердила шёпотом Тамара, но… образ младенца, как только она закрывала глаза, такой миленький, прехорошенький, тут же возникал перед ней, и она никак не могла от него отмахнуться.

– Выродок, уродец, бастрюк, – шептала Тамара, видя его далеко не отталкивающий образ. – Сгинь, исчезни, оставь в покое меня! Я не хочу называться твоей мамой, а тебя считать своим сыном! Ты не тот желанный мой ребёнок, о котором я всегда мечтала и грезила!

Она всячески пыталась отмести от себя мысли о сынишке, но… они так и не выходили из головы. Крохотный, беззащитный, он так и стоял перед её мысленным взором, и, хотя не произносил слова „мама“, Тамара как будто слышала его.

Будучи не в силах отогнать от себя навязчивый, ненавистный образ сынишки, она встала с кровати, тихо вышла из избы и, пытаясь успокоиться, прогулялась по двору. Девушка вдыхала полной грудью свежий воздух, стараясь как можно больше вобрать в себя ночной прохлады. И вдруг…

Тамаре показалось, что из избы Самойловых кто-то вышел. Она приблизилась к плетню и присела, пытаясь разглядеть из-за него, кто это. К сожалению, ночь выдалась облачной и лунный свет не освещал землю. Немного привыкшими к темноте глазами Тамара с трудом смогла рассмотреть женский силуэт, перемещавшийся от избы к сараям. Послышались всхлипывания, и она поняла, что по двору шла Вера.

„Чего это ей не спится? – задумалась Тамара. – Странно всё это… Что можно делать в сарае тёмной ночью?“

Скрипнула петлицами дверь, и Тамара насторожилась.

– О Боже! – всполошилась она. – А уж не наложить ли на себя руки собралась несостоявшаяся невеста моего братика?

Ужаснувшись от пришедшей в голову страшной догадки, Тамара, будто получив толчок в спину, перелезла через плетень и, услышав грозное, предупредительное рычание огромного пса Самойловых, остановилась и, задрожав от страха, замерла.

– Ну что ты, пёсик, – зашептала она, с замирающим сердцем глядя на огромное животное, – я видела, что хозяйка твоя молодая, рыдая, в сарай вошла. А вдруг она задумала что-то худое? Вдруг она собирается себя жизни лишить? Я вот хочу спасти её… Ты меня к ней пропустишь, правда?

Стерегун будто понял её. То ли мягкий, вкрадчивый тон её голоса благотворно воздействовал на него, то ли он действительно понял, о чём с ним говорит чужачка, но, перестав рычать и жалобно заскулив, побежал к двери мастерской, в которой закрылась Вера.

– Ты позволяешь мне войти, пёсик? – встрепенулась удивлённая его поведением Тамара.

Стерегун тихо заскулил, словно соглашаясь.

– Ну, тогда я…

Она нерешительно сделала шаг в направлении мастерской, и вдруг…

С улицы послышался топот множества копыт. Залаяли все кондуровские собаки. Стерегун грозно зарычал и метнулся к воротам. Не успела Тамара что-то сообразить, как вдруг ворота распахнулись, и во двор ворвались несколько всадников.

* * *

Услышав доносящийся с улицы шум, похожий на топот копыт множества лошадей, спавший в сенях Пантелей Исаевич заволновался. Он вскочил с топчана, торопливо натянул штаны, набросил гимнастёрку и застегнул её на все пуговицы. Натянув сапоги и надвинув набекрень фуражку, мужчина вышел на улицу.

Того, что происходило за соседским плетнём, он не увидел, – было слишком темно. Но во дворе Самойловых что-то происходило однозначно. Ржание лошадей, какая-то непонятная кутерьма…

– Чего это там, Пантелей? – обеспокоенно поинтересовалась вышедшая на крыльцо Анастасия. – Будто ведьмин шабаш, ей-богу.

– Сам ничего не понимаю, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Там вон хоть глаз коли, ни рожна не видно.

– Но там что-то происходит, – дрожащим голосом проговорила сестра и, обернувшись, прокричала находящемуся в избе мужу: – Эй, Севостьян, а ну ружьё тащи. Сдаётся мне, что у соседей наших кто-то незваный хозяйничает.

– Кто? Незваный? – выбежал на крыльцо одетый наспех Севостьян. – А ну-у-у…

Он выстрелил в воздух и тут же принялся спешно перезаряжать ружьё.

В ответ на его выстрел движение на соседском дворе усилилось, и вдруг…

– Помогите-е-е! Помогите-е-е! – послышался в ночи пронзительный женский крик и тут же смолк.

У Пантелея Исаевича невыносимо закололо в левом боку. Приложив руку к сердцу, он опустился на ступеньку крыльца и какое-то время молча сидел, болезненно сморщив лицо.

– Никак голос Тамары я слышала? – всполошилась Анастасия. – Или почудилось мне?

Она метнулась к двери, но Пантелей Исаевич остановил её.

– Не обмишулилась ты, – сказал он глухо. – Нет её в избе, не ищи. Только что мы её голос слышали.

Не поверив ему, Анастасия всё же вбежала в избу. В этот момент кутерьма на соседском дворе прекратилась и переместилась сначала на улицу, а затем…

Услышав призывные звуки набата, Пантелей Исаевич тяжело вздохнул и… От избы Самойловых сначала потянуло дымком, а затем строение вспыхнуло ярким пламенем, осветив пока ещё спящий посёлок.

* * *

С самого начала всё складывалось так, как было задумано. Сопровождаемый лаем собак отряд кайсаков выехал из леса на околицу спящего посёлка, затем на главную улицу. Возглавляемый Кудайбергеном отряд во весь опор помчался в сторону середины посёлка. На улице было очень темно, но скакавший впереди кайсак звериным чутьём хорошо угадывал направление и вёл людей так уверенно, будто уже не раз бывал в посёлке и разъезжал по улицам.

До ворот, возле которого рос большой раскидистый дуб, кайсаки домчались быстро.

– Изба здесь, – сказал Кудайберген, и один из воинов, привстав в стременах, ловко перемахнул через ворота.

Выдернув жердь, которой запирались створки, он отбросил его в сторону, распахнул одну из них, а когда взялся за другую, огромный пёс с грозным рычанием прыгнул из темноты ему на плечи и вцепился страшными клыками в шею. Кайсак завыл от дикой боли и упал на землю.

Въезжавший во двор отряд кайсаков проехал мимо корчившегося на земле, терзаемого псом своего собрата, и их появление спасло ему жизнь. Стерегун, увидев всадников, сразу же оставил свою жертву и набросился на одну из лошадей, вцепившись ей в горло мощными челюстями.

От нестерпимой боли конь встал на дыбы. Отважный пёс взлетел в воздух, но челюстей не разжал. Он не разжал их и тогда, когда лошадь, пытаясь сбросить его, стала брыкаться, подпрыгивать, и… соскочивший с неё кайсак взмахом сабли отрубил псу голову. Тело Стерегуна упало на землю и забилось в конвульсиях, а вот голова… Она оставалась висеть на шее умирающей и тоже забившейся в конвульсиях лошади.

Между тем четверо кайсаков забежали в дом и несколько минут спустя выбежали с завёрнутой в покрывало женщиной.

– Почему одна? – негромко прикрикнул на них Хаким, не сходя с седла.

– В доме была только она одна, – ответил ему кто-то.

– А где вторая? – поинтересовался Кудайберген. – Вы хорошо искали?

– Да, хорошо, – ответили кайсаки. – Везде заглянули и… перевернули весь дом.

– Тогда где вторая? – возмутился Хаким.

– Осмотрите весь двор и отхожее место, – распорядился Кудайберген. – Может быть, она…

Из соседнего двора громыхнул выстрел.

– Всё, момент внезапности миновал, – разозлился Хаким. – Теперь нам только остаётся…

– Вон… вон она! – увидел у плетня силуэт крадущейся девушки Кудайберген. – А ну… хватайте её, хватайте!

– Помогите! Помогите! – закричала несчастная, схватившись за плетень, но двое кайсаков заткнули ей рот, связали арканом и…

Отряд кайсаков, сделав дело, спешно покинул двор, не забыв поджечь избу Самойловых. Когда зазвонил набат, кайсаки уже выехали за околицу посёлка и помчались в степь.

А в Кондуровке…

* * *

Языки разрываемого ветром пламени лизали небо. Горела изба Самойловых. Со всех сторон к пожарищу сбегались люди. Перепуганные, полуодетые, с вёдрами, вилами, топорами – кто что успел захватить в переполохе.

– Воды! Воды! – слышалось отовсюду.

Во дворах Самойловых и Елисеевых царила паника и неразбериха. Люди выбивали друг у друга вёдра, роняли их в колодцы, бранились, сталкивались, спотыкались, бежали к огню, расплёскивая по дороге воду.

– В цепь, в цепь вставайте, растудыт всех вас! – кричал сорванным голосом Севостьян Борисович, хватая мечущихся людей и ставя их в ряд. – Эдак ловчее и сподручнее будет!

Вёдра пошли по рукам конвейером.

– Ой, Хосподи! Ой, Хосподи! Да что же это? – голосила Анастасия, вытаскивая из избы во двор перины, подушки и иное добро. – Вот тебе и нагрянула беда, отворяйте ворота!

– А ну, замолчь, Наська! – закричал на неё Севостьян. – И без твоих воплей на душе погано! Делом вон займись!

Выплёскиваемая из вёдер вода лилась на пылающую крышу, тут же превращаясь в пар, но огонь продолжал буйствовать с прежней силой. Раздуваемые ветром тучи искр уже перелетали на крышу избы Елисеевых, и она вот-вот могла вспыхнуть.

С нагайкой в руке во двор въехал поселковый атаман Минай Петрович Плетнёв.

– Кто мне скажет, что стряслось здесь? – закричал он, привстав в стременах.

– Что, али сам не видишь, Минай? – прокричал Севостьян, колотя вилами по задымившейся в одном месте крыше. – Изба соседская горит, и к моей вон огонь уже подбирается!

– А кто сеё злодейство сотворил, случаем не знаешь? – прокричал атаман.

– Ни сном ни духом, – отозвался Севостьян. – Те, наверное, кто соседку мою громить приезжал. Я сам не видел их, шибко темно было. Но Зинкин двор полон всадников-супостатов был.

– Я ведаю, кто был во дворе соседском, – с трудом переставляя ноги, приблизился Пантелей Исаевич. – Не знаю почему, но на Зинаиду кайсаки напали. Я тоже их, как и Севостьян, не видел из-за темноты кромешной, но сейчас… – Он тяжело вздохнул и всхлипнул: – Вон конь одного из них у ворот мёртвый валяется… Полюбуйся сам, Минай Петрович.

– Эй, казаки, бросай поливать огнём пожарище, в погоню собирайтесь! – обращаясь к казакам, прокричал атаман. – Избу всё одно уже не спасти, а вот догнать и наказать супостатов мы обязаны!

И вдруг…

К горящему дому подбежала появившаяся из темноты старшая сестра Зинаиды. Она метнулась к крыльцу и дико закричала:

– Зина, Зиночка!

Женщина споткнулась, упала на ступени и в бессилии заколотила по ним кулаками.

– А племяшка где моя, Верочка? Неужто они в аду этом жарятся без помощи и спасения?

Рядом с ней вдруг появились старшие сыновья Зинаиды и их жёны. Женщины подхватили под руки бьющуюся в истерике тётку и повели её в сторону от горящего дома. А сыновья Зинаиды…

– Полейте на нас! – закричали они поливавшим избу женщинам. – Шибче, шибче поливайте, просим вас!

На них вылили несколько вёдер воды, и братья ринулись в горящую избу.

Сколько они были внутри, никто не подсчитывал. Но когда мужчины снова выбежали на улицу, все облегчённо вздохнули и стали поливать их колодезной водой, спеша потушить тлеющую одежду.

С треском и грохотом рухнула внутрь избы крыша. В небо взметнулся сверкающий вихрь искр, клуб пламени и чёрного дыма.

– Ну, теперь не страшно, – вздохнул Севостьян Борисович, вытирая мокрый от пота лоб тыльной стороной ладони. – Теперя на нашу избу огонь не переползёт, и то слава Хосподу.

– Зина… Вера… Где мои сестра и племянница? – заглядывая то одному, то другому племяннику в глаза, глотая слёзы, всё спрашивала и спрашивала сестра Зинаиды. – Неужто они обе там, внутри пекла этого, жарятся?

– Знать бы где, – отвечали братья, стараясь не смотреть в глаза тётки. – Всё, что могли, мы в избе облазили, но их нигде не сыскали.

К стоявшему в стороне с отсутствующим видом Пантелею Исаевичу подошла Анастасия.

– Идём в избу, братец, – сказала она. – Твоё присутствие здесь совсем не обязательно. Сейчас ляжешь, вздремнёшь, а утром…

– Утро не принесёт мне ничего, ни удачи, ни радости, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Со мной сызнова нет моей доченьки, а это значит…

Он покачнулся, схватился за грудь руками и стал оседать на землю, теряя сознание.

13

Как только начали сгущаться сумерки, возглавляемый Иреком отряд кайсаков покинул берег Урала, о чём наблюдавшие за ними казаки незамедлительно доложили дремавшему, прислонившись спиной к стволу дерева, атаману Уразову.

– Однако, – потягиваясь и потирая кулаками глаза, сказал он, – видать, надышался до усрачки свежим речным воздухом, собака…

Его обступили казаки.

– И что теперь, Вакиль? – стали спрашивать они. – Для какого ляду Ирек всю эту канитель затеял?

– Вы не знаете? – обвёл взглядом их напряжённые лица атаман.

– Не-а, – ответили казаки.

– Вот и я не знаю, – ухмыльнулся атаман. – Чую одно, неспроста всё это, а вот в чём собака зарыта, ни бельмеса не понимаю.

– Дык что, в посёлок вертаем? – загудели казаки.

– А чего ещё остаётся, – развёл руками атаман. – Не сидеть же и ждать на бережке, когда Иреку сызнова подышать приспичит и он с сабарманами своими сюда вернётся.

Оставив троих казаков вести наблюдение за другим берегом, он приказал седлать коней и возвращаться в Никольск, так как оставаться у реки кормить комаров и слепней больше не было смысла.

* * *

Возглавляемый Хакимом и Кудайбергеном отряд кайсаков благополучно за ночь миновал степь и к утру выехал на берег Урала.

– А ты уверен, что нас не застанут казаки во время переправы? – обратился с вопросом к Кудайбергену Хаким.

Тот пожал плечами.

– Во всём быть уверенным никогда нельзя. Всегда может вмешаться что-то непредвиденное и испортить всё уже сделанное.

Кудайберген привстал в стременах и покрутил головой.

– Погони пока не видно, и нам не стоит её дожидаться, – сказал он.

– А другие казаки, живущие поблизости от этой глуши, нас обнаружить здесь могут? – крутя с беспокойством головой, поинтересовался Хаким.

– Могут, а почему нет? – ухмыльнулся Кудайберген. – Сейчас мы на границе земель верхнеозернинских и алабайтальских казаков. А время нынче мирное, и те и другие, объезжая свои земли, редко заезжают сюда. Вот поэтому я и предложил возвращаться на наш берег именно здесь.

– Тогда чего мы ждём? – хмуро глянул на него Хаким. – Дожидаемся, когда погоня подоспеет или когда нас обнаружат озернинские или алабайтальские казаки?

– Нет, мы ждём сигнала с нашего берега, означающий, что там нас встречают наши, а не переправившиеся казаки, – ответил Кудайберген. – Я хочу быть уверенным, что нас не подстерегает опасность в то время, когда мы…

Он проглотил остаток фразы, увидев выехавшего на берег всадника, который призывно помахал над головой рукой.

– А вот теперь пора, – вздохнул Кудайберген и, пришпорив каблуками под бока коня, первым въехал в реку.

* * *

Ирек выехал на речной берег встречать отряд Хакима и Кудайбергена. Сопровождавшие его кайсаки остановились позади своего предводителя на расстоянии пятидесяти метров и замерли в ожидании его дальнейших приказов.

Но он лишь молча наблюдал за переправой отряда Хакима и Кудайбергена. То, что они возвращаются не пустыми, Ирек разглядел сразу, и довольная блуждающая улыбка появилась на его губах. Стоя на месте, он дожидался, пока отряд переправится через реку и Хаким и Кудайберген предстанут перед ним.

– Вижу, не зря съездили, – похвалил их Ирек, посмотрев на прикреплённые к двум лошадям „свёртки“. – Как всё прошло? Благополучно или пришлось столкнуться с какими-то препятствиями?

– Всё прошло благополучно, повелитель, – покосившись на промолчавшего Кудайбергена, заговорил Хаким. – Мы всё предусмотрели, когда обговаривали вместе с вами нашу вылазку на казачью территорию.

– Не прибедняйся, всё придумал и предусмотрел ты, – улыбнулся благосклонно Ирек. – Я даже погони за вами пока ещё не вижу. Казаки, наверное, долго собирались прежде, чем пуститься в преследование.

– Пока они собирались, мы уже наполовину степь проехали, повелитель, – не упустил возможности вставить своё слово Кудайберген. – Захватив женщин, мы подожгли их избу, что задержало казаков от преследования.

– Да? – удивился Ирек. – А поджог избы мы обговаривали?

– Нет, но… Кудайберген своевременно предложил сделать это, – похвалил его Хаким. – Дом стоит посреди посёлка и, загоревшись, мог поджечь соседние дома. Пожар распространился бы по всему посёлку. Вот казаки и были вынуждены сначала тушить дом, а затем пускаться за нами в погоню.

– Хорошо, очень хорошо! – не сдержавшись воскликнул Ирек. – О том, как вы всё проделали, позже в ауле расскажете. А сейчас… А сейчас, прямо здесь, я хочу увидеть пленниц. Мне не терпится посмотреть на девушку, которая едва не стала женой моего злейшего врага Матвея Чернобровина, и на её мать, которая отказала ему в этом.

Кайсаки сняли со спин лошадей один „тюк“ и развернули его. Женщина со связанными руками, ногами и заткнутым кляпом ртом зажмурилась, задёргалась и замычала.

– Понятно, это мать, – хмыкнул Ирек. – Её я отблагодарю позже. А теперь дочь показывайте. Если она похожа лицом и фигурой на эту фурию, то должна быть очень красивой…

Кайсаки развернули второй „тюк“, и у Ирека вытянулось лицо, когда он увидел находившуюся в нём девушку.

– Быть того не может? – прошептал он и посмотрел на Кудайбергена, лицо которого вытянулось, а глаза вылезли из орбит.

– Повелитель, там темно было, ни луны, ни звёздочек, – прошептал тот, сходя с лошади и падая на колени. – В избе была только старуха, а эта… Мы её во дворе словили и думали, что это её дочь.

– Вы мне оба ответите за свою промашку, собаки, – прорычал, закипая от гнева, Ирек, переводя тяжёлый, не сулящий ничего хорошего взгляд на Хакима, который, почувствовав неладное, соскочил с коня и упал на колени. – А теперь возвращаемся все в аул. А уж там…

Потянув за уздечку, он развернул коня, подстегнул его нагайкой и, пытаясь совладать с собой, поскакал прочь от речного берега.

* * *

Наступившим утром жители Кондуровки собрались у сгоревшей избы Самойловых. Они залили водой всё ещё тлеющие угли и принялись искать обгоревшие останки Зинаиды и Веры. Но поиски ничего не дали.

– Ну, надо же… ну, надо же… – ходил со двора на двор с потерянным видом Севостьян Елисеев. – Всё… всё сгорело, мать твою. И Зинки нигде нет, и Веры тоже… Неужто и впрямь кайсаки к нам нагрянули и такое злодейство учинили?

– О-о-ох, – держась руками за грудь, вздыхал, сидя на крыльце, Пантелей Исаевич, – это кайсаки были, к гадалке не ходи. И приезжали они не Самойловых громить, а за Тамарой моей, никак иначе.

– Почто ты эдак решил, братец? – приобняв его за плечи, поинтересовалась Анастасия. – И откуда им было знать, что Тамарочка здесь у нас гостит?

– Откуда, откуда, да всё оттуда, – отозвался ворчливо Пантелей Исаевич. – Сдаётся мне, что как-то проведали киргизы, что она в Кондуровке гостюет, вот и явились. Они всё верно просчитали, подлюги, и застали всех врасплох. А избу Самойловых разгромили потому, что обмишулились чуток в темноте кромешной. Хотели вашу избу громить, а разорили и сожгли соседей.

– А Тамара? Как же она во дворе чужом оказалась? – вытирая слёзы, сказала Анастасия. – Я так крепко спала, что и не слыхала, как она из избы выпорхнула.

– Она и мимо меня проскользнула, а я и не слыхал как, – сетовал, вздыхая, Пантелей Исаевич. – И что ей в соседском дворе понадобилось, тоже ума не приложу, как ни силюсь.

Ближе к вечеру в посёлок вернулись казаки, участвовавшие в погоне. Весь отряд, около сотни человек, подъехал к подворью Самойловых и спешился. Сыновья Зинаиды поспешили к пепелищу, но их остановили жёны. Они сообщили мужьям, что ни матери, ни сестры сгоревшими не нашли, и все недоумевают, куда они подевались.

– Так где же они? – недоумевали братья. – Не в небеса же вознеслись не душами, а телами? Не могёт же такого быть, однако.

– А вы чего наездили? – обратился к ним Севостьян Борисович. – Хоть задницы лошадей кайсачьих издали наблюдали?

– Ушли они за Урал благополучно, – отвечали озлобленные неудачной погоней казаки. – Намного опередили нас кайсаки. Мы покуда избу тушили, покуда собирались, покуда в степи ночной плутали, гадая, в какую сторону они подались, вот и ускользнули они от нас на свою кайсачью сторону, благополучно через реку переправясь.

Когда стемнело, казаки разошлись по избам, договорившись встретиться на другой день для общего собрания. Анастасия напоила Пантелея Исаевича успокоительной настойкой и уложила спать в избе, в передней. А её муж с четвертью самогона и с куском сала уединился в бане, где, сидя в предбаннике, пил за избу, которую „уберёг Хосподь“ от „сгорания“, и за соседку Зинку, которая, по его мнению, была хоть и „стервой“, но „бабой неплохой“. Горевался за её „исчезнувшую невесть куда“ дочку-красавицу и… за что-то ещё, за то, что утром и не вспомнил. За племянницу жены Тамару он пил особливо, проливая горькие слёзы и обращаясь после каждого выпитого стакана к „Хосподу“ с просьбой вернуть девку, „хоть из-под земли извлеча её“.

* * *

Весь долгий путь от берега Урала до аула Ирек не разговаривал с провинившимися Хакимом и Кудайбергеном. Он делал вид, что не замечает их. Бий был настолько разгневан, что едва сдерживался от желания учинить над ними поучительную порку прямо посреди степи.

Хаким и Кудайберген видели, как зол на них повелитель, и ехали молча, раздумывая над оправданиями, которые должны будут высказать в свою защиту.

„Приеду в аул, прикажу высечь обоих, – думал Ирек, скрипя зубами. – Посреди аула, в присутствии всех. Даже если они не столько виноваты в том, что ошиблись, но… всё одно должны будут наказаны, чтобы больше никогда не ошибались. Своим ротозейством они упустили возможность захватить девку, и теперь в ближайшее время эта возможность едва ли повторится. А Чернобровина девка… Ну что ж, если она снова оказалась в моей власти, то…“

У Ирека зачесались руки, и он улыбнулся мыслям, замелькавшим в голове. И в аул он приехал в приподнятом настроении, отлично представляя, чем займётся сразу после ужина вечером.

* * *

Демонстрируя Хакиму и Кудайбергену своё недовольство, Ирек ужинал в юрте в полном одиночестве в то время, как те стояли на улице у входа, дожидаясь, примет их сегодня повелитель или нет. Бий знал, что его проштрафившиеся подданные мучаются, и это доставляло ему удовольствие. Он был очень зол на них. Ирек не мог простить той оплошности, которую они допустили, и готов был сурово наказать их. Но пока кайсаки ехали домой, бий передумал: порка могла надолго вывести их из строя, а заменить приближенных было некем. Тогда он решил наказать их своим невниманием ровно до тех пор, пока ему срочно не понадобятся их услуги.

Пережёвывая мясо и запивая жирным бульоном, бий обдумывал, что делать с пленницами. О старухе он думал меньше всего, а вот о Тамаре Чернобровиной размышлял с растущим внутри возбуждением, фантазируя, каким изощрённым издёвкам и унижениям подвергнет её ночью в постели.

„Знать, судьбе было угодно, что Всевышний вернул мне её, – с упоением думал Ирек, слизывая с пальцев бараний жир. – А я давно уже не имел женщин, как-то не до них было. Но сегодня я сполна наверстаю упущенное…“

Насытившись, он отодвинул от себя поднос с остатками пищи и позвал Кудайбергена. Тот вбежал в юрту и, упав на колени, с надеждой на прощение посмотрел на повелителя.

– Забирай поднос и убирайся, – распорядился Ирек. – Доедайте с Хакимом в другом месте. А ко мне Тамару веди…

Кудайберген с готовностью вскочил на ноги, схватил поднос и выскочил из юрты. Через несколько минут он вернулся с девушкой на плече. Ирек вытаращил глаза.

– Чего это с ней? – спросил он. – Почему ты принёс её ко мне, а не привёл за руку?

– Не хотела идти она, – ответил Кудайберген. – Царапалась, визжала и… даже пыталась укусить меня. Вот я и решил…

– Правильно решил, – скупо улыбнулся Ирек. – А теперь уходи. Дальше я сам, без тебя управлюсь.

Кудайберген вышел, а он медленно перевёл взгляд на скорчившуюся на нарах в ожидании самого страшного Тамару.

– Ну вот, ты снова у меня, в моей власти, – сказал Ирек, широко улыбнувшись. – Ты вернулась ко мне, хотя я не шевельнул к твоему возвращению и пальцем.

Тамара промолчала. Она не могла и слова выговорить, помня страшные издевательства, которым Ирек подвергал её.

– Молчишь? Ну, молчи… правильно делаешь, что молчишь, – одобрил Ирек. – Сейчас ты будешь громко кричать, визжать и извиваться гадюкой и этим очень радовать меня.

Тамара промолчала и на этот раз. Девушка знала, что мучитель не просто угрожает ей словесно, а готовится вытворять над ней всё то, что говорит. И, что самое ужасное, она перед ним беззащитна.

– Так что, начнём? – осклабился Ирек, медленно снимая одежду. – На твоём месте должна быть другая, но… Всевышний вернул мне тебя, а я не могу противиться его воле.

Чтобы привести свою жертву „в чувство“, он ударил Тамару по лицу так сильно, что разбил ей нос и губы. Из носа пошла кровь, а губы распухли.

– Ну что, хорошее начало наших восстанавливающихся отношений? – с издёвкой поинтересовался он. – И почему ты не кричишь, не визжишь и не царапаешься? Хочешь настроение мне испоганить?

– Я тебя ненавижу, кайсак вонючий, – процедила сквозь зубы Тамара. – И это не Всевышний вернул меня к тебе, а слепой случай!

– Тогда я благодарен не Всевышнему, а слепому случаю, – сузил глаза Ирек. – А впрочем, какая разница, почему ты снова здесь. Важно другое… То, что ты вся передо мной, и я что захочу, то с тобой и сделаю.

– А то, что я мать твоего сына, тебя не останавливает? – жалобно всхлипнула Тамара.

– Нет, ты родила не моего, а своего ребёнка, – хмыкнул Ирек. – Я не собирался становиться его отцом, а значит…

Прервав себя на полуслове, он набросился на Тамару и стал срывать с неё одежду. А когда она осталась без ничего, Ирек издал звук, похожий на рык, и… Девушка зажмурилась, но… ничего не случилось. Тогда она приоткрыла глаза и увидела вытянутое лицо своего мучителя.

Лицо Ирека выглядело крайне удивлённым и растерянным. Он явно не понимал, что с ним происходит, и силился понять, что именно. А затем, видимо, сообразив, какая беда на него свалилась, мужчина вытаращил глаза и закричал так громко, насколько были способны его голосовые связки:

– Не-е-е-ет!

14

Матвей приехал в Кондуровку через день после нападения кайсаков на избу Самойловых. О случившемся он узнал на следующий день, вечером, и с него как ветром сдуло владевшую им апатию. Он настолько перевозбудился от страшной вести, что едва сразу не оседлал коня. Однако, подумав, решил не ехать ночью через кондуровский лес, а трогаться в путь рано утром.

Выслушав тётку Анастасию и её мужа, рассказавших ему о случившемся, Матвей прошёл в горницу к кровати отца и присел у её изголовья.

– Ну и? Как я тебе? – поинтересовался Пантелей Исаевич, открыв глаза. – Как мертвяк выгляжу, так ведь?

– Э-э-э, не надо говорить эдак, – поморщился Матвей. – Не произноси эдаких слов непотребных, папа, не то очередная беда привяжется.

– Одной бедой больше, одной бедой меньше, мне уж не привыкать, – тяжело вздохнул старик. – Надо же… чаял, всё, натерпелись и будя, а тут вот вам… нагрянули демоны и сызнова умыкнули Тамару нашу.

Они помолчали.

– А я ведь в ту ночь дрыхнул, будто младенец, – снова вздохнув, заговорил Пантелей Исаевич. – Я даже не слыхал, когда доченька из избы во двор выскользнула. Проснулся, когда буча в Зинкином дворе зачалась. Вышел, а на улице хоть глаз коли, ни рожна не видно. А чуток позже голос Тамары услыхал, к помощи взывавший. – Он сделал паузу, шмыгнул носом и продолжил: – А вот помочь я ей ничем не мог. Ослабели ноженьки, повисли плетями руки, а сердце… оно изначально из груди чуток не выпрыгнуло, а опосля… а опосля вот он я… в постели головешкой хворой валяюся.

– Это ничего, это поправимо, папа, – попытался успокоить его Матвей. – А выручить Тамару ты всё одно не смог бы, даже если бы сердце не подкачало, и был бы ты не с пустыми руками, а при оружии. Ничего не смог бы ты сделать с десятком кайсаков и не казни себя понапрасну.

– Смог бы не смог бы, какая разница, – очередной раз вздохнул Пантелей Исаевич. – Хотя б попытался… Казак я или не казак? Я любого собрата должон спасать, наплевав на жизнь собственную, а тут вот дочку родную уберечь не смог.

– Теперь уже всё, дело сделано, – пожал плечами Матвей. – Сейчас думать надо, как Тамару и Веру выручать и о том, почему кайсаки в Кондуровку пожаловали. Какого рожна им здесь понадобилось?

– Изначально я мыслил, что именно за Тамарой они примчались, – сказал Пантелей Исаевич. – А вот лежу, в потолок таращусь и чую, мысли в моей башке зараз поменялись.

– И в какую сторону поменялись они? – заинтересовался Матвей.

– Не за Тамарой кайсаки приезжали, а за Верунькой твоей, – сказал Пантелей Исаевич. – А как Тамара на двор Самойловых попала, ума не приложу. Кайсаки Зинку с дочкой воровали, за ними и приехали, а тут Тамара под руку подвернулась. Вот они её тоже с собой зараз и прихватили.

– Но-о-о… для чего им Вера понадобилась? – спросил Матвей, не понимая умозаключения отца.

– Знать не знаю и ведать не ведаю, – поморщился Пантелей Исаевич. – Но-о-о… всё одно мыслю, не за Зинкой и не за Тамарой, а именно за ней прискакали вороги. Кому-то край как Верунька понадобилась, а вот кому, ума не приложу.

– Э-э-эх, как казаков-кубанцев нам сейчас недостаёт, – вздохнул Матвей. – Были бы они здесь сейчас, так мы бы с ними…

– Эй, а ну, замолчь! – возмутился Пантелей Исаевич. – Мы что, сами ужо ни на что не способные? Будем сиднями сидеть и ждать, покуда приедет к нам кто-то откуда-то и подмогнёт? Не-е-ет, мы не дети малые, а казаки! И должны сами о себе заботиться, а не на кого-то пришлого уповать. Помнишь, я тебе про подъесаула из Оренбурга обсказывал? Так вот он мне сказал с глазу на глаз, что мы должны не жаловаться и защиты просить, а сами о себе и близких своих заботиться. Хоть и молод он годами, Шагимардан Кочуров кажется, но мудр не по возрасту, будто прожил большущую жизнь.

– Хорошо, я согласен с тобой, папа, и с мнением твоим, – после короткого раздумья вздохнул Матвей. – А вот согласится ли атаман Алтунин ехать на землю кайсацкую?

– Не согласится он, будем кондуровских казаков баламутить, – сказал Пантелей Исаевич. – В том нам зятёк Севостьян подсобит, да и Зинкины сыновья, полагаю, тоже.

* * *

Двое суток Ирек не ел и не спал. Он тяжело переживал утрату мужской силы и раздумывал над тем, как быть и жить дальше с этим тяжким грузом. Мысли путались, скакали и замирали в незримом тупике, преодолеть который были не в состоянии.

„Как можно жить с этим? – думал в отчаянии Ирек. – Я ещё молод, очень молод, а на деле… Кем меня будут считать люди, когда узнают о моём недуге? Но почему это случилось со мной? Кто виноват в моём бессилии?“

На третьи сутки, рано утром, он немного пришёл в себя от жесточайшего потрясения и позвал в юрту находившихся поблизости Хакима и Кудайбергена.

– Как пленницы? – спросил он полным безразличия тоном.

– С ними всё хорошо, повелитель, – ответил Кудайберген. – Старуха из Кондуровки сидит в яме, а Тамара… гм-м-м… она в моей юрте под присмотром женщин.

– Как она? – поморщился Ирек, отлично понимая, что едва не забил девушку до смерти, когда понял, что не в состоянии овладеть ею, и пришёл в ярость.

– Гм-м-м… – занервничал Кудайберген, – чуток помается и отойдёт. За ней хорошо ухаживают.

Ирек посмотрел на Хакима.

– Как поживает юродивая? – спросил он. – Я тебе поручил за ней приглядывать.

– Жива она, но… – Хаким замялся, подбирая слова: – Она не в себе… За день по два раза бьётся в припадке, ходит под себя, и… я не знаю, что с ней делать.

– Ничего не делай, пусть выкарабкивается, – поморщился Ирек. – В моей голове к ней рождается всё больше и больше вопросов.

Он обвёл своих верных слуг долгим взглядом, после чего заговорил:

– Лето приближается к середине, а все мои замыслы и помыслы стоят на месте, никуда не двигаясь.

– Приказывай, повелитель! – воскликнул Хаким. – Я готов прямо сейчас, немедленно исполнить любой твой приказ, любую волю!

– Я тоже готов, повелитель, – с лёгким поклоном сообщил Кудайберген.

– Хорошо, я доволен вашей готовностью, – морща лоб, одобрил Ирек. – Хакиму я поручаю ехать на другой берег и искать Нуйруз с её змеёнышем. – Он перевёл взгляд на Кудайбергена. – А тебе поручаю тоже ехать на другой берег. Делай что хочешь, но найди мне ту девушку, за которой вы ездили, но не привезли. На этот раз я наказывать вас не стану, но если вы за неделю не справитесь с моими поручениями, не пощажу обоих, так и знайте.

Подданные кивнули, и… Кудайберген вышел из юрты, а Хаким задержался.

– Ну? – сурово посмотрел на него Ирек. – Ты хочешь что-то у меня спросить или тебе чего-то надо?

– Я хочу спросить, повелитель, – сказал Хаким. – Вы можете меня выслушать?

– Могу, спрашивай, – поморщился Ирек.

– Когда вы разбирали сундук отца в поисках бумаги, чернил и перьев, я заметил набор инструментов для лечения и удаления зубов, – сказал Хаким.

Ирек пожал плечами.

– Да, есть такой набор в сундуке отца, – сказал он. – Покойный бий Саид умел лечить зубы и выдирать больные, которые было невозможно вылечить.

Хаким улыбнулся.

– Я тоже хорошо умею это делать, – сказал он.

– И что? – округлил глаза Ирек, не понимая, куда клонит пронырливый узбек.

– Я хочу попросить вас, повелитель, одолжить мне инструмент, – ещё больше озадачил его Хаким.

Удивлению Ирека не было предела:

– Ты собираешься лечить и рвать в ауле зубы?

– Нет, с этим инструментом я хочу выдавать себя за зубного лекаря и ездить по казачьим поселениям, – ответил Хаким. – Я буду останавливаться в каждом поселении, лечить и рвать зубы, а заодно искать Нуйруз. Людей, страдающих зубной болью, везде много. И они, чтобы хоть отвлечься от страха перед предстоящим лечением, охотно вступают с докторами в разговор, отвечая правдиво на любые их вопросы.

– У тебя поистине золотые мозги, Хаким, – поняв замысел узбека, ухмыльнулся Ирек. – Хорошо, бери инструмент моего отца. Я буду очень доволен, если он поможет тебе в твоих поисках.

* * *

Юродивая Айганша едва успела улечься на нары и закрыть глаза, как в юрту вошёл узбек Хаким. В полной темноте он подошёл к столику, на ощупь отыскал лампу и потрогал её пальцами.

– Тёплая ещё, почти горячая, – сказал он. – Значит, ты ещё не спишь, старуха… Ты только что улеглась, я прав, шайтанка?

Айганша промолчала, но Хаким остался при своём мнении.

– Не хочешь разговаривать, помолчи, – сказал он, чиркая спичкой и зажигая лампу. – Я буду говорить, а ты слушать. Я знаю, что ты не спишь, меня не обманешь. И давно понял, что ты не страдаешь „чёрной хворью“, а умело симулируешь. Если Ирека, Кудайбергена и всех в ауле ты умудряешься дурить, то меня заставить поверить в твои проделки тебе не удастся.

Айганша промолчала, а Хаким ухмыльнулся и продолжил:

– Как ты попала в аул, мне не интересно. И как ты втёрлась в доверие отца Ирека, бия Саида, мне не интересно тоже. Все считают тебя юродивой, видимо, ты добивалась этого и добилась. То, что ты мать Нуйруз, мы выяснили тоже.

Он замолчал и посмотрел на старуху. Айганша как лежала на спине, так и оставалась лежать, не меняя позы.

– Хорошо, будем считать, что ты меня услышала, – пожав плечами, продолжил Хаким. – Утверждать не берусь, но предполагаю, что это ты, подлатав сердце Ирека своими настойками, этим же лишила его мужской силы. Я слышал, как он орал в своей юрте и в бешенстве избивал девушку потому, что близости у него с ней не получилось.

Юродивая промолчала и на этот раз, что ничуть не смутило словоохотливого узбека.

– Молчишь? Что ж, молчи, молчи, – продолжил он. – Я всё равно уверен, что ты меня слышишь. То, что ты смертельный враг Ирека, я уже для себя уяснил. Думаю, что он тоже. А знаешь, почему ты ещё жива? Если не знаешь, то я скажу, если хочешь.

Он замолчал, сделав паузу, но… поняв, что всё ещё не вызвал Айганшу на разговор, продолжил:

– Ирек не замучил тебя пытками, не повесил и не зарубил только потому, что боится остаться один на один со своей сердечной болезнью. Кроме тебя, способных лечить его лекарей нет. Его отец занимался раньше целительством, а теперь его нет. Но-о-о… ничего тебя не спасёт от страшной смерти, если Ирек узнает, что ты сделала его евнухом. Насколько мне известно, он уже начинает тебя в этом подозревать. И так как больше думать не на кого, он уже скоро изведёт тебя пытками, поверь.

– Не пойму, чего тебе от меня надо, чужак? – не выдержав, заговорила юродивая. – Чего ты добиваешься, утомляя меня своими никудышными вопросами?

– Это ты убила Садыка, поразив его стрелой, выпущенной из лука? – спросил Хаким, внутренне ликуя, что убедил-таки юродивую говорить с собой.

– Если скажу, что это сделала я, что это изменит? – ответила старуха.

– А Садык был хоть и двоюродным, но всё же братом Ирека, – вздохнул Хаким. – Отсюда вывод: ты ненавидишь весь род Ирека и пытаешься извести его самого.

– Один Ирек остался живым, – вздохнула Айганша. – Ну и пусть себе живёт ни к чему не пригодный. Я сделала так, чтобы жил он и дальше, проклиная свою никудышную жизнь.

– Я тебя понимаю, – кивнул Хаким. – Ты явилась мстить за украденную ранее дочь Нуйруз. А потом, когда у неё родился сын от бия Саида, твои замыслы поменялись. Ты решила сделать внука главой рода, который сейчас возглавляет Ирек.

– Мой внук станет им, когда Ирек насытится своей никудышной жизнью и сам на себя наложит руки, – ухмыльнулась юродивая. – Если раньше казаки ему не срубят башку и не насадят её на пику!

– Постой, а почему ты мне всё это рассказываешь? – сделал вид, что удивился, Хаким. – Честно говоря, я не надеялся, что ты мне откроешься.

– А что мне скрывать? – усаживаясь на нарах, сказала старуха. – Я добилась, чего хотела, и смерти не боюсь. О внуке дочка позаботится. А я сделала всё, что могла.

– И ты не боишься, что я прямо сейчас пойду к Иреку и передам ему твои признания? – удивился Хаким.

– Не пойдёшь и не передашь, – вздохнула юродивая. – Я знаю, что ты неспроста появился в ауле. Хоть ты и стараешься казаться услужливым пройдохой, но ты не тот, за кого себя выдаёшь. Ты пришёл убить Ирека, а чего выжидаешь, мне покуда неведомо.

– Да, я пришёл в аул не просто так, – улыбнулся Хаким. – Но не убивать Ирека, а защищать его. Тому, кто меня послал, он нужен живым, а не мёртвым.

– Тогда почему ты донимал меня всей этой никчёмной болтовнёй? – насторожилась старуха.

– Наш разговор только кажется никчёмным, а я почерпнул из него много для себя полезного, – сузил глаза Хаким. – Завтра я уезжаю искать твою дочь и внука, Ирек послал. И будь уверена, я найду их. А что будет дальше… Впрочем, тебе это знать не обязательно. Ты уже и так много знаешь, и… этот твой багаж знаний не совместим с жизнью. Ирек может подвергнуть тебя изощрённым пыткам, и ты не выдержишь. Ты расскажешь ему всё, что рассказала мне, и всё, что услышала от меня. А я не хочу, чтобы Ирек знал хоть что-то, о чём знаем я и ты.

Он резко встал, метнулся к сидевшей на нарах юродивой, положил ей левую ладонь на грудь, правую на затылок, и… одно резкое движение, и Айганша повалилась на бок со сломанной шеей.

– Несчастная женщина, – прошептал Хаким, стаскивая мёртвое тело с нар на земляной пол. – Ты, сама того не зная, подыграла мне, сделав из Ирека евнуха. Теперь он в моих руках, а ты… Завтра тебя найдут и подумают, что во время приступа ты упала с нар и сломала себе шею. А я сейчас тебя от более мучительной смерти под пытками спас. Если душа твоя где-то рядом, то услышь мои слова и прости, если сможешь.

* * *

Проклиная висевшую над головой яркую луну, Сабиржан остановил лошадь в версте от посёлка, сошёл с телеги и пошагал к посёлку. Миновав околицу, он, как хищный зверь, от плетня к плетню прокрался к своей избе и с заколотившимся сердцем присел под окном. Переведя дыхание, он встал и постучал в окно.

– Батя!.. Батя! – тихо позвал он.

В избе загорелся тусклый свет, и к оконному стеклу прильнуло лицо Дамира, заспанное и недовольное.

– Кто там? – услышал Сабиржан его голос.

– Папа, я это, я, – сказал он. – Выйди ко мне на улицу.

Звякнула дверная щеколда. Дамир приоткрыл дверь и высунул голову.

– Давай заходи, – буркнул он. – Пропадал где-то неделю, а теперь вот я вам, явился за полночь.

Сабиржан взошёл на крыльцо и, приблизившись к двери, сказал:

– Ты сначала сам выходи, поговорим… Дело у меня есть к тебе неотложное.

Лицо старика вытянулось, и он взволнованно спросил:

– Эй, чего это ты ведёшь себя эдак пугающе? Ты будто и не сын мой вовсе, а шайтан заблудший, явившийся за моей душой.

– Да нет, я это, – заметив его испуг, поспешил с заверениями Сабиржан. – Просто не хочу я, чтобы меня в это время кто-то увидел в посёлке. А поговорить с тобой край как надо, вот я для того и приехал.

Покрутив головой вправо, влево, Дамир всё-таки распахнул дверь и, кутаясь в накинутый на плечи халат, с чадящей лампой в руке, вышел на крыльцо.

– Ну, говори! – сказал он, косясь в сторону двора Чернобровиных. – Какая оказия тебя сподвигла домой тёмной ночью прийти?

– Даже не знаю, как сказать, – замялся Сабиржан. – Я ведь не пришёл, а на телеге приехал.

– Догадываюсь, что не пешком, – хмыкнул Дамир. – От Стог-горы путь не близок. Ты же туда сейчас ездишь охотиться на зверьков пушных?

– Да, туда, – протянул нерешительно Сабиржан. – Богатая зверьками местность. Я даже там землянку выстроил, чтобы переночевать можно было.

– Знаю, говорил ты мне о ней, – вздохнул Дамир. – Так где ты лошадь с телегой оставил и почему домой пешкодрапом пришёл?

– Девка у меня в телеге, – глядя в сторону двора Чернобровиных, ответил Сабиржан. – Поостерёгся её в посёлок, ко двору нашему везти.

У старика Бакиева вытянулось лицо.

– Ничего не пойму, – сказал он. – О какой девке ты сейчас обмолвился?

– Об Верке Самойловой, из Кондуровки которая, – вздохнул Сабиржан. – О той, которую мать за Матвея Чернобровина замуж отдавать отказалась.

– Что-о-о? – обомлел Дамир. – А откуда она у тебя? Все уверены, как в Кондуровке, так и в Жёлтом, что кайсаки её умыкнули вместе с матерью и Тамаркой Чернобровиной.

– Видать, только Зинку и Тамарку киргизы похитили, а Верку не нашли, – пожимая плечами, сказал Сабиржан. – Я её на другой день после нападения, на лесной дороге, недалече от Кондуровки подобрал. Она на обочине сидела сама не своя.

– И-и-и… где же ты её всё это время прятал? – нахмурился Дамир. – Уж не в своей ли землянке?

– Там, где же ещё, – вздохнул Сабиржан. – Сначала я не знал, кто она… Подумал, что полоумная, и мыслил в Кондуровку отвезти. А когда она стала про Матвея бормотать и любимым его называть, тут я и понял, кто она есть.

– Но почему ты не отвёз её в Кондуровку? – покачал головой Дамир. – Даже если она та, о ком ты говоришь, так для чего её в землянке спрятал?

– Сам не знаю, – буркнул угрюмо Сабиржан. – Сначала хотел Матвею насолить, а потом… а потом я не знал, что говорить, ежели возвращать её вознамерюсь. Казаки кондуровские невесть чего подумали бы… Они не поняли бы, почто я долго держал её у себя и не вернул своевременно родственникам.

– А сейчас чего привёз её сюда ночью? – рассердился Дамир. – Лучше привязал бы камень к её шее и утопил в озере.

– Собирался, но не смог, – проговорил Сабиржан уныло. – Я вот, покуда в Жёлтый ехал, подумал, а не отдать ли мне её Матвею, чтобы замириться с ним и с отцом его? Может быть, они перестанут чыпляться к нам по любому поводу?

– И не думай, – буркнул Дамир. – Притязания соседей мы как-нибудь переживём, а вот киргизы… Ты вот что, вези обратно девку в берлогу свою лесную и стереги её в оба глаза. Чуток позже мы её киргизам передадим в ответ на то, ежели Ирек согласится оставить нас с тобой в покое.

15

После сытного обеда хан и визирь прошли в гостиную и, расположившись на мягких подушках, начали играть в шахматы. Слуги принесли чай, виноградный сахар, мучнистые хивинские конфеты, сушёный инжир и халву.

Но Мухаммад Рахим и Ислам-Ходжа не притрагивались к сладостям. Они смотрели на шахматную доску, делали ходы, пили чай и разговаривали.

Хан в совершенстве знал игру в шахматы. Он знал много различных способов, как начинать партию белыми, и ровно столько же, как играть её чёрными. В ходе игры он видел комбинации на несколько ходов вперёд. А когда на доске оставалось мало фигур, он каждой из них мог предсказать будущее. Если он не играл сам, то наблюдал за игрой других и подсказывал.

Сделав очередной ход и отпив пару глотков чая, хан посмотрел на задумавшегося над ответным ходом визиря:

– Что-то я не слышу от тебя новостей о сыне моего покойного друга Саида. Не так давно ты мне докладывал, что этот кайсак заставляет тех, кто его окружает, называть себя повелителем. А что сейчас? Он случайно не присвоил ещё себе титул „великий“?

– Нет, об этом слухи до меня не доходили, – сделав ход, ответил визирь. – Посланный мной человек наблюдает за Иреком и ещё не прислал никаких сообщений.

– Да, ты говорил мне о Хакиме, – вспомнил хан. – Ты расхваливал мне его уникальные способности и уверял меня, что он один стоит десятка мудрецов и сотни воинов.

– Всё это правда, великий хан, – вздохнул визирь. – Хаким действительно таков, каковым я его вам представлял. И почему нет от него вестей, я пока сам никак объяснить не могу.

– А может быть, Ирек в чём-то его заподозрил и казнил? – потеряв интерес к игре, предположил хан. – Может такое быть, как считаешь?

– Может, всё может быть, повелитель, – ответил Ислам-Ходжа. – Но Хаким слишком умён и находчив. Он обладает уникальными способностями выйти сухим из воды при любых, самых сложных обстоятельствах.

– Тогда я не понимаю его молчания, – вздохнул хан. – Если он такой находчивый и сообразительный, то почему всё ещё не известил тебя о своём благополучии? Может быть, ему отправить в помощь ещё кого-то?

Визирь пожал плечами.

– Я думал об этом, повелитель, и сейчас думаю, – сказал он. – В Оренбурге уже есть человек, который дожидается встречи с Хакимом. Я велел ему зря не рисковать и не высовываться, а ждать, пока Хаким сам найдёт возможность встретиться с ним. Я как раз собираюсь писать ему письмо, и… может быть, у вас есть какое-то пожелание, повелитель, которое я могу отписать Хакиму, обязав его…

– Нет, пока пусть всё идёт своим чередом, – сведя к переносице брови, заговорил хан. – Я не хочу вредить сыну моего умершего друга, хотя он плут и пытается выставить себя равным мне. Я всё же уповаю, что скоро он одумается и приползёт ко мне на коленях. И тогда… возможно, я его прощу и укажу, где его место.

– Но-о-о… я думаю, что этот стервец далёк от мысли в чём-то виниться перед вами, повелитель, – усомнился визирь. – Он слишком самолюбив и независим. Он…

– Как ты знаешь, на прошлой неделе мне пришло письмо от оренбургского губернатора, – задумался хан. – В нём он просил меня оказать воздействие на султанов кайсацких родов и заставить их отказаться от нападений на казачьи земли.

– Да, было такое письмо, и я зачитывал его вам, повелитель, – кивнул Ислам-Ходжа. – Я посчитал, что этой просьбой губернатор хочет выяснить силу вашего влияния на кочевников. Если они прекратят вторгаться на земли Оренбургского казачьего войска хотя бы на время, то… на мой взгляд, губернатор сделает вывод в пользу вашего могущества, повелитель.

– А ты как считаешь, подчинятся мне кайсацкие султаны и старшины, если я разошлю им письма с повелением приостановить разбойные нападения на казачьи земли?

– Уверен, что подчинятся, повелитель, – ответил визирь. – Они слишком зависят от вас и воспринимают вас как защитника и покровителя. Но этого я не могу сказать об Иреке. Если он уже возомнил себя равным вам, то…

– Мы вот как поступим, – расправил плечи хан, видимо, вдохновлённый пришедшей в голову удачной мыслью. – Составь текст и разошли письма во все кайсацкие племена, проживающие на границе с Оренбургом и казачьими землями. А потом посмотрим, кто и как исполнит мою волю.

– А что прикажете делать с Иреком, если он пренебрежёт вашей волей? – нахмурился визирь.

– С теми, кто пойдёт вопреки мне, мы подумаем, как поступить, – взяв пальцами фигурку коня, положил её на бок хан. – А Ирека привезти ко мне… Терпение моё не безгранично, и я захочу его увидеть.

– Живым или достаточно его головы? – напрягся Ислам-Ходжа.

– Живым и только живым, – ответил хан, укладывая на доску рядом с первой вторую фигурку коня. – Не смогу же я разговаривать с его головой, тем более с мёртвой.

* * *

На всеобщий большой круг в Жёлтый приехали казаки из Кондуровки, Шишмы, Пречистенки, Воздвиженки и Никитинского редута. Также прибыли атаманы из Казачьего Гирьяла, станиц Алабайтал, Верхне-Озёрной, Донской и Никольской. Прибыли и представители первого отдела Оренбургского казачьего войска из Оренбурга.

…Матвей пришёл на площадь в самый разгар бушующих споров. Как раз говорил стоявший в центре круга кондуровский атаман.

– Ого! Как он говорит крепко! – проговорил Матвей, останавливаясь рядом с мужем тётки Севостьяном Елисеевым и присаживаясь на принесённый с собой табурет с ним рядом. – Во как чешет, заслушаешься.

– А что, хорошо говорит, правильно, – покосившись на него, сказал тот. – Всё по полочкам разложил, доходчиво и вразумительно. Многие вон сидят, будто воды в рот набрали, а он гляди-ка чего: будто галопом, с шашкой наголо вперёд скачет.

Минай Петрович Плетнёв говорил жёстко, эмоционально, и каждое произносимое им слово ложилось в цель, как выпущенная из ружья пуля, в самую десятку.

– Совсем обнаглели кайсаки, будь они неладны! – говорил атаман. – Надо же, то коров, овец воровали, коней угоняли, а сейчас… а сейчас они на посёлок наш напасть осмелились! Зинаиду Самойлову для какого-то ляда умыкнули, Веру, дочку её! Да ещё… Тамару вон Чернобровину прихватили, у соседей Самойловых, у Елисеевых гостившую. Да ещё избу Самойловых подпалили вороги! Ладно хоть своевременно потушили, иначе вся Кондуровка наша в пепел бы превратилась!

Он говорил ещё и ещё и едва бы остановился сам, если бы его не остановил представитель войскового атамана, приехавший из Оренбурга. Невысокий, подтянутый старичок лет шестидесяти, в казачьей форме, с убелёнными сединой бородой и усами.

– Я вас понимаю, атаман, и всех вас понимаю, казаки, – заговорил он квакающим, противным голосом. – Ежели кто-то не знает, я войсковой старшина, заместитель председателя комиссии по урегулированию конфликтов между казачеством и живущими за Уралом кайсаками. И вот слово моё, казаки… нельзя вам сейчас на тот берег идти и громить аулы киргизские. Мы по приказу войскового атамана и губернатора всё берём под свой контроль.

Он сделал паузу, пожевал губами и продолжил:

– Ежели вы их сразу порубили бы в то время, когда они Кондуровку громили, или настигли в погоне, то другой расклад был бы. Да и погоню организовали поздно, и на своей, казачьей, земле их не настигли. Даже если сразу за ними на другой берег перешли бы и там их, поганцев, покромсали, то и спроса бы с вас никакого не было. А что сейчас… А сейчас время упущено, браты. Сунетесь на берег кайсацкий и в дерьме останетесь.

– А как же матушку, сестру и девушку похищенную выручать? – возмутились сыновья Зинаиды Самойловой. – Их что, не увидеть нам больше, эдак получается?

– Мы сделаем всё, чтобы вернуть их, – стал отвечать представитель атамана. – Губернатор уже отправил письмо хану хивинскому с просьбой приструнить орды кайсацкие, на границе с нами проживающие и нам докучающие. Так вот…

„Вот пустомеля, – подумал с раздражением Матвей, глядя на разглагольствующего представителя. – И мурло у него какое-то не геройское, и сам огрызок…“

– Знаем мы вас, – не выдержал он, поднявшись с места. – Сестру мою уже похищали кайсаки, а вслед за ней и меня захватывали. Так кто-то почесался в вашей комиссии, чтобы нас вызволить? Сидели, восседали и пальцами не шевелили, чтоб нас вызволять. А мы ежели бы сами о своём спасении не позаботились, то живы были бы или нет, бабка надвое сказала.

В это время с табуретом в руке промелькнул припоздавший никольский атаман Уразов. Он нашёл себе место и притулился в первом ряду.

– Это ещё кто? – пробубнил Севостьян. – Худосочный какой-то, будто не казак, а так себе, пристебайчик.

– Не говори эдак о нём, это атаман казаков-никольцев, – покосился на него Матвей. – И казак он боевой, с головой мудрой и горячей.

– Да? И не похож вовсе на эдакого, – ухмыльнулся Севостьян. – В моём понимании атаман должен быть ого-го каким!

– Ну, это ты зазря, – сердито бросил Матвей. – Он мой друг, и я его очень хорошо знаю.

Он собрался было подняться и пойти к Уразову, но… Севостьян положил ему на колено руку и удержал на месте.

– Будя, не серчай, – сказал он примирительно. – Раз ты о нём эдак отзываешься, знать, он того достоин.

Вскоре над площадью загремели горячие споры, но когда кто-то вставал и брал слово, казаки умолкали, выслушивая ораторов с большим должным вниманием.

Слово снова взял представитель войскового атамана. Когда он вышел в середину круга, все примолкли. Представитель долго говорил о положении в стране, о возникшей острой ситуации, о казаках, особенно долго – о необходимости воздержаться от поспешных выводов, снова повторял, что кайсаков надо рубить лишь тогда, если они тайно приедут на казачью землю с разбойным умыслом. Высказав всё это, представитель принялся каяться и нести околесицу, неуместную для всеобщего обсуждения на большом круге. И не успел он закончить свою малопонятную речь, как среди казаков послышались негромкие злые высказывания: „И чего приехал этот представитель? Он правда из Оренбурга от атамана али из степи, от кайсаков-сабарманов?“

Видя, в какое двоякое положение попал представитель, в круг вышел ещё один приехавший из Оренбурга солидного вида казак с полковничьими погонами на плечах. Он представился членом комиссии Ураевым. Борода лопатой, высокий рост, широкоплечий… Похож был второй представитель на кабацкого вышибалу, способного одним ударом свалить с ног пропившихся гуляк, которые пили-ели, а платить за еду и питьё было нечем.

Ураев тоже говорил долго и страстно всё то же самое, что и первый, сидевший за столом с угрюмым видом представитель, только другими словами. А вот о чём, Матвей так и не понял. Не поняли его и присутствующие казаки. На Ураева обрушились с пошлыми выкриками, так и не дав ему выразить до конца свои мысли. В конце концов, и он был вынужден вернуться за стол и развести руками, как бы говоря этим: „Я сделал всё, что мог, но меня не поняли…“

Последним перед перерывом на обед выступил, взяв слово, атаман никольцев Вакиль Уразов. Он был не многословен и вкратце рассказал о своём противостоянии на берегу Урала с большим отрядом кайсаков.

– Для чего они приезжали и красовались перед нами, сначала мне было невдомёк, – заканчивая свою речь, сказал Уразов. – Но теперь мне ясно как день, что отряд кайсаков на другом берегу удерживал нас, отвлекая внимание от другого, меньшего отряда, который переправился через реку в другом месте и, углубившись в степь на нашей территории, напал на Кондуровку.

– Ты уверен в том, что говоришь, Вакиль? – выкрикнул кто-то.

– Сначала уверен не был, а теперь даже более чем, – ответил Уразов. – Меня поразила в тот день наглость кайсаков. Они и на наш берег не переправлялись и всячески красовались, как бы давая понять, что ежели мы уйдём, так они сразу же нападут. А верховодил ими сам Ирек. А от этого пса всё ожидать можно…

От прозвучавшего имени вожака кайсаков тихо сидевшие казаки пришли в движение. Над площадью завис такой гул, что во всём посёлке от окраин до окраин заржали лошади и залаяли перепуганные собаки.

Никольский атаман с серьёзным лицом дождался, когда уляжется возникшая спонтанная буча, и сразу же ответил на обращённый к себе вопрос:

– А ты уверен, что киргизами верховодил именно Ирек, а не кто-то другой, Вакиль?

– Даже больше чем, – ответил Уразов. – Я сам с ним перекрикивался через реку.

– И об чём был ваш разговор? – послышались выкрики.

И Уразов передал свой разговор с Иреком застывшим казакам слово в слово.

Ему поверили, и обсуждение, выжил ли бий после смертельного ранения в сердце или был воскрешён шайтаном, переросло в бурю.

* * *

Свою поездку по землям казаков Хаким начал с переправы с левого берега на правый переодетым в одежду, в которой прибыл из Хивы. На переправе у станицы Алабайтал казаки-паромщики сразу же обратили на него внимание. На вопрос бдительных станичников, кто он и откуда, Хаким представился хивинцем-лекарем, приехавшим издалека подзаработать оказанием помощи людям, страдающим зубными хворями.

Казаки не поверили ему на слово сразу и учинили обыск. Они тщательно осмотрели телегу, затем вещи, после чего его самого. Убедившись, что он не лазутчик, казаки восхищёнными глазами рассмотрели обнаруженный в его сумке диковинный инструмент, и… тут же нашёлся один из них, мающийся зубной болью.

Хаким не зря выбрал для путешествия по казачьим поселениям легенду, связанную с врачеванием. Приобретённые ещё в далёком отрочестве навыки зубодрала, которые узбек получил в ученичестве у лекаря в Хиве, сейчас пригодились весьма кстати. Он не просто знал, в каком состоянии находится хворающий зуб, но и знал массу способов, как его вылечить или удалить. Одному из паромщиков он убрал боль, заложив в полость пасту с мышьяком, а второму… остаток его сгнившего зуба он обезболил полынной настойкой, раскачал и выдрал щипцами.

Излеченные от зубных недугов казаки в благодарность за оказанную помощь переправили Хакима с телегой и лошадью через Урал и пригласили его полечить своих станичников в Алабайтале. Хаким пообещал остановиться в станице на обратном пути, и… объехав станицу стороной, он выехал на дорогу на Оренбург и, подстегнув лошадь, поехал в направлении города.

* * *

Обеденную трапезу провели тут же, на площади. Накрыли большие столы, расставили на них миски со щами, чугунки с варёной картошкой, подносы с жареным мясом, рыбой, душистыми свежей выпечки караваями хлеба, а вот бутылки со спиртным не выставили, так как большой круг ещё не закончился.

Матвей Чернобровин занял место за столом рядом с атаманом никольских казаков Вакилем Уразовым. Прежде чем сесть, они обнялись и пожали друг другу руки.

– Слышал, слышал выступленье твоё, – сказал Матвей, усаживаясь за стол. – Весело вам там приходится, не хуже нашего.

– Веселее, гораздо веселее, – охотно поддержал шутливый тон, заданный Чернобровиным, Уразов. – Ты же слышал мой рассказ, повторять не надо?

– Нет, ни к чему, – вздохнул Матвей. – Я всё хорошо расслышал. А вот про Ирека… Мне изначально почудилось, что ты эдак шуткуешь и жути нагоняешь, говоря про него как про живого.

– Да какие уж тут шутки, – хмыкнул Вакиль, делаясь серьёзным. – Этот шайтан нас почти двое суток держал в напряжении своим присутствием. Я ведь тоже, было дело, его мёртвым считал, а видишь ли… выжил этот супостат и сызнова кусать нас пытается.

– Кого пытается, а кого уже покусал, – помрачнел Матвей. – Он ведь на Кондуровку напал, сестру мою, невесту и её мать умыкнул. Сдаётся мне, что это он мстит мне эдак поганец.

– А я будто пособником его сейчас себя чувствую, – хмуря лоб, сказал Вакиль. – Это ведь он меня обдурил, мозги затуманив. Своим присутствием меня к берегу речному привязал, а сам…

– Всё, не говори ничего об этом, – остановил его Матвей. – То, что было, ты уже высказал, я слышал. Лучше скажи мнение своё, для меня не последнее. Стоит ли нам сейчас объединяться и за Урал идти?

– Объединиться давно уже надо, чтоб кайсаков лупить, – высказал своё мнение никольский атаман. – А идти сейчас за реку не с руки нам. Наш поход будет воспринят как вторжение на „несчастных“ степных жителей. Именно эдак наши недруги будут выставлять наше справедливое возмездие.

– Тогда скажи, как голосовать мыслишь, за или против похода на степняков? – покосился на него Матвей.

– Я буду за поход голосовать, – беря ложку, ответил Вакиль. – Но знай, что в душе я против.

После сытного обеда общее собрание продолжилось. Если до обеда выступающих на круге ещё слушали, то после… когда слово взял жёлтинский атаман, казаки сразу же потеряли всяческий интерес к происходящему. Они сидели на своих местах, скучали и лениво переговаривались друг с другом.

Атаман Алтунин говорил, но… видимо, не о том, о чём думал. Прежде чем произнести ту или иную фразу, он косился на сидевших справа и слева от него представителей из Оренбурга и… говорил то, что хотели от него слышать они, а не присутствующие на круге казаки. И потому всё, что говорил атаман, возмущало казаков как жёлтинских, так и всех, кто приехал. В его словах слышалось „спешить сейчас преждевременно“ или „пущай члены комиссии обо всём доложат войсковому атаману, а он принимает решения“ и ещё много чего. И его выступление не только удивило слушателей, но и оскорбило их.

„Ну вот, он снова пасует, – неуважительно подумал об атамане Матвей. – Да когда же это закончится, атаман он или нет?“

Круг закончился ближе к вечеру, когда высказались все, кто хотел, и проводивший круг есаулец поставил на итоговое голосование вопрос: кто из присутствующих за объединение и выступление с целью приструнить кайсаков за реку Урал. За проголосовало подавляющее большинство. Оба представителя войскового атамана тут же засобирались уезжать в город, а казаки поспешили к столам, которые уже накрывали к ужину жёлтинские казачки.

16

Проведя ночь в небольшой берёзовой роще, Хаким с раннего утра продолжил свой путь. Когда до Оренбурга оставалось несколько вёрст и уже были видны городские стены и возвышающиеся над ними золотые купола церквей, он повернул вправо и поехал в направлении Сеитовой слободы, находящейся в восемнадцати верстах от города.

Переехав мост через реку Сакмара, он въехал в слободу и сразу же направил лошадь в сторону Гостиного двора с его торговыми рядами и лавками.

В основанной купцом Сеитом слободе было всё. Только одних купцов третьей гильдии насчитывалось пятьсот душ. А сама слобода, именуемая также Цветущим посадом, привлекала людей отовсюду. Караванный путь, чугуноварения, каменоломни, лесосплав, всякого рода ремёсла и торговля, речная переправа…

Но Хаким приехал в слободу не любоваться её красотами и что-то покупать, а ради встречи с посланником визиря Ислама-Ходжи, который должен был ждать его в караван-сарае.

Приказчик встретил его хмурым взглядом. Он оценивающе осмотрел Хакима с головы до пят, и было видно, что одежда, в которую он был одет, не произвела на приказчика никакого впечатления. Потому он брезгливо поморщился и пренебрежительно выдавил:

– Работы нет, и милостыни мы не подаём, проваливай.

– Вы меня неправильно поняли, господин, – ответил ему на татарском языке Хаким. – Я зубной лекарь и не работу искать зашёл. Меня пригласил караван-баши Усман. Не пропустишь ли меня к нему, уважаемый?

Глаза у приказчика полезли на лоб. Незнакомец, похожий на нищего бродягу-кайсака, заговорил с ним на его языке, без акцента и…

– Так мне что, подождать? – уже на чистом русском языке поинтересовался незнакомец, чем совсем сбил с толку растерявшегося приказчика.

И в этот момент караван-баши Усман, богато одетый купец из Хивы, проживавший в караван-сарае уже длительное время, сам вышел в гостиную и, распахнув объятия, поспешил к незнакомцу навстречу.

– О-о-о, а я уже заждался, уважаемый Хаким! – воскликнул он, обнимая гостя и прижимая его к груди. – Вы задерживались, а я не знал, что и думать!

– Веди меня к себе, уважаемый Усман, – посмотрев на вытянутое лицо приказчика, сказал Хаким. – А ещё распорядись, чтобы нам принесли обед и горячий чай. Я очень устал с дороги и хочу кушать.

* * *

Сабиржан Бакиев сидел у берега лесного озера и обгрызал варёное мясо с бараньей лопатки. Он так увлёкся утолением голода, что не услышал, как сзади подошёл Кудайберген и коснулся его плеча носком сапога. Сабиржан вздрогнул, выронил кость, резко обернулся и вскочил.

– О-о-ох, у меня аж душа в пятки ушла, – вздохнул он с облегчением, узнав кайсака.

– А ты подумал, кто? – ухмыльнулся Кудайберген. – А может быть, ты ждёшь ещё кого-то?

– Вот тебя и жду, – ответил Сабиржан, присаживаясь и поднимая с травы не до конца оглоданную баранью лопатку.

– Ждёшь меня, это хорошо, – осклабился Кудайберген. – Наверное, у тебя есть для меня какие-то известия?

– Известия есть и очень для вас тревожные, – вздохнул Сабиржан. – Казаки наши круг собирали. Со всех посёлков и станиц представители съезжались. Даже представители из Оренбурга от войскового атамана приезжали.

– И… что обсуждали? – с беспокойством посмотрел на него Кудайберген.

– Объединиться решили и по вам вдарить, – ответил Сабиржан, присаживаясь на корточки. – Допекли вы всех, получается. Особливо после нападения на Кондуровку, похищения женщин и поджога избы на вас оклычились.

Выражение беспокойства на лице Кудайбергена сменилось гримасой тревоги.

– Полагаю, войско большое соберётся, – заметив его нервозность, продолжил с внутренним ликованием Сабиржан. – Вам не совладать с ним. Мой совет – сворачивайте юрты, грузите на телеги и уезжайте куда подальше, чтоб уцелеть. Сам подумай, что с вами будет, ежели озлобленные казаки до вас доберутся…

Он замолчал, предоставив кайсаку возможность подумать.

– И-и-и… когда они к нам, на наш берег собираются? – поинтересовался Кудайберген. – Сколько у нас в наличии времени, чтобы последовать твоему совету?

Сабиржан пожал плечами.

– А кто его знает, сколько времени у вас, – сказал он с усмешкой. – Казаки готовы в любой момент вскочить в сёдла. Настрой у них безмерно боевой. Представители войскового атамана из Оренбурга всячески пытались отговорить их, но ничего не вышло. Почти все, кто на круге был, за поход проголосовали.

– Так почему они ещё не в сёдлах и не громят наш аул? – задумался Кудайберген.

– Потому, что атаманы решили недельку обождать, – ответил Сабиржан. – Не знаю, кто их на то надоумил, но решили одобрения войскового атамана подождать, но… даже ежели он не одобрит, они однозначно в поход на вас пойдут. За ослушание всех не накажут, и все это понимают.

– Всё, я поехал, – засобирался Кудайберген. – То, что ты мне сказал, я должен передать Иреку.

– Ты ещё вот что передай, – остановил его Сабиржан. – Та девка, за которой вы приезжали в Кондуровку и без неё уехали, сейчас у меня. Я нашёл её в лесу и спрятал в надёжном месте.

– Что-о-о? Она у тебя? – не поверил Кудайберген своему счастью. – И-и-и… что ты за неё хочешь? Денег? Говори сколько. Ирек ничего за неё не пожалеет.

– Ха-а-а, значит, он всё ещё сохнет по ней, – осклабился Сабиржан. – Тогда слухай условие моё и ему слово в слово передай. Надоело мне шпионить на вас. Отдам девку, ежели Ирек слово даст верное, нерушимое, что не будет больше чыпляться ко мне и к моему отцу. Не хотим боля под страхом разоблачения жить и рисковать своими жизнями.

– Хорошо, я передам ему твои условия, – пообещал Кудайберген. – Послезавтра на это же самое место привезу от него тебе ответ. А ты береги девку… Я уверен, что ради неё Ирек твоё условие примет.

* * *

Заказывать на обед баранину и конину Хаким наотрез отказался, а вот жареную курицу ел с аппетитом голодного волка. На вопрос Усмана, почему он предпочёл курицу, а не мясо животных, Хаким, вытирая платочком губы и пальцы рук, ответил:

– Мясо барана и лошади я ем в ауле каждый день. И оно до того мне приелось, что даже я, хоть и сильно голоден, смотреть на него не могу, но приходится. Ирек любит баранину, и потому ему готовят её каждый день. А что ест он, едят и все его кайсаки, в том числе и я.

– Если ты насытился, то давай перейдём к делу, – улыбнулся, наливая в свою и пиалу Хакима зелёный чай, Усман. – Давай сначала договоримся так… Ты мне рассказываешь, как устроился в ауле, как добился доверия этого взбалмошного Ирека и почему так долго не приходил на встречу? Ну и… как тебе удалось прийти сегодня?

Хаким, дуя на чай, ухмыльнулся.

– Ты считаешь, что я должен отчитываться перед тобой о своих действиях? – сказал он. – Может быть, Ислам-Ходжа наделил тебя такими полномочиями?

Выслушав его, Усман смутился.

– Нет, ты меня неправильно понял, – сказал он. – Я всего лишь хочу представить…

– Не надо ничего представлять, – не дав ему договорить, сказал Хаким. – Твоё дело передать визирю то, что скажу тебе я, и те письма, которые я написал ему. А всё остальное не должно касаться твоего внимания. В ауле я устроился хорошо и доверием Ирека пользуюсь безграничным. Хотя бы то, что я сейчас здесь, перед тобой, говорит об этом.

Они помолчали. Переварив вполне справедливые претензии, которые ему высказал Хаким, Усман покашливанием прочистил горло и вручил ему письмо визиря, которое извлёк из складок своего халата.

– Вот ознакомься и сожги, – сказал он. – Только вчера получил с прибывшим караваном.

Хаким взял письмо и вопросительно посмотрел на Усмана:

– А ты? Ты уже ознакомился с его содержанием?

У караван-баши глаза полезли на лоб.

– Кто? Я? Нет-нет-нет, – заговорил он. – Разве можно? Ты посмотри, печать не сорвана. Письмо написано только для тебя, и никто другой не может читать его!

– Тогда прочту я, – сказал Хаким, срывая печать и разворачивая свиток.

Письмо оказалось коротким, всего несколько строк, и все они были приказом к действиям. Визирь Ислам-Ходжа сжато изложил, что надо сделать в ближайшие дни, и… Хаким посмотрел на притихшего, сидящего напротив караван-баши.

– Великий хан, да продлит Аллах годы его жизни, – заговорил Усман, – разослал всем старшинам и султанам кайсацких родов указание воздержаться от нападений на казачьи поселения. А вот Ирек…

– Я уже понял, – кивнул с задумчивым видом Хаким. – Я сделаю всё, чтобы в точности, до мелочей исполнить волю великого хана. Так и передай при встрече или в письменном донесении визирю.

* * *

Отсутствие Кудайбергена и Хакима ещё больше осложнило жизнь Ирека. А обнаружение мёртвого тела юродивой в её юрте не только обескуражило его, но и не на шутку встревожило. Он сам тщательно осмотрел тело старухи, потрогал и даже обнюхал, но ничего странного в её скоропостижной кончине не обнаружил. Пена на губах, вытаращенные глаза, прокушенный язык… Всё говорило о том, что Айганшу скрутил припадок, когда она спала или просто лежала на нарах. Во время падения она свернула себе шею, ударившись затылком о стоявший рядом с нарами столик.

„Жаль, что ты подохла так просто, гадина, – подумал Ирек, выходя из юрты старухи. – Я собирался… Фу, чего теперь об этом думать. Что я собирался с ней сделать, уже не имеет значения. Остаётся только закопать её и забыть о её существовании…“

Однако стресс, который он пережил во время обнаружения мёртвого тела старухи, никуда не делся. Ирек снова испытал его, когда вернулся в юрту и вдруг подумал о себе и дальнейшей жизни.

„Я ещё молодой, очень молодой, – подумал он, падая на нары. – Но я больше не способен быть полноценным мужчиной. И кто в этом виноват? Кто?“

Ирек как ни пытался, так и не мог понять, как могло случиться такое. Он выжил после смертельного ранения в сердце. И не просто выжил, а чувствовал себя совершенно здоровым. А здоровым ли? Разве можно считать себя здоровым и полноценным, утратив мужскую силу?

От таких убийственных мыслей Ирек зажмурился, закусил нижнюю губу и даже всхлипнул от жалости к самому себе.

Не желая мириться со своей неполноценностью, он минувшим днём снова пытался изнасиловать Тамару. Не получилось. И тогда, придя в ярость, он исцарапал и искусал её молодое нежное тело. Затем так избил её, что едва не убил, но пришёл в себя и остановился. Тогда он приказал извлечь из ямы и привести к нему похищенную в Кондуровке старуху. Её он тоже попытался изнасиловать, но снова потерпел фиаско. А потом бий достал бутылку спирта, хранившуюся в сундуке отца, и всю её выпил. И вот сегодня…

Ирек вскочил с нар и схватился за голову.

– Нет… нет… нет… – шептал он. – Надо найти того, кто способен вылечить меня. В степи много аулов, и в каждом есть знахарь, который может лечить такие недуги, как у меня. Надо найти такого. Надо… надо… надо! Вернётся Кудайберген, и я отправлю его искать такого знахаря! И он найдёт… Он очень постарается. А мне… А мне надо как-то встряхнуться и приходить в себя. Раскисать никак мне нельзя… Никак…

И вдруг спасительная мысль обожгла мозг.

– Я знаю, что надо сделать, – прошептал он. – Да-да, я знаю! И я это сделаю, сделаю, сделаю…

* * *

Вера открыла глаза. Она повела ими вправо, влево и, увидев себя лежащей на нарах во всё той же тесной, убогой землянке, издала протяжный стон и снова зажмурилась. Из-под сжатых ресниц выступили слёзы. Связанные руки и ноги затекли, ныла спина, на которой ей приходилось лежать на жёстких нарах, не меняя позы. Вера даже не могла облизать языком пересохшие губы из-за торчавшего во рту кляпа, и… она очень хотела пить.

Девушка была в отчаянии. Она не помнила, как оказалась здесь. Вера никогда раньше не встречала похитителя и не понимала, почему он привёл её сюда, связал и удерживает. За что ей приходится терпеть такие ужасные муки?

Вера не знала, сколько времени провела в тесной землянке. Сколько ни силилась, ни напрягала память, так и не могла вспомнить, что с ней случилось. Она только смутно помнила, как крепко поругалась с матушкой и решила наложить на себя руки. Так же Вера помнила, как взяла в сенях верёвку, вошла с ней в мастерскую отца, сделала петлю, встала на табурет, просунула в петлю голову и… А дальше провал, тёмное расплывчатое пятно в памяти. Затем она вспомнила дорогу в лесу, лошадь с телегой, а на ней…

Вера содрогнулась, вспомнив человека, правившего лошадью в тот день. Он потянул за вожжи, остановился и задал ей какой-то вопрос. Вопрос она не помнила и что ответила незнакомцу, тоже. Как и то, что он усадил её в телегу и куда-то повёз.

В себя девушка пришла уже в землянке. Вера помнила, как попросила пить, и незнакомец дал ей выпить настойки. Она выпила её всю, опустошив бокал до дна, и снова провал в памяти. А затем…

Заточивший её в землянке мужчина вёл себя странно. Он мало разговаривал и часто куда-то отлучался. Уезжая, он связывал ей руки, ноги, затыкал кляпом рот. И она была вынуждена дожидаться его возвращения, лёжа на нарах. Возвращаясь, он освобождал её от пут и позволял немного погулять вне стен землянки, а на ночь снова связывал и затыкал рот кляпом.

В разговоры со своим тюремщиком Вера не вступала. Она робко попыталась выяснить, кто он и почему её держит как пленницу, но мужчина проигнорировал её вопросы. Затем, какое-то время спустя, он сам попытался завести с ней разговор, но уже она проигнорировала его вопросы.

Вот так и жили они бок о бок в тесной землянке. Вера дожидалась конца своему заточению, а он вёл себя как хозяин.

С улицы послышался лёгкий стук копыт и поскрипывание подъезжающей к землянке телеги. Вера поняла, что возвращается её тюремщик, и почувствовала, как всё напряглось внутри. В душе снова проснулась тревога, а сердце замерло и сжалось в плохом предчувствии.

Открылась дверка, и в землянку, пригнувшись, вошёл с пасмурным лицом мужчина. Он подошёл к ней, освободил от кляпа и верёвок, после чего сказал:

– Сходи прогуляйся, но недолго. Вернёшься, кушать будем.

„Кушать?“ – подумала Вера и вдруг вспомнила, что за длительное пребывание в землянке у неё не было и маковой росинки во рту. И не потому, что мужчина не давал ей есть, а потому, что сама она не хотела.

– Кушайте сами, – сказала она, направляясь к выходу. – Я не голодна.

– Дело твоё, – пожимая плечами, ухмыльнулся мужчина. – Не будешь есть, останешься здесь ещё надолго. Я никуда не отпущу тебя хотя бы потому, чтобы обо мне не подумали, что я морил тебя голодом.

Совершив короткую прогулку, немного воспрявшая от появившейся надежды Вера вернулась в землянку и, увидев на столике хлеб и кусочки жареного мяса, вдруг ощутила острый приступ голода.

Жуя мясо и наблюдая, как она с жадностью делает то же самое, мужчина ухмыльнулся и одобрил:

– Давно бы так… Исхудала вся, как щепка… Кожа да кости.

Брошенное им между прочим замечание заставило Веру покраснеть, но есть она не перестала.

– А когда вы меня отпустите? – спросила она, отправляя в рот очередной кусочек мяса. – Завтра или послезавтра?

– Когда за тобой приедут и тебя заберут, – ответил незнакомец.

– За мной должны приехать? – округлила глаза Вера. – А кто? Откуда? Может быть, мои братья из Кондуровки или из Жёлтого Чернобровин Матвей?

– Кто приедет, тот тебя и заберёт, – ответил мужчина уклончиво. – В любом случае твоё „гостевание“ у меня заканчивается.

Его ответ не понравился Вере и насторожил её.

– А кто ещё может за мной приехать, если не Матвей или братья? – прошептала она с замирающим сердцем.

– Кто приедет, тот и заберёт, – повторил незнакомец. – А ты не думай и не гадай кто. Того, кто приедет, сама увидишь.

Больше тюремщик не отвечал на её вопросы. На один из них он только коротко бросил „жди“ и вышел из землянки.

„Легко сказать, жди, – подумала Вера, выпив немного чая. – А кого ждать и откуда? Братьев, Матвея или… или ещё кого-то принесёт за мной нелёгкая?“

Мысли в голове стали путаться, затем улеглась тревога, и… она и сама не заметила, как уснула, привычно скорчившись на боку на тесных жёстких нарах.

17

У Нуйруз с самого утра разболелся зуб. Ужасная, ноющая боль разбудила её рано утром. Она встала, вышла из избы и, страдая от невыносимого ощущения, принялась туда-сюда ходить по большому двору.

С болью, сводящей её с ума, Нуйруз пришлось столкнуться впервые. Она всегда следила за своими зубами. После приёма пищи и перед сном всегда чистила и полоскала их. Но, видимо, принимаемые меры профилактики оказались недостаточными, и один из коренных зубов мучительно, нестерпимо вдруг „заявил“ о себе.

Открылась дверь, и на крыльцо, гремя вёдрами, вышла Эльвира Вахитова, жена хозяина избы, в которой временно квартировала Нуйруз. Она остановилась, посмотрела на квартирантку и всё поняла.

– Что, зубами маешься?

– Терпенья нет, – ответила Нуйруз, кривясь от боли. – Никогда не беспокоили, а сегодня… хоть на стену лезь.

– Набери в бокал тёплой воды, разведи её погуще солью и полоскай, – посоветовала Эльвира и отправилась доить коров, а Нуйруз, решив немедленно воспользоваться советом, поспешила в избу.

Боль улеглась ближе к полудню, и женщина с облегчением вздохнула.

– К фельдшеру тебе надо, в Воздвиженку, – сочувственно глядя на неё, посоветовал хозяин избы Закир Вахитов. – Только там фельдшер живёт, который знает толк в лечении зубной боли. Худо лечит и зубы дерёт хреново, но окромя него…

– В Гирьяле тоже фельдшер зубы лечит и в Никольском бабай Насыр, – напомнила ему супруга. – Только ехать хоть туда, хоть сюда далеко. В Воздвиженку гораздо ближе.

– Да ничего, прошло уже, – попыталась улыбнуться им благодарная за сочувствие Нуйруз. – Боль ушла, будто её и не было.

– Ничего, вернётся она ещё, – покачал с сомнением головой Закир. – Я много людей знаю, зубной болью мающихся, и… покуда хворый зуб не выдерут, так и страдают всячески.

После полудня, сразу, как только семья Вахитовых и Нуйруз вышли из-за обеденного стола, ко двору подъехал на телеге её дядя Шавкат Гумеров.

– Что-то ты неважно выглядишь, племянница, – сказал он, с тревогой вглядываясь в лицо Нуйруз. – Может быть, тебя обижают тут словом или делом?

– Нет, у меня всё хорошо, дядя, – сказала она. – Это боль зубная меня донимает. А хозяева хорошие, добрые. Да и вообще Новогафарово – село небольшое и тихое. И люди здесь добрые и отзывчивые живут.

– Тогда всё хорошо, – вздохнул с облегчением дядя Шавкат. – А если всё хорошо, то давай о другом потолкуем.

– Что ж, давай, – вздохнула Нуйруз. – В избу пройдём или на заднем дворе покалякаем?

– Считаю, что на задах нам никто не помешает, – хмуря лоб, сказал дядя. – Вахитовы люди хорошие и пусть остаются в неведении дел, нас с тобой касающихся.

Они остановились у стожка прошлогоднего сена.

– Ну вот, как и договаривались, я приехал, – сказал Шавкат, поворачиваясь лицом к племяннице. – Ты ещё не отказалась от своей затеи ехать с сыном в Хиву к хану Мухаммаду?

– Нет, – ответила Нуйруз, сводя к переносице брови. – И все больше укрепляюсь в своём желании ехать в Хиву.

Дядя пожал плечами.

– Боюсь, что тебе придётся отложить поездку на какое-то время, – сказал он. – Случилось нечто такое, что делает ее небезопасной.

– Да? А что случилось? – поморщилась Нуйруз. – Я и так затянула с поездкой. Всё сомневалась, а стоит ли? Но, хорошо подумав, решила, что стоит и сейчас самое подходящее для этого время.

– Да нет, сейчас как раз самое неподходящее для твоей поездки в Хиву время, – вздохнул Шавкат. – Ты собиралась просить Матвея Чернобровина сопровождать тебя, так вот он поехать не сможет по многим причинам, его касающимся.

– Как это не получится? – округлила глаза Нуйруз. – Он просто обязан помочь мне. Я помогла ему и его сестре выбраться из кайсацкой неволи, и он…

– Ты неправильно меня поняла, племянница, – пожимая плечами, сказал Шавкат. – Он согласится сопроводить тебя, Матвей человек слова. Да, согласится, но не сейчас. Сейчас на него столько забот навалилось, что лопатой не разгрести.

– Заботы? Какие же заботы на него навалились, что невозможно их отложить? – занервничала Нуйруз. – Сейчас, именно сейчас, пока кайсацкий род лишился своего предводителя, я должна попасть в Хиву, явиться на приём к хану и вручить ему письменное завещание бия Саида, в котором он собственноручно отписал, что назначает своим наследником вовсе не Ирека беспутного, а нашего с ним сына.

– Боюсь, что Ирек, если как-то узнает о твоей затее, то не позволит тебе доехать до Хивы, – вздохнул Шавкат. – А может быть, что он об этом уже знает. Не забывай, что Айганша сейчас в ауле, а значит, в его руках.

– В чьих руках моя мама? – сердито глянула на него Нуйруз. – Ирек мёртв, я сама слышала, что старик Чернобровин застрелил его в Никольске во дворе атамана Уразова.

– О том, что он мёртв, не только ты и другие так думали, – сказал дядя Шавкат. – Да вот только атаман никольский на круге во всеуслышанье объявил, что Ирек жив.

– Как это жив? – всё ещё не верила Нуйруз. – Старик Чернобровин прострелил ему сердце, и многие в Никольске это видели.

– Не берусь судить, что и как, меня там не было, – ухмыльнулся Шавкат. – Но и Вакиль Уразов зазря болтать бы не стал, тем более на круге. Ежели он видел Ирека живым, значит, видел. И даже разговаривал с ним. Правда, через реку, но разговаривал.

– Но-о-о… Урал река широкая, он мог и обмишулиться? – неуверенно предположила Нуйруз.

– Мог, но не обмишулился, – поморщился Шавкат. – Так вот, ты снова в опасности, племянница, в большой опасности. И мой тебе совет: повремени с поездкой. Сидишь себе тихо, вот и сиди… Не вижу смысла покуда рисковать вашими жизнями.

Нуйруз задумалась, замолчал и дядя, не мешая ей думать. Он был готов ответить на любой её вопрос и ждал, когда она задаст его.

– А какие заботы появились у Матвея? – спросила племянница после длительного раздумья.

– Помнишь, в прошлый свой приезд я рассказывал про нападение кайсаков на Кондуровку? – вопросом на вопрос ответил Шавкат.

– Да, помню, – вздохнула Нуйруз. – Только Матвей здесь при чём?

– А при том, что при нападении кайсаки похитили его невесту, её мать и его сестру в придачу, – ответил Шавкат.

– Какую сестру? – искренне удивилась Нуйруз. – Уж не Тамару ли?

– Её, – кивнул дядя. – Всех тонкостей, что и как, я не знаю, но… Что случилось, то случилось.

– Тогда действительно ему не до меня сейчас, – вздохнула Нуйруз. – Проси не проси, он сейчас в Хиву не поедет.

– Не поедет, даже не проси, – согласился Шавкат. – Казаки на круге решили войско собирать и с походом на кайсацкий берег Урала идти. И Матвей пойдёт с ними. Это по его настоятельству и настоятельству братьев невесты круг собирали.

– Зря пойдут, не найдут они там Ирека, – вздохнула Нуйруз. – Степь огромная, бескрайняя… Казаки даже следов его на ней не найдут.

Они помолчали.

– Ну, пора возвращаться, – сказал Шавкат. – Найдут казаки Ирека, не найдут, уже головная боль не наша. А ты… – он посмотрел на Нуйруз. – А давай я тебя с утра в Жёлтый отвезу. Там в самый раз зубной лекарь объявился. Говорят, хорошо лечит и дерёт зубы добротно. Сам видал, какая к нему за помощью огромная очередь выстраивается.

* * *

Купив на базаре большую палатку, подходящее для врачевания кресло, Хаким взял у караван-баши Усмана мешочек с золотыми монетами и поинтересовался, когда пойдёт караван на Хиву. Выслушав ответ, он уселся в телегу и, ничего не объясняя, покинул Сеитову слободу.

Весь путь до Жёлтого он был погружён в глубокое раздумье. Задача, которую поставил перед ним визирь Ислам-Ходжа, изложив в письме, казалась невыполнимой. Но не выполнить повеления хана Хаким не мог и потому тщательно обдумывал и раскладывал по полочкам в голове всё то, что предстояло сделать.

Не останавливаясь нигде, он сразу же поехал в Жёлтый, откуда собирался начать реализацию своего плана. Он заглянул в канцелярию атамана и попросил принять его.

– Ну? Чего тебе, басурманин? – смерив его презрительным взглядом, поинтересовался, сидя за столом, атаман. – Говори быстро и проваливай, не до тебя мне нынче.

– Господин атаман, я не отниму у вас много времени, – кланяясь, заговорил вкрадчиво Хаким. – Я врачеватель зубов и… нижайше прошу вашего дозволения полечить зубы жителям вашего посёлка.

– Чего-о-о? – вытаращил глаза атаман. – Ты что, зубной лекарь, басурманин? А к нам откель явился?

– Из Хорезмского государства, – так же вкрадчиво ответил на его вопрос Хаким. – А сюда, на оренбургские казачьи земли, я приехал на жизнь зарабатывать. У меня две жены, много детей, вот я и зарабатываю разъездами.

– А не брешешь, что лекарь ты? – заинтересовался атаман. – А может, лазутчик ты кайсачий?

– Нет-нет, Аллах тому свидетель, – замотал головой Хаким. – Вы сами убедитесь, что я хорошо умею лечить зубы, если позволите. Все говорят, что рука у меня лёгкая.

– Добро… Прямо сейчас хочу убедиться, что ты лечить зубы могёшь, а не брехнёй заговаривать, – оживился атаман. – Начинай с меня прямо здесь и сейчас. Останусь довольным, дозволю тебе в посёлке нашем зубоврачеванием заняться.

Взявшись за дело, Хаким полдня лечил запущенный рот поселкового атамана. Он старался изо всех сил. Несмотря на потерю нескольких, давно уже докучавших ему зубов, атаман остался доволен и позволил Хакиму лечить казаков.

Заручившись весомой поддержкой „значимого“ пациента, Хаким установил на базарной площади палатку, в ней кресло и… с усердием взялся за дело.

* * *

Кудайберген осадил вздыбившегося коня у юрты Ирека, соскочил из седла и передал уздечку подоспевшему кайсаку. Рассмотрев в полумраке лежавшего на нарах бия, он в нерешительности остановился.

Тот не спал. Он приподнял голову и, увидев вошедшего Кудайбергена, поинтересовался:

– Чего так дышишь? Ты будто не верхом на коне скакал, а бежал с ним наперегонки.

– Спешил я… как ветер летел, повелитель, – сказал Кудайберген. – Едва коня не загнал и сам из седла не выпал.

Его возбуждение передалось и Иреку. Он присел на нарах, спустил вниз ноги и заинтересованно посмотрел на Кудайбергена.

– Ну? Говори, что заставило тебя так мчаться в аул, не жалея ни себя, ни лошадь?

– Встретился я с осведомителем, повелитель, – всё ещё тяжело дыша, стал отвечать Кудайберген. – Он рассказал мне, что в Жёлтом казаки собрали большой круг. Со всех станиц и поселений в Жёлтый атаманы съехались. Бурно обсуждали они наше нападение на Кондуровку и похищение женщин. В конце порешили объединиться и за Урал на нас походом идти.

– Что ж, я это ожидал, – осклабился Ирек и стал похож на кровожадного хищника. – А ты не спросил у Сабира, почему казаки сразу в аул не поехали? И когда ждать их нам, ему не известно?

– Ничего он толком мне не обсказал, – пожал плечами Кудайберген. – Сам не знает. А казаки, с его слов, в любой день готовы в сёдла вскочить и за Урал, на наш берег мчаться.

– Хорошо, пусть мчатся, – улыбнулся Ирек. – А мы свернём юрты, соберём пожитки, заберём животных и… подальше в степь перекочуем.

– Так надо прямо сейчас собираться и в степь уходить, – посмотрел на него с тревогой Кудайберген. – Пока мы сейчас разговариваем, казаки, возможно, уже в сёдла вскочили и через Урал переправляются?

– И? Что нам делать? – прищурился Ирек.

Кудайберген промолчал и пожал плечами.

– Ты не знаешь, а я знаю, – процедил сквозь зубы Ирек. – Пока казаки будут нас разыскивать по степи, мы сожжём Никольск. Дотла спалим этот шайтанский посёлок.

– Да, но у нас мало воинов, повелитель, – округлил глаза Кудайберген. – А казаки люди храбрые, и защищать свой посёлок они будут отчаянно.

– Мы нападём внезапно, ночью, – сказал Ипек. – Как вы в Кондуровке проделали. А воинов в помощь у соседей попросим. Думаю, они не откажут в нашей просьбе.

Кудайберген снова пожал плечами.

– Не серчай, повелитель, но у меня мнение другое, – сказал он. – Султаны и старшины соседних родов считают вас неудачником и не дадут воинов. Последние неудачи шибко подпортили вашу репутацию и… прежде, чем обращаться к соседям за помощью…

– Пожалуй, ты прав, – не дослушав его, неожиданно быстро согласился Ирек. – Спалить Никольск нам будет достаточно и наших людей. Ворвёмся ночью, рассыпемся по посёлку, закидаем дома факелами и быстро обратно, на свой берег. Преследовать нас никто не станет. Большинство казаков уйдёт в поход в степь на нашем берегу. А те, кто останется, бросятся избы тушить, чтобы не дать распространиться пожару по всему посёлку.

– А что, вполне может получиться, – не совсем уверенно согласился Кудайберген. – Жечь Никольск мы будем вынуждены взять всех мужчин нашего рода, а как же со стариками, женщинами и детьми быть? Кто будет защищать их, если казаки вдруг их обнаружат?

– Ничего с ними казаки не сделают, – ухмыльнулся Ирек. – Казаки, как всем известно, со стариками, женщинами и детьми не воюют. Вот и поведут наших женщин и детей в степь старики, а мы… а мы, воины, все здесь останемся, воевать с казаками будем.

Они помолчали задумавшись. Первым заговорил Ирек.

– Собери стариков и приведи их ко мне, – сказал он. – Говорить с ними буду.

Кудайберген встал, поклонился, направился к выходу, но вдруг, что-то вспомнив, обернулся.

– Да, вот что ещё, – сказал он. – Сабиржан нашёл ту девушку, за которой мы в Кондуровку ездили и без которой вернулись.

От сногсшибательной новости брови Ирека взметнулись вверх и отвисла челюсть.

– Да ну?! – воскликнул он, почувствовав, как обдало жаром внутренности. – А почему ты без неё приехал?

– Не отдал он её мне и не указал место, где прячет, – вздохнул Кудайберген.

– Прижал бы его покрепче, да нож к горлу приставил, – поморщился Ирек. – Тогда бы он её тебе сразу отдал. Этот трус и предатель, как и его отец, очень боится смерти.

– Да и везти мне её несподручно было, – замялся Кудайберген. – Вдвоём на одном коне через степь скакать… А вдруг на казачий разъезд бы нарвался? Чего бы я смог им объяснить?

– Хорошо, – счёл убедительным его ответ Ирек. – Что он хочет за девушку? Денег? Сколько?

– Я осмелился, не посоветовавшись с вами, предложить ему денег, – поёжился Кудайберген. – Но он отказался. Сабиржан высказал свои требования и просил передать их вам, повелитель, слово в слово.

– Чего-о-о? – вытаращил глаза Ирек. – Этот оборванец, этот жалкий раб, этот облезлый пёс осмелился выдвинуть мне какие-то требования?

– Да, повелитель, осмелился, – вздохнул Кудайберген. – Он просит в обмен на девушку оставить его и его отца в покое. Сабир не хочет больше быть осведомителем и готов отдать девушку, если вы согласитесь с его условием.

– Покоя захотел этот раб, видишь ли? – возмутился Ирек и сжал кулаки.

Кудайберген зажмурился, ожидая бури, но её не последовало.

– Что ж, – заговорил Ирек, справившись с раздражением, – хочет, чтобы я отстал от них? Хорошо, отстану. Прямо с утра поезжай, найди его и передай, пусть везёт ко мне девушку сам. А когда привезёт и передаст мне её с рук на руки, я оставлю их семейство в покое. А ты проследи незаметно за этим скотом. Когда он подвезёт девушку к Уралу, в то место, которое ты ему укажешь, заберёшь её.

– Как скажешь, повелитель, – кивнул Кудайберген, попятившись к выходу.

– Стой! – остановил его Ирек.

Кудайберген остановился.

– Когда заберёшь девушку, ему отруби голову. Раз он хочет от меня освободиться, так и быть, освободи его от меня и от жизни тоже…

18

Хаким установил палатку на территории базара, в углу, на том самом месте, где устанавливали свои юрты приезжавшие торговать на базар кайсаки. В палатке он установил кресло, рядом поставил столик, на нём разложил инструмент, но… осуществлять приём пациентов ещё не мог. Не хватало умывальника для мытья рук и какого-нибудь старенького самовара, в котором можно было кипятить воду для использованного инструмента. Спать, готовить пищу и есть узбек собирался тоже в палатке, установив раскладушку и ещё один столик, но…

У забора Хаким нашёл сложенный из больших камней очаг. Видимо, его соорудили приезжающие на базар кайсаки.

– Ну вот, хорошее место я выбрал, – прошептал он, осматривая очаг. – Какой-нибудь чан для кипячения воды, думаю, я сумею раздобыть успешнее, чем искать самовар… Да и колодец с водой должен быть где-то поблизости.

Он вернулся в палатку, осмотрелся и остался доволен. Разве что не хватало только… Хаким достал из сумки лист бумаги с образом юродивой Айганши в молодости и повесил его перед креслом, за своей спиной.

Расчёт был прост. Спрашивать у людей, которые придут лечить зубы, знают ли они Нуйруз, это не только глупо, но и насторожит жителей посёлка. А вот рисунок на видном месте, несомненно, привлечёт внимание, и тогда они сами станут задавать ему вопросы.

Не успел Хаким разложить раскладушку и застелить её постелью, как полог распахнулся и в палатку заглянул среднего роста полноватый казак в косоворотке и с фуражкой набекрень.

– Эй, басурманин, войти дозволишь? – спросил он, проведя ладонью по пышным усам и бороде.

– Нет, не желательно, – вежливо отказал ему Хаким. – Здесь я людей лечить буду и… А давай вместе на улицу выйдем, там и поговорим.

Они прошли к забору и остановились друг перед другом.

– Давеча ты у нас, в канцелярии, зубы атаману лечил, а я наблюдал со стороны, – заговорил казак. – Ловко у тебя ладилось, однако…

– Атаман доволен? – узнав канцелярского писаря, спросил Хаким. – Или он за чем-то другим тебя ко мне прислал? Если так, то говори.

– Да нет, я по своим делам, личным, – поморщился писарь. – У меня жена давно уже с зубами мается, а тут дочь старшая тоже некстати тем же захворала. Вот и пришёл я тебя просить полечить их, покуда люди о тебе не прознали и площадь базарную до краёв не заполнили.

– Согласен, приводи их завтра, – вздохнул Хаким. – Прямо с утра раннего ждать буду.

Гладкое румяное лицо писаря вдруг сделалось плаксивым и сморщенным.

– Завтра? А почему не сегодня? – спросил он. – У тебя ж вроде все готово?

– Всё, да не всё, – пожал плечами Хаким. – У меня нет горячей воды, чтобы мыть инструменты, нет таза, в котором мыть руки, и вёдер, которыми я мог бы носить воду из ближайшего колодца. В конце концов, у меня ещё и самовара нет, в котором я мог бы кипятить воду, и дров для него тоже нет.

Писарь, слушая его, округлил глаза:

– А атамана ты без всего вылечил?

– Так это инструмент у меня был неиспользованный, – с ухмылкой ответил Хаким. – А после того как я им полечил атамана, его надо мыть кипятком и отмачивать в спирте.

– Во как значит, – задумался писарь. – А ежели в самогоне попробовать?

– Тоже пойдёт, – вздохнул Хаким. – Но-о-о… приходите завтра, с утра, господин писарь… Я вашу жену и дочь возьмусь лечить первыми, обещаю.

* * *

Сабиржан сидел на берегу лесного озера и то и дело нервно озирался. Он ждал прихода Кудайбергена и, зная привычку кайсака подкрадываться сзади незаметно, пытался увидеть его прежде, чем тот появится. Но Кудайберген и на этот раз перехитрил его и появился неожиданно, будто вырос из земли. Кайсак коснулся рукой плеча Сабиржана, и он резко обернулся.

– Фу-у-у… никак не могу уследить, как ты приближаешься, – вздохнул татарин с облегчением. – Ты, будто шайтан, из ниоткуда возникаешь рядом. Скажи, как у тебя это получается?

– Этому долго учиться надо, – уклонился от ответа Кудайберген. – А теперь меня слушай, я приехал только ответ Ирека передать.

– Ты приехал сказать, что Ирек не принял моего условия? – напрягся Сабиржан. – Ему уже не нужна девка, я правильно тебя понимаю?

– Нет, ты понимаешь меня неправильно, – ухмыльнулся кайсак. – Ирек очень обрадовался, когда я сказал ему, что ты нашёл девушку и она сейчас у тебя.

– И что, ты дословно передал ему мои условия, ничего не напутал? – нахмурился Сабиржан.

– Передал слово в слово, как ты и просил, – ответил Кудайберген. – Как я тебе и говорил, он принял их и даёт слово больше не заставлять тебя и отца твоего собирать для него сведения.

– Постой, а ты не брешешь? – засомневался Сабиржан. – Ирек взаправду оставит нас в покое?

– Вот сам у него и спросишь, – осклабился кайсак. – В ответ на твоё условие Ирек выдвигает своё. Ты должен привезти в аул девушку и передать её ему. А там уж и вдарите по рукам, когда дело будет сделано.

У Сабиржана вытянулось лицо и побледнело.

– Как Иреку могло прийти в голову такое? – пролепетал он подавленно. – Как я смогу привезти девушку в аул? Это же невозможно.

– Возможно-невозможно, а деваться тебе некуда, – сузил глаза Кудайберген. – Погрузишь девушку в телегу, перевезёшь её в степь, к Уралу, в место, куда я тебе укажу, а там… там я тебя встречу, помогу переправиться через реку и сопровожу к Иреку в аул.

– Да? Но почему я должен везти её? – заговорил дрожащим голосом Сабиржан, которого привело в ужас пожелание предводителя кайсаков.

– Не знаю, – пожимая плечами, ответил Кудайберген. – Это не я выдумал, а Ирек так решил, а он мой хозяин, а я исполнитель его воли.

– Нет-нет, я не повезу в аул девушку, – упёрся Сабиржан. – Сейчас все казаки на взводе. Везде разъезды рыскают, даже в те места, куда носы никогда не совали. И что со мной будет, если я встречусь с таким разъездом? Да не сносить мне головы тогда!

– Я подскажу тебе, как и где ехать по степи, чтобы не встретиться с казаками, – ухмыльнулся кайсак. – Я всегда на встречу с тобой тем путём езжу. В степь выедешь уже сегодня, когда темнеть начнёт, готовься.

– Нет! Нет! Нет! Только не сегодня! – замахал руками, будто отбиваясь от роя пчёл, Сабиржан. – Ирек слово дал, я его принял, так что всё. А девку сам забирай и уезжай с ней! Куда хочешь уезжай, хоть в аул свой, хоть прямиком в преисподнюю!

– Нет, ты поступишь так, как я сказал! – угрожающе сузил глаза Кудайберген. – Такова воля Ирека и-и-и… так и быть, я поеду с тобой, душа заячья. Ты с девушкой в телеге, а я верхом с вами рядом поскачу. Буду путь указывать и по сторонам глядеть, чтобы вовремя увидеть опасность, если она вдруг появится на твоём пути.

* * *

Матвей приехал в Кондуровку ещё минувшим днём, точнее, вечером. Пантелей Исаевич встретил его недовольным ворчанием.

– Ты чего, сынок, забыл меня здесь, – морща лоб, стал выговаривать старый казак. – Сам вон на круг хаживал, участие там принимал, а я, отец твой хворый, здесь отлёживался, хотя вместе с тобой должён был там быть.

– А что, разве Севостьян не пересказал всего того, что на круге было? – оправдывался Матвей. – Он ведь в Жёлтый с кондуровскими казаками приезжал. Со мной рядышком на круге сидел и, стало быть, тоже принимал участие.

– Ведаю я, что ездил он на круг, аспид, – ворчал Пантелей Исаевич. – Оседлал стервец коня и ускакал в Жёлтый спозаранку. А я ведь ещё с вечера его уламывал меня с собой взять!

– Дык я ведь верхом ездил сообча с казаками нашими! – возражал Севостьян. – И не мог я тебя везти, сам понимаешь, ведь хворый ты.

– Мог бы и на телеге в Жёлтый поехать, а не верхом скакать, – сыпал и сыпал упрёки Пантелей Исаевич. – Меня бы заодно с собой в пристяжку взял, не век же мне харчи ваши вкушать и сиднем сидеть на шеях ваших.

Матвей, глядя на пасмурное лицо отца, почесал затылок и, ожидая продолжения бури, морщась, сказал:

– А я ведь не за тобой приехал, папа. Я весть атаману привёз, что послезавтра на плацу общий сбор перед походом на другой берег Урала будет. А тебя я только навестить заехал и не мыслил нынче в Жёлтый забирать.

Как он и ожидал, старый казак едва не задохнулся от возмущения.

– Что уже со счетов меня сбрасываешь, сыночек мой ненаглядный? – воскликнул он раздражённо. – Мне что, уже в гроб мощи свои укладывать времечко подоспело?

– Братец, успокойся, нельзя тебе эдак нервничать, – попыталась успокоить его вошедшая в горницу сестра Анастасия.

– А ну цыц, языкастая! – взревел, ударяя кулаками по столу, Пантелей Исаевич. – Я сам ведаю, что мне нельзя, а что можно! Я тут всех вас годами старше, значит, слово, мною сказанное, гораздо весомее вашего!

Он бушевал ещё долго, щедро сыпя упрёки на всех присутствующих. Анастасия, боясь не сдержаться и своими отговорками ещё больше рассердить брата, вышла из горницы. Матвей же с Севостьяном остались сидеть за столом, молчать и слушать словесный поток, изрыгаемый вышедшим из себя Пантелеем Исаевичем.

Всё закончилось тем, что старик схватился руками за грудь, замолчал, будто поперхнувшись, побледнел и, закатывая глаза, повалился на бок.

Вскочившие мужчины успели подхватить его под руки и перенесли на кровать.

– Вот вам и нате, „казак удалой“, – буркнул Севостьян, отходя от кровати. – Уже о царстве небесном думать пора, а не, как он, о седле мечтать и дороге дальней…

* * *

Наступившим утром Хаким проснулся, встал с раскладушки, откинул полог палатки и обомлел, увидев впряжённую в телегу лошадь, стоявшую у самого входа. В телеге сидел со скорбным видом поселковый писарь, с ним рядом парнишка лет четырнадцати, а сзади две женщины. Все молчали и выглядели так, словно приехали на похороны.

Обескураженный Хаким протёр кулаками глаза и уставился на них, ничего не понимая.

– Ты сказал „утром“, вот мы и приехали, – видя его растерянность, сказал писарь, сходя с телеги и указывая на паренька. – Вот мальчонку тебе привёз в помощники. Воду носить из колодца будет, на печке её греть и во всём, что скажешь, подсоблять станет.

Он подошёл к Хакиму и протянул для приветственного пожатия руку. Когда узбек пожал её, писарь кивнул на сошедших с телеги женщин:

– Та, которая справа, Маруся, супруга моя ненаглядная, а которая слева, стало быть, дочка моя старшая, Степанидушка. Говори, с кого леченье начнёшь, а я, чтоб не скулили и за руки тебя не хватали, рядом с нагайкой стоять буду.

– Нет, с нагайкой стоять не надо, – поморщился Хаким. – Я предпочитаю лечить без насилия и принуждения.

– Тогда давай начинай с любой, – хмыкнул писарь. – А я всё же с нагайкой у входа постою. Будут знать, что я рядом, и ерепениться не посмеют.

Племянник писаря Костя оказался расторопным парнишкой. Он быстро принёс из колодца два ведра воды, сгрузил из телеги привезённые дрова, растопил очаг, поставил на него греть воду и тут же раскочегарил привезённый старый медный самовар. Затем он принёс из колодца ещё два ведра воды про запас. С разрешения Хакима паренёк внёс в палатку привезённый раскладной столик и накрыл его к завтраку.

Пока лекарь пил чай, жена и дочь писаря оживлённо перешёптывались, глядя на рисунок. Проглотив завтрак, он подошёл к креслу, в котором уже сидела старшая казачка. Хаким вытер промытый Костей инструмент сухой тряпочкой и, взяв загнутый у острия тонкий металлический штырь, обратился к бледной от страха женщине.

– Ну, открывай рот, Маруся! – сказал он. – Я посмотрю, что в нём… В каком состоянии твои зубы?

Трясясь от страха, женщина попыталась потянуть время.

– А кто это на картинке за твоей спиной красуется, басурманин? – спросила она. – Сдаётся мне, что я уже её не один раз здесь, у нас в посёлке, видела.

По внутренностям Хакима пробежала волна радости. „Вот она, удача!“ – возликовал он, но внешне не подал вида.

– Ты не могла её видеть, – сказал он. – Эта женщина живёт далеко, в Хиве, откуда я приехал. А она осталась дома и не приехала со мной.

– Знать, та, которую я не раз на базаре нашем видела, очень похожа на неё, – пролепетала несчастная женщина, настраиваясь принять муки предстоящего лечения. – Вот и дочка моя эдак же мыслит. Мы обе так и подумали, что это рисунок Нуйруз.

– Правда-правда, очень похожа, будто с её лика срисована картинка сея, – заглянув в палатку, подтвердил догадку жены и дочери писарь. – Любой, кто опосля нас в палатку войдёт и её увидит, эдак же скажет. Я не знаю, где она живёт… Помню, раньше с кайсаками торговать к нам на базар приезжала. А сейчас… редко она появляется и то не надолго, за мелкими покупками заходит.

– К Гумеровым, к Шавкату, она изредка приезжает, – подтвердила слова родителей дочь Степанида. – Я слыхала, что он дядька её.

– Что ж, вполне может быть, встречаются похожие люди на свете, – внутренне ликуя ещё больше, сказал Хаким и посмотрел на супругу писаря. – Ну а ты, Маруся, открывай рот. А обо всём остальном после поговорим, если ты останешься довольной моим лечением и того захочешь.

* * *

Этим же утром в Кондуровке Пантелей Исаевич проснулся рано утром, встал с кровати, самостоятельно оделся и, покачиваясь на слабых ногах, вышел из избы на крыльцо.

– Чего это ты выперся, братец, в эдакую рань? – спросила, проходя мимо с пустыми вёдрами в руках, Анастасия. – Дрыхнул бы ещё или просто в постели нежился.

– Нечего нежиться, домой собираться пора, – ответил Пантелей Исаевич, морщась. – Сейчас вон Матвея и Севостьяна твоего будить буду. Нечего дрыхнуть, вон как светло на дворе ужо.

Сестра ушла доить коров и выгонять их в табун, а Пантелей Исаевич, прогулявшись по двору, пошёл к крыльцу, собираясь войти в избу. Матвей опередил его и с полотенцем на плече не спеша пошагал к прикреплённому к столбу умывальнику.

– Ну что, в котором часу поедем? – проводив его взглядом, спросил Пантелей Исаевич. – После завтрака или в самый раз до него?

– После того как поедим, и я в канцелярию атамана схожу, – ответил Матвей, набирая в ладони воду и омывая ею лицо. – Я бы хоть сейчас, да вот атаман просил заглянуть перед отъездом.

На крыльцо вышел Севостьян.

– Не спеши, Пантелей, – сказал он, потягиваясь и зевая. – Нынче, может, и не уедем… Что-то меня чуток ломает, а это значит, что дождь пойдёт.

– Ну и пущай тебя ломает, а мы поедем, – строго глянул на него Пантелей Исаевич. – Ты вроде как в поход на кайсаков не собираешься и, значит, что в Жёлтый тебе ехать не обязательно.

– А что, поехал бы я в поход, да атаман не берёт, – пожал плечами Севостьян. – Молвит, что и помоложе меня казаки в посёлке сыщутся. Дык я провожу их из Жёлтого и, ежели дозволят, слово напутственное скажу.

– Да обойдутся они и без слова твоего напутственного, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Достаточно будет, что их сродственники перед походом благословят. А ты своё слово и здесь сказать могёшь, завтра утром, когда отряд ваших казаков в Жёлтый поскачет.

– А мне всё одно нынче с тобой и Матюхой в Жёлтый ехать, – расправил плечи Севостьян. – Тебя вон везти Настя посылает. Ты ведь к нам верхом прискакал, а теперя в седло тебе не можно. Вывалишься из него где-нибудь в пути и что с тобой Матвей делать будет? Горе мыкать?

– Ну вот ещё не хватало, – буркнул озабоченно Пантелей Исаевич. – Не надо со мной нянькаться, вот что я скажу. Ну, подкачало меня чуток здоровье, признаю. Но не настолько, чтобы я в седле до посёлка своего не доехал.

– А ну, помолчи, братец! – вышла из-под навеса с двумя полными молока вёдрами Анастасия. – Хватит, мы вчерась тебя слухали. Верхом ехать в Жёлтый и не мылься. В телеге поедешь нашей, ежели дождь не хлынет. Вон как марит уже с утра раннего… Севостьян тебя повезёт, и не отбрыкивайся. Начнёшь сызнова, как вчерась, грудь свою перед нами выпячивать, то вообще у нас останешься, никуда со двора не выпущу!

Пантелей Исаевич поморщился и промолчал. Спорить с сестрой он посчитал делом бессмысленным. Он знал Настю с раннего детства и помнил, что ежели она в чём-то упрётся, то так и будет на своём настаивать, пока уступки для её капризов не сделают.

– Ты там у атамана не шибко задерживайся, – сказал он сыну Матвею, собравшемуся уходить. – До того как за стол завтракать сядем, чтоб здесь был, так вот…

19

Сабиржан и Кудайберген вынесли связанную крепко спящую девушку из землянки, бережно уложили её на дно телеги и сверху присыпали свежей скошенной травой.

– Как полагаешь, по дороге она не проснётся? – посмотрев на Сабиржана, спросил Кудайберген.

– Нет, не думаю, – ответил тот. – Я ей лошадиную дозу сонной настойки влил.

– Гляди, тебе с ней ехать, – пожал плечами Кудайберген.

– Ещё с утра, собираясь на встречу с тобой, я её завтракать усадил, – криво ухмыльнулся Сабиржан. – Сказал, что за ней Матвей Чернобровин приедет. Ты бы видел, какой счастливой она стала! Всё съела, что я перед ней на столик выложил, и всё выпила, что я ей в бокал вместо чая налил.

– Ну что, тогда нам ехать пора, – морща лоб, сказал Кудайберген. – Скоро дождь пойдёт, и нам легче будет под его потоками по голой степи скрытно ехать.

– И всё одно муторно мне, – вздохнул Сабиржан. – А ты вроде как изначально говорил, что в потёмках следует ехать, а сейчас решил ночи не дожидаться?

– Я подумал и решил, что дождь скроет нас ловчее, чем ночь, – ухмыльнулся Кудайберген. – Степь не лес. Ежели здесь нас растительность покрывала, то в степи дождь наше надёжное прикрытие. Ты вон на небеса глянь: скоро такой ливень хлынет, что в двух шагах ничего не видно станет.

– И ты полагаешь, что ехать по степи под проливным дождём нам сподручнее будет? – поёжился Сабиржан.

– Да, я так считаю, – осклабился Кудайберген. – Промокнем до нитки, не беда, обсохнем. А вот казаки… Они едва ли станут по степи в непогоду разъезжать и зазря мокнуть. Эти шайтаны предпочтут укрыться где-нибудь, чтобы ливень переждать, а мы, пока он льёт, постараемся подальше в степь уехать.

– Ну, так что, стоим и дождя дожидаемся или едем немедля? – позволив себя уговорить, вздохнул Сабиржан.

– Давай-ка чуток обождём, – ответил Кудайберген, снова взглянув на затягиваемое тяжёлыми тучами небо. – Думаю, ждать недолго придётся, дождь вот-вот подойдёт и как из ведра хлынет.

* * *

Дождь застал их в лесу. Сначала подул сильный ветер, затем с небес посыпались редкие крупные капли, а вслед за ними…

– Ливанул так ливанул, – посетовал правивший лошадью Севостьян, взглянув на небо. – Ей-богу, как из ведра стегает, мать его… Ни зги не видно, право дело!

– Ты не причитай, а лошадь погоняй, – глядя ему в спину, сказал Пантелей Исаевич. – Протянули до полудня, вот и мокнем теперь.

– А что значит „протянули“, папа? – услышав его слова, сказал ехавший с телегой рядом на Кайсаке уже промокший до нитки Матвей. – Это атаман меня в канцелярии задержал, потому я поздно вернулся.

– Могли бы и не ехать в эдакую пору, – заговорил Севостьян. – Никто взашей не гнал. Уже к полудню ясно было, что дождь пойдёт. С утра вон марь какая стояла, дышать нечем было.

– Ну что ж, давайте свешивайте на меня всех собак зараз, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Да, я настоял на поездке и что? Дождичка испужались? Не сахарные, не растаем. А дождь завсегда к добру идёт. Вот и пущай себе льёт… Он нам особливо не докучает.

К добру или не к добру лил проливной дождь, но лесная дорога быстро пропиталась влагой и разбухла, сделавшись скользкой, липкой и трудно проходимой. Копыта коня Матвея хоть и были подкованы, стали скользить и разъезжаться. Лошадь Севостьяна, тянувшая телегу, и лошадь Пантелея Исаевича, привязанная к телеге сзади, тоже начали скользить, и движение замедлилось.

– Что, можа, обождём чуток? – крикнул Севостьян, обращаясь к Чернобровиным. – Дождь, он хоть и ливень, но скоро пройдёт! Вот тогда…

– Поезжай потихонечку, – возразил Пантелей Исаевич. – Хосподу не прикажешь. Долго ли ещё дождь лить будет или же нет, но нам из леса выезжать надо. До Стог-горы чуток остаётся, а там ужо на равнину выедем. Вот тогда и…

Ехавший впереди Матвей придержал коня и поднял вверх руку, подавая команду остановиться.

– Чего это он? – потянув за вожжи, остановил лошадь Севостьян. – Может, кого-то впереди узрил?

Матвей проехал чуть вперёд, но тут же вернулся. Не сходя с коня, он склонился над телегой и, глядя на заинтересованные, заливаемые дождём лица отца и Севостьяна, сказал:

– Кажись, я кайсака верхом на коне сейчас видел. Он дорогу переехал впереди, а вслед за ним дорогу переехала телега.

– А не обмишулился ты случаем, Матюха? – усомнился Севостьян. – Вон какой дождина хлыщет, в двух шагах ничегошеньки не видно?

– А чёрт его знает, – неуверенно пожал плечами Матвей, выпрямляясь в седле и расправляя плечи. – Могло и померещиться. Давайте-ка вы здесь меня обождите, а я чуток вперёд проеду и погляжу.

– На, ты посиди здесь, – полуобернувшись, вложил вожжи в руки Пантелея Исаевича Севостьян. – А я на твоей коняге с Матюхой прокачусь. Мало ли чего…

Оседлав коня Пантелея Исаевича, он взял в руки ружьё, взвёл курок и посмотрел на Матвея:

– Ну что, племяш, поехали?

– Шашку ещё возьми, – посоветовал Матвей. – А то мало ли чего… Дождь льёт как из ведра, и ружьё могёт не выстрелить.

* * *

Переехав лесную дорогу, Кудайберген остановил коня и развернул его. Не поняв его манёвра, Сабиржан потянул за вожжи и остановил телегу.

– Эй, чего ты? – пытаясь разглядеть через проливной дождь лицо кайсака, спросил он с тревогой.

– Мне показалось, что на дороге, которую мы только что переехали, я увидел повозку казаков и верхового с ней рядом, – ответил Кудайберген. – Они ехали в нашем направлении, и, может быть, успели нас заметить.

– Ты что, и правда их видел? – занервничал Сабиржан.

– Да, я их видел, – сказал Кудайберген, снимая с себя ружьё. – Ты давай поезжай в степь, а я чуток постою здесь. Если казаки проедут мимо, то пусть себе едут и дальше. А если они попытаются нас преследовать, то я остановлю их.

Объятый страхом, Сабиржан подстегнул лошадь и поехал в сторону выезда из леса в степь. Кудайберген взял ружьё наизготовку, взвёл курок и замер в ожидании появления возможного противника.

* * *

– Вот вижу следы колёс телеги, переехавшей через дорогу, – сказал Матвей, останавливая коня и глядя вниз.

– Я тоже вижу, – сказал Севостьян и едва наклонился, чтобы получше разглядеть следы, как из кустов грохнул выстрел.

– Вот чёрт! – вскричал Матвей, запоздало пригнувшись.

– Это ведь в меня пальнули! – закричал Севостьян, натягивая уздечку и пытаясь сдержать затанцевавшего под собой коня. – Я даже слыхал, как надо мной просвистела пуля!

Не видя никого, он выстрелил наугад в сторону кустов, над которыми виднелось сизоватое облачко порохового дыма.

– Живо ловим его, Матюха, покуда не перезарядил ружьишко паскуда! – закричал он, пришпоривая коня и выхватывая из ножен саблю. – Вот я сейчас в лапшу посеку вражину косорылого!

Но стрелявший в них кайсак не стал дожидаться, когда казаки нападут на него и изрубят шашками. Он пришпорил коня и помчался вглубь леса.

– Матюха, телегу ищи, – закричал Севостьян. – А я сам киргизина сцапаю! Никуда от меня эта подлюга не денется!

– Я понял! – прокричал в ответ Матвей, отыскивая взглядом следы на пропитанной влагой земле.

Он быстро догнал телегу, когда та сбавила ход. Лошадь не смогла с ходу выехать из низинки на взгорок и вытащить за собой телегу. Управлявший ею возница стегал её кнутом, но копыта лошади скользили по превратившейся в грязь земле и ноги разъезжались в стороны.

С ружьём в руках Матвей подъехал ближе и крикнул:

– Эй, вражина, не мучь животину! Бросай вожжи и обернись!

Возница бросил вожжи, но не обернулся, а лишь низко опустил голову.

– Обернись, кому сказал! – повысил голос Матвей. – Иначе…

Возница медленно обернулся, и у Матвея вытянулось лицо, а слова застряли в горле.

– Я это, я… – сведенными от ужаса губами промямлил возница. – Что, не узнаёшь меня, сосед?

– Теперь узнал, будто пелена с очей спала, – недобро ухмыльнулся, разглядывая искажённое страхом лицо Сабиржана, Матвей.

– Я вот в степь охотиться из леса переезжаю, – заюлил Сабиржан. – Только-только с места съехал, а тут дождь… Промок до костей сразу, но решил в обрат не возвращаться, примета никудышная.

– А ну, спрыгивай с телеги! – распорядился Матвей. – Хочу глаза твои видеть и ответ твой услышать на вопрос свой.

– Ответ? На какой вопрос, Матюха? – не решаясь сходить с телеги, замялся Сабиржан.

– А на тот, которым я выяснить хочу, – ухмыльнулся Матвей, сходя с коня, приближаясь к лошади Сабиржана и беря её под узду. – Может, ты объяснишь, кто таков попутчик твой прыткий? Сначала по нам пальнул, опосля шмыг в кусты, и… только его и видели!

– Да ты чего, Матвей?! – выкрикнул фальцетом Сабиржан. – Да про какого ещё попутчика ты говоришь? Я один в степь ехал, без попутчиков!

Послышалось поскрипывание едущей телеги. Матвей и Сабиржан невольно обернулись и увидели приближавшуюся телегу, которой правил Пантелей Исаевич. Увидев его, татарин сник и, как показалось Матвею, втянул в плечи голову. Затем он неожиданно схватил вожжи, запрыгнул в телегу и предпринял отчаянную попытку вырваться и ускакать. Но молодой казак стеганул его по рукам нагайкой, и Сабиржан, сквасившись, был вынужден бросить вожжи.

– Что тут у вас? – поинтересовался Пантелей Исаевич, сходя с телеги.

– Да вот, супостата словил, – ухмыльнулся Матвей, кивая на притихшего Сабиржана.

– Да? И кто он? – проговорил Пантелей Исаевич, приближаясь к телеге.

– Погляди сам, – хмыкнул Матвей. – Только в обморок не падай, когда разглядишь, кто он.

Вглядевшись и рассмотрев искажённое ужасом лицо Сабиржана, потрясённый старик Чернобровин едва устоял на ногах.

– Это хто, никак Сабирка? – пробормотал он.

– Он, кто ж ещё, душа вражья, – подтвердил с жёсткой усмешкой Матвей. – Говорит, что сам по себе в степь ехал и никакого попутчика, с ним рядом ехавшего, никак не наблюдал.

Пантелей Исаевич покачал головой.

– Всегда подозревал, что соседи наши иудино племя, а вот достоверно не ведал, – сказал он. – И вот теперь всё подтвердилося, надо же.

Видя, что жизнь его зависает на волоске, Сабиржан упал на колени и взмолился:

– Братцы! За что же вы меня эдак полоскаете? Отпустите, прошу вас! Я же…

Он замолчал, увидев подъезжающего верхом на коне Севостьяна Елисеева. В плече его левой руки торчала стрела.

– Ушёл аспид, – сказал он, слезая с коня. – Гадюкой вывернулся кайсак. Угостил меня стрелой напоследок и был таков… Будто в воздухе растворился подлюга.

Севостьян посмотрел на стоявшего на коленях Сабиржана.

– А вы что за птицу словили? – спросил он.

– Не птицу, а крысу мы сцапали, – уточнил Матвей. – Где ты крылья на этой падали углядел?

– Братцы, братцы, отпустите! – снова взмолился, не вставая с колен, Сабиржан. – Я ж… я ж… я ж на охоту в степь еду. Я ж…

– Матвей, а ну, глянь, что под сеном везёт этот „охотник“, – указал рукой на телегу Бакиева Пантелей Исаевич. – Может, он взаправду ни в чём не виноват и кайсака с собой рядышком не видал, а мы зазря напраслину на него возводим?

– А что, давайте взглянем, – поддержал идею отца Матвей.

– Изначально стрелу из плеча моего подсобите выдернуть, – попросил Севостьян. – Уж очень мешает мне она, проклятущая.

– Нет, только хуже опосля будет, – не одобрил Пантелей Исаевич. – Терпи до Жёлтого. Как приедем, к фельдшеру тебя завезём. Он знает, что надо будет сделать и как стрелу извлечь. Не одну уже извлёк из тел казачьих.

Сабиржан зажмурился, когда Матвей подошёл к его телеге, и уткнулся лицом в землю.

– Глядите-ка, супостат в свинью превращается, – ухмыльнулся Севостьян и, не дождавшись от родственников помощи, сам выдернул из плеча стрелу. – А для чего он эдак поступает… – продолжил, он кривясь от боли: – А для того, что рыло в пуху.

Пантелей Исаевич посмотрел на зятя и покачал головой.

– Мог бы и до Жёлтого потерпеть, однако, – сказал он. – Там бы фельдшер…

Он замолчал, так как выкрик Матвея отвлёк его внимание от Севостьяна. Молодой казак стоял возле телеги, с охапкой сена в руках и с побледневшим лицом, вытаращенными глазами смотрел на то, что обнаружил под ним.

– Чего там? – поспешил к нему Пантелей Исаевич. – Чего там прятал под травой этот шельмец?

– Вера… – прошептал Матвей, отбрасывая в сторону сено, которое держал в руках. – Этот гад куда-то вёз мою любимую, связав ей руки-ноги и прикрыв травой.

– С ним рядом был кайсак, знать, везли они её к кайсакам, – всё ещё кривясь от боли в плече, наступил сапогом на спину Сабиржана Севостьян. – Эй, гнида! – обратился он к нему. – Ты рыло-то подними и выбирай сук, на котором висеть собираешься.

Матвей быстро освободил руки и ноги девушки от верёвок, освободил от кляпа рот, но её глаза так и оставались закрытыми, видимо, она глубоко спала либо…

– Говори, что ты с ней сделал? – выхватывая из ножен саблю, закричал он возмущённо, приближаясь к Сабиржану.

– Ничего я ей не сделал, Аллахом клянусь! – заскулил, задыхаясь от страха, Сабиржан. – Я только напоил её снотворным настоем и… – Он громко всхлипнул и обхватил голову руками: – Спит… Крепко спит она и только.

– А куда вёз ты её, поганец? – спросил Пантелей Исаевич, с грозным видом склоняясь над ним.

– В степь я её вёз, к Уралу, – разрыдался Сабиржан. – Эдак мне Кудайберген велел… Иначе жизни меня лишить грозился.

– Он только грозился лишить, а я прямо сейчас лишу тебя её! – замахнулся шашкой Матвей. – Да будь ты…

Ещё мгновение, и он отделил бы голову негодяя от тела, и лишь вмешательство Пантелея Исаевича спасло того от незамедлительной казни.

– Остынь, сынок, – коснулся рукой плеча сына старик Чернобровин. – Этот негодяй достоин принять смерть от твоей руки, спору нет. Однако… сдаётся мне, что он много чего знает, чего не знаем мы.

– Об чём ты, папа? – опуская руку, посмотрел на него Матвей.

– Прав Исаевич в том, об чём говорит, – сказал Севостьян. – В том, что он перед тобой виноват, ужо доподлинно известно нам. В том, что дружбу водит с кайсаком Иреком, тоже не отбрехаться ему. А вот в какое помойное ведро эта дружба выливалась, дознаться было бы не худо. Пущай обо всём поведает перед казаками, что он об вас Иреку сообщал и чем тот платил ему.

– Прав зятёк, именно это я и собирался сказать тебе, сынок, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Пущай повинится паскудник пред обществом, обсказав обо всех злодействах своих.

Сабиржан медленно поднялся с земли, смахнул с лица ладонью налипшую грязь, с ненавистью осмотрел пасмурные как тучи лица казаков, скривил губы в презрительную усмешку и сплюнул сквозь зубы.

– Я ненавижу всех вас, отродье Чернобровиных, – сказал он. – И ничего вы от меня не услышите, лучше вешайте прямо здесь, на суку, который я выберу.

– А это мы ещё поглядим, – многообещающе ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Когда предстанешь перед казаками, не только заговоришь, а соловьём заливаться станешь. И не остановишься, покуда насильно тебе пасть кудахтающую не заткнёшь.

До самого посёлка Сабиржан не промолвил ни слова. Всю дорогу он сидел в телеге связанным за спиной Севостьяна Елисеева. А тот, изнемогая от боли в раненом плече, не только правил лошадью, но и всю дорогу громко матерился и кричал, обращаясь к ехавшему в управляемой Пантелеем Исаевиче телеге Сабиржана с Верой на руках Матвею:

– Слышь, Матюха, ты нет-нет да и приглядывай за мной. Не то, боюсь, не выдержу, обернусь и расшибу башку этому чалдону, прихвостню кайсацкому!

20

Хаким был доволен, очень доволен. Всё складывалось именно так, как он и предполагал. Слава о его лечении быстро распространилась по посёлку, и в тот же день он мог себя поздравить с тем, что не только обзавёлся большим числом пациентов, но и собрал много сведений о Нуйруз. Видя её рисунок на стене палатки, казачки охотно говорили всё, что им было известно. Они считали, что на листке нарисована родственница лекаря, и чесали языками без устали.

К полудню Хаким уже выбился из сил, а люди всё шли и шли, становясь в очередь. Хорошо хоть племянник писаря Костя помогал ему. Хакиму трудно пришлось бы без помощи шустрого паренька.

„Ну всё, – думал он, поглощая скромный обед, который приготовил Костя, – всё складывается удачно. Прошло только полдня, а я уже знаю, где живёт дядя Нуйруз, к которому она изредка заезжает. Может быть, во второй половине дня мне повезёт больше и кто-то проболтается, где проживает она?“

Покончив с обедом, Хаким подошёл к креслу, проверил на столике подготовленный пареньком к дальнейшей работе инструмент и, не выходя из палатки, крикнул:

– Кто там следующий, заходите!

Костя откинул полог и впустил очередную посетительницу.

– Проходите и садитесь в кресло, – сказал Хаким, не оборачиваясь.

Женщина прошла от входа к креслу, села в него и…

– Какой зуб болит? – спросил Хаким, посмотрев на неё.

– Не знаю какой, – ответила женщина, но он не услышал её ответа. Хаким смотрел на неё и не верил своим глазам. В кресле перед ним сидела та самая Нуйруз, которую он так настойчиво и упорно разыскивал.

* * *

Приехав в посёлок, Матвей и Пантелей Исаевич Чернобровины сначала завезли всё ещё спавшую Веру и раненного стрелой кайсака Севостьяна Елисеева в амбулаторию к фельдшеру. Оставив их на осмотр и лечение, они повезли Сабиржана к поселковому правлению. Чернобровины завели его в кабинет атамана и закрыли за собой дверь.

– Ну? Чего сызнова не поделили? – морща лоб, посмотрел на них атаман. – И почто Сабирка связан? Чего это чучело отчебучило? Или у него обнаружилось буйное помешательство?

– Хуже, Никодимович, во сто крат хуже, – сказал, проходя к столу и усаживаясь на табуретку, Пантелей Исаевич. – Ты видишь перед собой предателя казачества, пособника кайсаков, а ещё…

Он замешкался, подбирая слова, но Матвей тут же продолжил за него:

– А ещё он в сговоре с кайсаком Кудайбергеном нынче вёз мою невесту за Урал, в аул Ирека, намереваясь продать ему её на греховное посрамление.

Морща лоб, атаман посмотрел на стоявшего смирно Сабиржана:

– Это правда, что о тебе говорят эти достойные люди? Ежели имеется у тебя, что возразить, то давай опровергай наветы ихние.

Сабиржан, понимая, что никакие его оправдания не прозвучат убедительно, посмотрел в сторону окна и промолчал.

– Тогда я слухаю вас, Чернобровины, – перевёл взгляд сначала на Матвея, затем на его отца атаман. – Говорите всё как есть и всё как было без оговоров и недомолвок.

– Хорошо, слухай, – заговорил Пантелей Исаевич. – Я давно уже подозревал своих чёртовых соседей в двурушничестве и во всём паскудном, чего зараз и не высказать. А нынче все мои догадки и подозрения наружу вылезли.

– Что, прям так и вылезли? – заинтересовался атаман.

– Будто черви из гнилого нутра, – ответил на его вопрос Матвей и покосился на Пантелея Исаевича. – Давай, папа, начинай сказывай… Что забудешь, я дополню. Пусть атаман знает, что за вороги в посёлке нашем гнездо себе свили, и решает, как с ними быть.

* * *

Впервые в жизни Хаким был настолько растерян, что сразу не нашёл, с чего начать разговор с сидевшей перед ним в кресле женщиной. Он долго настраивал себя на её поиски, строил различные планы и ходы. А она вдруг появилась перед ним так неожиданно, что сбила его с толку. О такой удаче он и мечтать не мог. Хаким так долго смотрел на лицо Нуйруз, что женщина занервничала. Случайно бросив взгляд на висевшую на стене картинку со „своим изображением“, она занервничала ещё больше и вцепилась пальцами в подлокотники.

– Что за женщина на рисунке, который висит за твоей спиной? – спросила она, глядя через плечо Хакима и не отводя взгляда от рисунка.

Он спохватился, и тут же включилась смекалка в его голове.

– Эту женщину звали Айганша, – сказал он, хитровато щурясь и наблюдая за реакцией пациентки.

Женщина вздрогнула, и нервная судорога исказила её лицо.

– А-а-а… почему ты говоришь о ней так, будто её уже нет в живых? – осторожно поинтересовалась она.

– А потому, что она недавно умерла, – следуя сложившемуся в голове плану разговора, ответил Хаким. – Я сам видел её умершей, когда какое-то время проживал у кайсаков в ауле и лечил им зубы.

– А-а-а… как она умерла? – задрожавшим вдруг голосом поинтересовалась женщина.

Хаким, почувствовав, что она клюнула на его крючок, и, радуясь достигнутому успеху, пожал плечами:

– Как она умерла, я не видел, но… по аулу прошёл слух, что она упала во время припадка, вызванного болезнью „чёрная немочь“, с нар на пол и, ударившись о стоявший рядом столик, сломала шею.

Нуйруз не выдержала и всхлипнула. Она достала из кармана халата платочек и поднесла его к заслезившимся глазам.

– Ой, что случилось? – прикинулся непонимающим Хаким. – Ты что, плохо себя чувствуешь?

– Нет-нет, всё хорошо, – встрепенулась женщина. – Просто она такая молодая и… такая трагическая смерть…

– Да-а-а, смерть трагическая, – вздохнул Хаким. – Только Айганша была далеко не молодой. Я не знаю, сколько ей было лет, да и в ауле никто не знает, но выглядела она уже очень старо.

– Но почему она на картинке такая молодая и красивая? – всхлипнула Нуйруз.

– Это я её такой нарисовал, – улыбнулся Хаким. – Я попытался представить, как она могла бы выглядеть в молодости, и… вот именно такой, на мой взгляд.

– Так ты ещё художник? – насторожилась Нуйруз.

– Да, умел рисовать в детстве, – вздохнул Хаким. – Но отец не позволил мне быть художником, а я…

Он обернулся, снял со стенки рисунок и посмотрел сначала на него, затем на Нуйруз.

– Поразительно, вы очень с ней похожи! – прикинулся он очень удивлённым. – Бывает же такое, прямо одно лицо!

– Нет-нет! – вскакивая с кресла, засуетилась Нуйруз. – Между нами нет ничего общего! Я вообще никогда не видела этой несчастной женщины и…

Она не смогла сдержать вырвавшихся наружу рыданий и поспешила к выходу.

– Постой! – попытался остановить её Хаким. – А зуб как же?

Но сломленная горем женщина, ничего не слыша и ничего не видя вокруг, выбежала из палатки и поспешила к выходу с базарной площади, сопровождаемая недоумёнными взглядами ожидавших своей очереди на приём женщин и мужчин.

* * *

Выслушав Чернобровиных, атаман Алтунин с красным лицом и сведёнными к переносице бровями, сжав кулаки, грозно посмотрел на сидевшего на скамейке в углу со связанными руками Сабиржана Бакиева.

– Ну что, достукался, сучий сын? – сказал он. – И что скажешь? Правду поведали о тебе твои соседи и глубоко почитаемые в нашем посёлке казаки?

Сабиржан, глядя себе под ноги, промолчал.

Атаман встал, подошёл к нему и вперил на него тяжёлый, не сулящий ничего хорошего взгляд.

Сабиржан съёжился и стал похожим на выкупавшегося в луже воробьиного птенца. Губы его крепко сжались, а по лицу расплылись красные пятна.

Борода атамана дрогнула, глаза сузились, и он процедил сквозь зубы:

– Паскудник!

Алтунин метнулся к стене, схватил висевшую на гвозде нагайку и с силой оттянул ею Бакиева вдоль спины. Сабиржан изогнулся, из глаз его брызнули слёзы, он всхлипнул, но промолчал.

– Молчишь, иуда? – взревел атаман, но стегать нагайкой больше не стал. Он вернулся за стол и сложил перед собой руки.

– Всё, судить тебя будем, мерзопакостник, – объявил он свою волю. – Как вернутся из похода казаки, так на круг тебя выведем. Перед всеми зараз ответ держать будешь, за всё и про всё. И не мечтай, что принародной поркой обойдёшься, нет! Моли Аллаха, чтоб не повесили тебя на площади, не расстреляли или не растерзали бы в клочки.

Он позвал писаря.

– Найди пару казаков и назначь их от моего имени конвойными, – распорядился атаман. – Пущай отведут этого вражину в кутузку и стерегут его. И ещё найди кого-нибудь из казаков, пущай отца Бакиева разыщут и сюда ко мне приведут. Нечего ему туда-сюда рыскать. Пущай тоже в кутузке со своим отпрыском посидит и возвращения казаков из похода подождёт.

Писарь нашёл конвойных быстро. Он увидел двух казаков, проходящих мимо канцелярии, и, передав им волю атамана, завёл в канцелярию.

– Берите Сабирку и в кутузку его, – распорядился атаман, указав на рыдавшего, вжавшегося в угол Сабиржана. – Покрепче заприте и никого к нему не допускайте. А батьку его, Дамир, ежели явится, тоже в кутузку. Да глядите у меня, чтоб сбежать не смогли. Сбегут – я вас самих заместо них в кутузку под арест запру.

Казаки подхватили скулящего Сабиржана под руки и выволокли его из кабинета. Тот не шёл, а висел на их руках, а ноги волочились по полу.

– А ежели он-таки сбежит, этот змей подколодный? – посмотрел с сомнением на атамана Пантелей Исаевич. – Ты же завтра в поход с казаками за Урал уйдёшь, а кого за этим ворогом приглядывать оставишь?

– Караулить его будут те, кого я назначу, – ответил атаман. – А за караульщиками я лично приглядывать стану. А под моим приглядом всё как положено будет, как в уставе обозначено. В кутузку к Бакиевым ни мышка не проползёт, ни в обрат не выскользнет.

– Постой, Трофим Никодимович, а как же поход? – с недоумением посмотрел на него Матвей. – Кто же наших, жёлтинских казаков возглавит?

– А вот ты и возглавишь, младший урядник Чернобровин, – ошарашил его атаман. – Я уже, покуда вы не явились, твою кандидатуру со стариками и заместителями обсудил. Тяжёл я для седла стал, вот и предложил заместо себя тебя возглавить наших казаков. Все одобрили и согласье дали. Вот на том и сошлись, однако…

* * *

После того как Нуйруз спешно ушла, даже не вылечив зуб, Хаким задумался.

„Что же делать? Искать её? А как и где? Возможно, она сейчас всё ещё здесь, в Жёлтом, у своего дяди, но… я же не могу прийти к нему в дом просто так, по собственному желанию. Нуйруз уже наверняка переговорила с ним и передала ему весь наш разговор. Как отреагировала она, я уже видел, а как отреагировал он, остаётся только догадываться. Не загубил ли я всё дело своими поспешными высказываниями?“

Кое-как доработав до вечера, Хаким объявил тем, до кого не дошла очередь, что на сегодня приём закончен, и попросил их прийти завтра. Племянника писаря Костю он тоже отпустил домой, а сам прилёг на раскладушку, намереваясь обдумать, что делать.

„Если Нуйруз испугалась и уехала, – закрутились в голове каруселью мысли, – значит, я в полном дерьме, а удача лишь коснулась меня и покинула. Обидно, что я сам наломал дров, наговорив больше, чем надо было. А что, внезапность ее прихода не позволила мне подготовиться к встрече. Вот и болтал мой язык, опережая мысли. А может быть, всё не так страшно? Нуйруз успокоится, обсудит наш разговор с дядей, и… кто знает, может быть, она захочет узнать от меня чего-то побольше?“

И вдруг… как по волшебству откинулся полог палатки, и вошла Нуйруз, снова поразив Хакима внезапностью своего появления и поразительной непредсказуемостью.

* * *

После встречи с атаманом Матвей с отцом поехали в амбулаторию справиться о здоровье Веры и забрать её. Их встретил фельдшер и огорошил:

– Девушка всё ещё спит. Температура у неё под сорок… Полагаю, что она шибко промокла под дождём и простудилась.

– А что делать? – испугался Матвей.

– Лечить, – развёл руками фельдшер. – Боюсь, что у неё воспаление лёгких и без врача не обойтись. На лечение такого заболевания моих знаний не хватит.

– Да где ж я его возьму доктора? – округлил глаза Матвей. – Не в город же за ним ехать?

– Был бы толк с поездки в город, – вздохнул фельдшер. – Городских докторов обычно не уломаешь в такую далищу, за семь вёрст киселя хлебать ехать.

– Постой, я знаю, что делать, – сказал Пантелей Исаевич. – В Никольск ехать надобно прямо сейчас… уговаривать бабая Насыра приехать. Чую, нам без его помощи никак не обойтись и помрёт девка.

Фельдшер собрал имеющиеся в наличии лекарства, таблетки, порошки, настойки и объяснил Чернобровиным, как и в каких дозах давать их девушке.

– Это всё, чем могу помочь, – сказал он. – Но это только дня на два-три… А про бабая Насыра и я наслышан. Смогёте его привезти, он её обязательно выходит.

– Смогём, – сказал Пантелей Исаевич, посмотрев на сына. – Я сам за ним в Никольск поеду. Не разорваться же тебе надвое. Тебе вон атаман большое доверие оказал, и тебе никак не можно отлынить.

– Папа, но ведь и ты хворый, – засомневался Матвей. – Тебе ж вот только малёха полегчало. А вдруг в пути сердце сызнова прихватит? Что делать-то будешь?

– Я с ним поеду, – выходя из соседней комнаты с перебинтованным плечом, сказал Севостьян. – В поход всё одно не берут, возвращаться в Кондуровку тоже не резон. Сено накошено и во двор перевезено, дрова нарублены с запасом, на две зимы с лихвой хватит, а по домашнему хозяйству Настя с ребятишками и без меня управится, не впервой.

– Ну… тогда забирайте девушку и домой везите, – сказал фельдшер. – Надобность во мне возникнет, так где найти меня, вы знаете. Ежели, не приведи Хосподи, девахе хуже станет, так не тяните, а живо за мной, галопом бегите.

* * *

Нуйруз вернулась от зубного лекаря в избу дяди сама не своя.

– Чего это с тобой? – с тревогой посмотрел на племянницу Шавкат. – Неужели эдак шибко больно было?

– Больно мне было, но только не от лечения зубов, – всхлипнув, сказала Нуйруз.

– Тогда от чего? – заинтересовался Шавкат. – Может, лекарь тебя чем-то обидел?

Нуйруз не ответила на его вопрос, а разрыдалась. Шавкат провёл её в горницу, всех домочадцев выставил на улицу и, дождавшись, когда племянница немного успокоится, задал ей вопрос:

– А теперь рассказывай, что стряслось? Я хочу знать, чем вызваны твои слёзы.

Плача и шмыгая носом, Нуйруз передала ему слово в слово разговор с заезжим зубным лекарем, чем озадачила дядю сверх меры.

– Однако… – выдавил он из себя, когда племянница замолчала. – Значит… на рисунке в палатке ты узнала лик матери?

– Сначала нет, а потом узнала, – вздохнула Нуйруз. – Этот лекарь нарисовал её такой, какой она была много лет назад, такой, какой я её смутно помню.

– Да-а-а… ты очень похожа на свою мать, каковой она была в молодости, – вспомнил Шавкат. – Но почему он решил, что ты её дочь? Только потому, что вы очень похожи?

Нуйруз с задумчивым видом пожала плечами.

– Я не знаю, что он решил, – сказала она. – Лекарь ни разу не назвал мою маму моей мамой. Он только поражался моим сходством с изображением на рисунке, и… мне показалось, что он откуда-то знает, что Айганша моя мать, и мне стало страшно.

– Что-то здесь не так, – задумался Шавкат. – Он тебе рассказал, что прежде, чем приехать в Жёлтый, он лечил зубы киргизам в ауле Ирека. А не мог ли Ирек послать его искать тебя?

Нуйруз снова пожала плечами.

– Даже не знаю, что и думать, – сказала она. – Раньше этого лекаря в ауле я никогда не видела.

– Тогда вот что сделаем, – сузил глаза Шавкат. – Идём и потолкуем с ним начистоту. Будет юлить и отбрёхиваться – я вытяну из него жилы. У меня к нему появилось много вопросов, ответы на которые я очень хочу знать. А из того, что мы из него так или иначе вытянем…

– Идём, дядя, – сказала решительно Нуйруз, вытирая с глаз слёзы. – У меня тоже появилось к нему много вопросов, ответы на которые я хочу услышать.

21

Нуйруз вошла в палатку сначала одна. Её дядя Шавкат остался на улице у входа. Хакиму было достаточно одного взгляда, чтобы сделать вывод, что женщина на этот раз пришла не лечить зубы, а с другой целью. И он без труда догадался, с какой именно.

– Ну что ж, садись, – прикинувшись непонимающим, указал ей обеими руками на кресло Хаким. – Я, конечно, на сегодня работу закончил, но для тебя сделаю исключение.

– Лечить зуб будем позже или в другой раз, – сказала Нуйруз.

– Ты, наверное, пришла не одна, – улыбнулся, глядя на неё, Хаким. – Я даже могу предположить, что рядом у палатки стоит твой дядя.

Нуйруз округлила глаза, поразившись проницательности лекаря.

– Да, – пролепетала она, теряя решительный настрой. – А… а откуда ты знаешь?

– Я опытный в таких делах человек, – ещё шире улыбнулся Хаким и, слегка повысив голос, позвал: – Эй, уважаемый дядя Шавкат, не топчись там на улице! Я ждал вас обоих, так что заходи, говорить будем.

Шавкат зашёл и бестолково уставился на лекаря. Он, как и племянница, был поражён его проницательностью. Но Хаким удивил их ещё больше, когда сказал:

– Что, хотите узнать подробности о кончине матери Нуйруз, так называемой юродивой Айганши?

Дядя и племянница переглянулись. Они были настолько растеряны, что все мысли, с которыми они пришли, вылетели из их голов.

– Вот видите две скамейки, берите их и усаживайтесь, – беря инициативу в свои руки, предложил Хаким. – Разговор долгим будет, и уповаю на то, что он принесёт положительные результаты и вам, и мне.

– Хорошо, так и поступим, – сказал Шавкат, оправившись от потрясения. – Но для начала откройся нам, кто ты. Уж точно не зубной лекарь, я правильно понимаю?

– Я тот, кто исполняет личные, самые ответственные поручения хана Хивы, – ошарашил их неожиданным признанием Хаким. – И зубы лечить я тоже умею. Не заговаривать, а именно лечить.

– Тогда ты появился здесь не случайно, я правильно понимаю? – спросил Шавкат, чувствуя себя как не в своей тарелке.

– Конечно, нет, – не стал отрицать очевидного Хаким. – Я прибыл сюда из Хивы, чтобы исполнить одно очень щепетильное поручение моего повелителя.

– И ты нам скажешь, чего поручил он тебе? – спросила Нуйруз.

– Наблюдать за Иреком и защищать его от опасностей, – ухмыльнулся Хаким.

Дядя и племянница снова переглянулись.

– Значит… хан полагает, что Иреку может угрожать какая-то опасность? – поморщился Шавкат. – А мы тут считаем, что это он несёт всем опасность вокруг.

– Великий хан всё об этом знает, но… – Хаким пожал плечами. – Но мне велено быть не телохранителем чокнутого кайсака, слишком много чести, а тем, кто в любой день будет готов убить Ирека или привезти его в Хиву живым.

Поражённые его ответом дядя и племянница снова переглянулись.

– И-и-и… почему ты открываешься перед нами и говоришь то, о чём должен молчать? – прищурился Шавкат. – Мы же можем пойти к атаману и донести ему на тебя.

– Нет, вы этого не сделаете, – хмыкнул Хаким. – Ни к чему это вам. Тем более что Нуйруз остро нуждается в помощи, которую оказать ей могу только я.

– Ты? – опешила женщина. – Но почему ты решил, что я нуждаюсь в помощи?

– Всё очень просто, – пожал плечами Хаким. – Проживая в ауле, я сумел найти доводы для юродивой Айганши, вняв которым, она прониклась ко мне доверием и рассказала много чего интересного.

– И? Что именно? – напрягся Шавкат.

И Хаким пошёл ва-банк, рассказывая ему и его племяннице много чего как правдивого, так и вымышленного.

– Во-первых, я догадался, что Айганша никакая не юродивая, а вполне нормальная женщина, – сказал он, улыбаясь. – Юродивой она только прикидывалась, чтобы свободно, не привлекая к себе ничьего внимания, проживать в ауле и делать то, что задумала.

– А она чего-то задумала? – спросила Нуйруз.

– Когда кайсаки украли тебя, твоя матушка узнала, куда тебя увезли, и пошла следом, притворившись юродивой, – „охотно“ стал отвечать на её вопрос Хаким. – Потеряв единственную любимую дочь, она решила отомстить похитителям и жестоко наказать их.

Выслушав его, Нуйруз нервно дёрнулась.

– Айганша стала смертельным врагом рода Ирека, – продолжил Хаким. – К своей цели она шла упорно и хладнокровно и много чего добилась.

– И чего? – хриплым от волнения голосом поинтересовался Шавкат. – Чего она добилась?

– Она убила родственника Ирека Садыка, выпустив в него стрелу из лука, – ответил Хаким. – А самого Ирека она сделала евнухом, не способным тешиться в постели с женщинами и иметь потомство.

Эта сногсшибательная новость не поглотила, а проглотила дядю с племянницей.

– Послушай, а ты не брешешь? – сузил недоверчиво глаза Шавкат.

Хаким пожал плечами.

– Об этом мне рассказала сама Айганша незадолго до своей смерти, – сказал он. – А ещё она мне сказала, что собиралась убить его, но не стала. Ей захотелось чтобы жил он и мучился от осознания своего бессилия хотя бы до тех пор, пока её внук, сын бия Саида и Нуйруз, вырастет и тогда…

– Хорошо, хватит, – остановила его Нуйруз. – Ты только поведай, почему решил, что я нуждаюсь в твоей помощи? Если знаешь в какой, то скажи.

– Что ж, слушай, – вздохнул Хаким. – Айганша как-то обмолвилась при своей жизни, что ты собиралась отвезти своего сына в Хиву и показать его хану. У тебя будто бы есть завещание, в котором бий Саид признавал твоего сына своим и делал его своим наследником. А везти сына в Хиву очень опасно. Дорога дальняя, и Ирек может перехватить вас в пути. Тогда он обезглавит вас обоих, это тебе и мне понятно.

– Почему ты так решил? – тяжело дыша, поинтересовалась Нуйруз. – Ирек давно знает, что у него есть младший брат, но не проявлял ни к нему, ни ко мне никакого интереса.

– Не проявлял, а теперь проявляет, – развёл руками Хаким. – Ирек настолько проникся ко мне доверием, что отправил меня искать тебя и твоего сына. На твои поиски он отвёл мне неделю. И вот я перед тобой, а ты передо мной. Из чего вытекает, что я нашёл тебя.

– Если ты собираешься везти мою племянницу к Иреку… – Шавкат не договорил, а выразительно коснулся ладонью рукоятки шашки.

– Да, я собираюсь отвезти Нуйруз и её сына, но не к Иреку, а в Хиву, – не обратив на его жест внимания, продолжил Хаким. – Если вы согласны, то будьте готовы. Через десять дней из Оренбурга в Хиву пойдёт караван, и вы уедете с ним.

– А как же Ирек? – поинтересовалась начавшая ему доверять Нуйруз. – Он же может…

– Ничего он не может, – ухмыльнулся Хаким. – Вы уедете в Хиву без меня и без него. Он пока останется здесь, а я останусь с ним.

– Но почему ты решил помочь Нуйруз и мальчику уехать в Хиву? – сузил глаза Шавкат. – Великий хивинский хан, как я понял, не давал тебе такого поручения?

– Да, не давал, – не стал отрицать Хаким. – Но мой повелитель желает сместить Ирека с „трона“ главы рода и сейчас ломает голову, кого бы на его место поставить. Появление законного наследника бия Саида сразу же подтолкнёт хана к правильному выбору. А я за то, что проявил смекалку, получу благосклонность повелителя, может быть, ещё какую-никакую награду и повышение по службе.

– А теперь скажи, можно ли тебе верить? – уже проникшись к нему полным доверием, спросила Нуйруз. – Ты же не…

– Клянусь Всевышним, что я предлагаю вам свою помощь искренне, – кивнул Хаким. – А теперь, если вы мне поверили, давайте обсудим, как будем действовать дальше. Но сначала… – Он указал Нуйруз на пустующее кресло: – А сейчас садись сюда, я зуб тебе полечу…

* * *

Присматривать и ухаживать за девушкой, а также вести домашнее хозяйство Чернобровины снова пригласили Ракилю Ишмухаметову. Добрая женщина уже работала у них, ухаживая за тяжелобольной Агриппиной Ивановной до её смерти, и сегодня, как только Чернобровины обратились к ней за помощью, она сразу же охотно согласилась.

– Ну и мне собираться пора, – вздохнул озабоченно Пантелей Исаевич. – До Никольского путь не близок, а уговаривать бабая Насыра больших трудов стоит.

– К атаману за помощью обратись, – напомнил Матвей. – Он на бабая влияние имеет. Если тебя Насыр может не послушать, то просьбе Вакиля откажет едва ли.

– Эй, сродственники, да будя вам рассусоливать, – вмешался в разговор Севостьян. – Для какого ляду ехать в эдакую далищу? Я вот тут маленько подумал, покумекал и прозрел, что за Верунькой наша кондуровская целительница Кадрия вполне позаботиться могёт. Она вон за Тамарой после родов ухаживала и тебя, Пантелей, к жизни зараз возвернула. А уж сколько людей она от хворей избавила, не счесть! Да и живёт рядышком… Из Кондуровки ведь до Жёлтого рукой подать.

– А что, прав ты! – неожиданно согласился с доводами зятя Пантелей Исаевич. – Толковая она, целительница ваша. Только вот согласится ли она в Жёлтый ехать? Тут хоть и недалече, но всё одно ехать надо!

– Да куда ж она денется, – улыбнулся Севостьян. – Вот ежели прямо сейчас выехать, то утречком рано её и привезём. Она ведь Верочку хорошо знает. Мало того, в одном посёлке проживаем, она ещё из утробы матушки её на свет божий принимала.

– На том и порешим, – сказал Пантелей Исаевич. – Едем в Кондуровку за Кадриёй прямо сейчас. Сегодня привезти её в Жёлтый ужо не поспеем, а вот с утреца раннего будет в самый раз.

– Да и Настёна моя порадуется, что девушка нашлась, – ухмыльнулся Севостьян. – А ещё шибче, что я перед ней предстану, пущай кайсацкой стрелой раненный, зато с башкой целой, к плечам приткнутой зараз!

* * *

Ирек внимательно выслушал оправдания Кудайбергена и едва сдержался, чтобы не отхлыстать его камчой.

– Ты снова не оправдал моих надежд, – процедил он сквозь зубы. – Тебе стоило всего лишь привезти ко мне незаметно девушку, а ты… а ты снова упустил её!

– Сам не знаю, как всё вышло, повелитель, – отвечал с опущенной повинной головой Кудайберген. – Всё хорошо изначально складывалось. Сабиржана удалось уговорить девушку везти, и время выбрали подходящее, лил проливной дождь… Не попадись у нас на пути эти шайтаны Чернобровины, всё хорошо сложилось бы.

– Чернобровины… снова Чернобровины… – процедил сквозь сжатые зубы Ирек. – Как бельмо у меня на глазу, эта проклятая семейка. А откуда они взялись там, в лесу, да ещё под проливным дождём? Им-то чего дома не сиделось в такую непогоду?

– Не сиделось вот, – пожал плечами Кудайберген. – Я заметил их, когда мы дорогу, ведущую из Кондуровки в Жёлтый, переезжали через лес. А они, вот они… по этой самой дороге и ехали. Изначально я подумал, что они не заметили нас, ведь дождь рекой с небес лил. Но они нас углядели и в преследование пустились. – Собираясь лгать, он облизнул губы и продолжил: – Я ведь сначала отбиться пытался. Одного из ружья из седла вышиб, второго стрелой в плечо ранил. А тут Матвей Чернобровин с шашкой на меня ринулся. Я саблю выхватил и вдруг… вижу, к нему на подмогу ещё двое верховых спешат. Ну, мне ничего не оставалось, как разворачивать коня и в степь мчаться. Пока мои преследователи у телеги с Сабиржаном задержались, мне удалось оторваться от них, тем и спастись.

– Ладно, верю тебе, – решил больше не наседать на преданного ему, как собака, слугу Ирек. – Сейчас начинай готовить переезд аула подальше в степь. Пока тебя не было, я разговаривал со стариками, и они знают, куда ехать.

Довольный, что остался цел и избежал избиения, Кудайберген кивнул и развернулся к выходу из юрты.

– Пленниц за собой не потащим, – остановил его голос Ирека. – Старуха уже в яме, сбросьте к ней вниз и Тамару. Затем яму закопать… Завалить землёй всю полностью, доверха.

– Всё сделаю, повелитель, – кивнул, обернувшись, Кудайберген, внутренне содрогнувшись от чудовищного приказа повелителя.

– И вот ещё… – закончил Ирек, – эти Чернобровины вывели меня из себя. А потому я решил… Сначала мы спалим дотла Жёлтый, а уж потом на обратном пути спалим Никольск. Мы сполна воспользуемся возможностью, которая нам выпадает из-за головотяпства казаков. Покуда собранное ими войско будет рыскать по степи, нас разыскивая, мы им нанесём страшный удар в спину, уничтожив их посёлки!

* * *

Рано утром Вера неожиданно открыла глаза и повела ими вправо-влево. Она вдруг увидела озабоченное лицо склонившейся над ней женщины. Та позвала кого-то.

– Матвей Пантелеевич, подойдите, пожалуйста!

Её голос, певучий и мягкий, не был знаком Вере. И вдруг… Женщина куда-то исчезла, и перед ней возникло лицо Матвея Чернобровина.

– Вера…

– Матвей?

Она хотела приподняться, но не смогла, не было сил.

– Мочи нет, – прошептала она, силясь улыбнуться.

– Лежи, не поднимайся, – сказал Матвей и поправил на ней одеяло. Его рука коснулась её щеки. Почувствовав прикосновение, она вздрогнула.

Матвей посмотрел на лицо любимой, на её бархатистые чёрные брови, на длинные дрожащие ресницы, на голубые увлажнённые слезами глаза.

– Вот я и встретилась с тобой, любимый мой…

Матвей судорожно вздохнул и промолчал.

– Ты хвораешь, Вера, ты шибко простудилась, – наконец сказал он дрожащим голосом. – Ты сейчас не трать силы на разговоры со мной.

– Матвей, родной, ты приехал, – прошептала счастливая Вера. – А мне столько пришлось пережить. Но я ждала тебя, тосковала по тебе…

Вера увидела, как на лицо Матвея легла тень. У неё защемило сердце, а голос дрогнул:

– Т-ты не рад мне?

Матвей вздохнул.

– Ты лежи, лечись и выздоравливай, – сказал он. – Давай опосля поговорим, когда я приеду.

Вера заплакала. Слёзы ручейками вытекали из её прекрасных глаз, и она их не вытирала.

– Ты уезжаешь, Матвей, и я снова остаюсь одна?

– Я вынужден уехать, но не надолго, – попытался он успокоить её. – Но я скоро вернусь…

Вера закрыла лицо ладошками и зарыдала. Матвей, сдерживаясь, боясь сам прослезиться, гладил её по голове.

– Не плачь, любимая, не плачь, – твердил он дрожащим от слёз голосом. – Сейчас нельзя тебе расстраиваться, так фельдшер сказал… А он знает, что говорит, хорошо знает.

Вера всхлипнула и посмотрела на него раскрасневшимися от слёз глазами.

– Ты говоришь, что скоро приедешь, а куда ты уезжаешь? Я боюсь, что в твоё отсутствие приедут мама с братьями, и… Я не смогу жить без тебя, Матвей, любимый!

Матвей растроганно снова провёл ладонью по её голове.

– Вера, не надо слёзы проливать. Ты же любишь меня, так жди, когда я приеду. А в моё отсутствие больше о здоровье своём думай.

Вера закрыла глаза.

– Поезжай, а я ждать тебя буду…

Она вытерла слёзы и о чём-то задумалась. А потом открыла глаза и сказала:

– Ты только не забывай меня там, где будешь.

Вера снова закрыла ладошками глаза и тихо заплакала. Матвей склонился над ней, с нежностью поцеловал в щёчку и…

У выхода из горницы он снова остановился, обернулся, смахнул ладонями с глаз слёзы и вышел из избы.

* * *

Согласно существовавшим в Оренбургском казачьем войске традициям проводы на службу были шумными и длительными. Две недели все родственники и знакомые казака пировали, ходили друг к другу в гости. В день отправки гости собирались за столом в доме казака. „Походный“ сидел в красном углу. Рядом с ним отец и мать. Все пили и желали казаку благополучной службы. После застолья родители благословляли и напутствовали сына. Все выходили на улицу и песнями провожали „походного“ в дальнюю дорогу. И начиналась у казака новая жизнь в боях, сражениях и напряжённых учениях, прерываемых лишь праздниками, которых в русской армии насчитывалось двадцать девять.

На этот раз сборы в поход решено было провести скромные, „нетрадиционные“. Ещё после большого круга, когда атаманы собрались на совет, решили они на нём избежать излишней пышности. Своё решение они мотивировали тем, что в поход на киргизов собирают не новичков, а казаков опытных, бывалых, уже не единожды понюхавших пороха на службе Отечеству и царю-батюшке. Ни недельных застолий и возлияний быть не должно, ибо поход предстоял не против армии иноземного государства, а „супротив оборванцев кайсаков“ с „наказательной“ целью.

Однако построение и осмотр собранного войска на плацу представляли собой волнующее зрелище.

Для участия в походе в Жёлтый съехались казаки из ближайших посёлков, расположенных вдоль реки Сакмары. Из станицы Воздвиженка приехало пятьдесят казаков, из посёлка Никитино – тридцать, из посёлка Шишма – сорок, из Кондуровки и Черноречки – пятьдесят. Атаман Жёлтого выставил для участия в походе тоже пятьдесят казаков. В конечном итоге собралось ни много ни мало двести двадцать сабель.

– Неплохо, очень неплохо, – одобрил, глядя на стоявших рядами на плацу, одетых в форму и державших под уздцы коней казаков, жёлтинский атаман Алтунин. – Уже тех, кого я вижу, достаточно разгромить узкоглазых соседей к чёртовой матери!

– Но это ещё не всё, – сказал стоявший с ним рядом атаман кондуровских казаков Минай Петрович Плетнёв. – Посёлки и станицы, стоящие вдоль Урала, выставят столько же. Они уже ждут нас в Алабайтале.

– Тогда в чём дело, Петрович? – посмотрел на него Алтунин. – Ты старший над всеми, кто перед тобой назначен, вот и командуй. И вот что ещё… – он посмотрел на выстроившихся на плацу казаков и громко, чтобы все слышали, обратился к ним с напутственным словом:

– На тот берег Урала перейдёте, так не забывайте, кто вы есть, братцы! Мы казаки, а не кайсаки! А потому… стариков, женщин и детишек киргизских не забижать! Только мужиков ихних ловите и рубите, но только тех, кто сопротивляться станет и оружие в руки возьмёт!

– А с пленными что делать будем, Трофим Никодимович? – выкрикнул кто-то из жёлтинских казаков. – С кайсаками-мужиками, оно понятно, сплеча рубить не жалеючи! А стариков, баб и детишек раскосых куда девать? Можа, в Хиву опосля свести да в рабство всех разом продать? Они эдак с нами поступают, а мы…

– И мыслить не сметь! – не дав договорить шутнику, резко отреагировал на его выкрик атаман Алтунин. – Не могём мы себя на весь мир ославить позорной людской торговлей! Кайсаки могут, а мы нет! Они ведь хоть и не эдакие, как мы, но всё ж люди, а не бараны! Зарубите это на носах своих, братцы!

Как только он замолчал, слово взял атаман кондуровцев Плетнёв.

– Слухайте меня, казаки! – заговорил он громоподобным голосом. – Те, кто меня знает, тот знает! А для тех, кто не знает, я атаман кондуровских казаков Матвей Петрович Плетнёв. Вами всеми, кого я зрю, поставлен командовать на время похода! Так что прошу любить и жаловать! Подчинения буду требовать строго, ровно как прописано в уставе! А теперь все марш на молебен и в поход! Православные, ступайте к часовне, магометяне, к мечети! Время пошло.

После положенного перед походом молебна казаки снова вернулись на плац. Атаман Плетнёв разрешил желтинцам быстро попрощаться с родственниками. А их вышли провожать не только близкие, а почти все жители посёлка.

– Эй, сынок! – услышал Матвей голос отца и тут же отыскал взглядом его самого.

– Ты что, уже вернулся из Кондуровки, папа.

– А как же, разве я отпустил бы тебя без своего родительского благословения, – сказал Пантелей Исаевич.

– Ну что ж, благословляй, – снял с головы фуражку Матвей.

– Ты это… – замялся старик. – Там, в походе, братьям Веры не сообщай, что нашлась сестрица иха и что у нас она хворая. Мне эдак лекарша кондуровская Кадрия наказала. Девушке никаких волнений переживать сейчас не можно, а вот кады поправится, тогда и объявим им об том.

– Хорошо, папа, не скажу я им ничего, – вздохнул Матвей. – Ну, мне пора… Казаки вон уже на плацу выстраиваются.

– Да, пора, – сказал Пантелей Исаевич. – Гляди ты там, осторожнее, сынок… Один ты у меня, о том помни. А теперь давай, на колени падай. Жаль вот, матушки с нами нет, а то б…

Он замолчал, вздохнул и забормотал над головой сына благословляющую в поход родительскую оберегательную молитву.

22

Выехав из Жёлтого, казаки сразу же поскакали в сторону Алабайтала. Там их поджидал сборный отряд, состоящий из казаков, проживавших в посёлках, расположенных по правому берегу Урала.

Ехали походным порядком. День выдался безветренным и знойным. Матвей, время от времени оглядываясь назад, видел лица казаков, и они казались ему пасмурными, потными и запыленными. В их глазах он не видел того задора, каковым они блестели в Жёлтом во время построения на плацу. Но сейчас Матвей думал не о походе, а о Вере, которая…

„Какой же я негодяй, – думал он, вспоминая разговор с девушкой перед походом. – Как я поговорил с ней? Сухо, колюче, пренебрежительно, как с какой-то прохожей, а не с любимой девушкой. И что в тот момент на меня нашло? Люблю ли я её? Да, люблю, больше жизни люблю. А она меня? Эдак же шибко любит, это точно. Я должен был поговорить с нею ласково, нежно… Я должен был утешить её, как-то обнадёжить, а я…“

Матвей был настолько погружён в горестные размышления и удручён ими, что не заметил, как к нему подъехал кондуровский атаман Минай Плетнёв.

– Об чём думаешь, Матвей? – поинтересовался Плетнёв. – Как сейчас нас встретят или о походе, предстоящем за Урал?

Услышав обращённый к себе вопрос, Матвей встрепенулся, увидел ехавшего рядом атамана и вздохнул.

– Думаю я не о том, как нас встретят, – сказал он. – Встретят нас хорошо, однозначно. А вот поход не сулит нам успеха. Всё попусту… Покатаемся по степи, отведём душу и в обрат поскачем.

– А может быть, объяснишь откель мысли эдакие в твоей голове? – заинтересовался Плетнёв. – Очень хочу твоё мнение выслухать и обмыслить.

– А что объяснять-то, – пожал плечами Матвей. – Ирек – враг матёрый, к тому же хитрый. И поход нам никакой пользы не принесёт. Мы приедем в аул, а там уже никого не будет.

– Ты эдак считаешь? – посмотрел на него с прищуром атаман.

Матвей ухмыльнулся.

– В прошлый раз, когда кайсаки сестру мою умыкнули, мы почти сразу спохватились и пустились в погоню за ними, – заговорил он, мрачнея от тягостных воспоминаний. – Нагнали мы их в тот самый час, когда они только-только с похищенными девушками Урал переплыли. Нам бы вслед за ними переплыть, да Трофим Никодимович засумлевался и не пустил нас на вражью сторону.

– И-и-и… для чего ты мне это говоришь? – вскинул брови атаман Плетнёв.

– А для того, что в прошлый раз мы запоздало перешли Урал, доскакали до аула, но в нём уже никого не было, – ответил Матвей. Кайсаков мы нашли, но одних только стариков, женщин и детей и то уже далеко в степи.

– Ты полагаешь, что и на этот раз нас ждёт то же самое? – нахмурился атаман.

– Да, будет эдак же, – ухмыльнулся Матвей. – Но на этот раз мы не только аула, но и ни одного киргизина поблизости с тем местом, где он был, тоже не отыщем.

– Полагаешь, что кайсаки уже знают про наш поход? – спросил атаман, легонько подстегнув плетью начавшего отставать коня.

– Я не только полагаю, я знаю, что это так, – хмыкнул Матвей. – Они знают про прошедший круг, про принятые на нём решения, особливо об том, что мы в поход на них идти собрались.

– И-и-и… откуда они могли про то проведать? – заинтересовался Плетнёв.

– Откуда-откуда, „от верблюда“, – вспомнив про Сабиржана, скривился Матвей. – Нашлась в посёлке нашем одна подлюга, которая передавала киргизам обо всём, что в Жёлтом происходило, да и во всей округе.

– Дык почто ты сразу обо всём не поведал? – вытаращил глаза атаман. – Тогда, быть может, мы и поход бы этот отменили.

Матвей пожал плечами.

– Вот потому и не поведал, – вздохнул он. – Покуда есть хоть маленькая надежда найти и ослободить мою сестру Тамару и мать Веры Зинаиду, в поход идти надо. А заодно и показать кайсакам, что мы не намерены боля терпеть набеги ихние. И ещё они увидеть должны, что мы сильнее их и боле не позволим к нам соваться.

Мимика на лице атамана Плетнёва изменилась в мгновение ока.

– Ты, Матвей, широко и глубоко мыслишь, – сказал он с уважением. – Уже, можно сказать, вполне до атамановой должности дотягиваешь.

– Дотягиваю не дотягиваю, не мне решать, а казакам нашим, – смущённый похвалой, отозвался Матвей. – А, по моему мнению, рано мне атаманствовать, нос не дорос. Сейчас Трофим Никодимович вполне на своём месте, а жизнь опосля покажет, кого выбирать, когда он должность с себя сложит и на отдых уйти соизволит…

* * *

Кудайберген сварил над очагом в котелке мясо и принёс его в крытую повозку Иреку.

– Залазь, вместе кушать будем, – пригласил его повелитель. – Обговорить есть чего и решение принять приемлемое.

– Наблюдатель прискакал, – сказал Кудайберген, опередив его вопрос. – Он сказал, что казаки в Алабайтал все съехались. Уже, наверное, через Урал на наш берег переправляются.

– Хорошо, сколько их? – сузил заинтересованно глаза Ирек. – Какое им удалось собрать войско, чтобы на нас в поход идти?

– Войско они собрали большое, очень большое, – ответил Кудайберген, доставая из котелка бараньи рёбра и выкладывая их на поднос. – Пять сотен, не меньше…

– Ого! – округлил глаза Ирек. – Знать, сильно меня казаки боятся, если собрали такую большую силу!

– Не только боятся, но и ненавидят, – поддакнул Кудайберген, разрезая мясо ножом на ломтики. – Но нам их бояться нечего. Наши старики, женщины и дети уже далеко, у наших соседей… Не знаю, решатся ли сунуться казаки на их земли?

– Нет, не сунутся, – покачал головой Ирек. – Помыкаются по степи, и всё на том.

– Пока они по степи нас искать будут, мы у Никольска Урал перейдём, – жуя мясо, сказал Кудайберген и посмотрел на Ирека. – Если ты не передумал, повелитель?

– Нет, я не передумал, – тоже обгрызая баранье рёбрышко, ответил Ирек. – Только мы не у Никольска переходить реку будем. Там казаки, которые в поход не пошли, нашего возможного нападения дожидаться будут. И пусть дожидаются, а мы другим путём на казачьи земли пойдём.

Выслушав его, Кудайберген пришёл в замешательство и даже перестал жевать мясо.

– Другим? Это каким? – спросил он.

– Тем, где нас не ждут, – отпив несколько глотков мясного бульона, ответил Ирек. – Там, по Уралу, выше Никольска, ещё поселения казачьи есть, которым мы давно уже не докучали. Вот между Ильинкой и Подгорным мы через Урал и перейдём. А там, по степи, пойдём прямиком на Жёлтый уже по землям казачьим.

– Тогда у нас на пути Кондуровка окажется, – задумался Кудайберген.

– Да, окажется, – согласился с ним Ирек, отправляя пальцами в рот ломтик мяса. – Но её мы незаметно обойдём. Нам Жёлтый спалить надо.

– А Никольск тоже не тронем? – поинтересовался с надеждой Кудайберген.

– Никольск мы тоже спалим, – ухмыльнулся Ирек. – Только на обратном пути. Так же внезапно, как и на Жёлтый, на Никольск нападём, подожжём со всех сторон и за Урал, обратно на наш берег вернёмся. Вот тогда казаки поймут, что с нами тягаться себе дороже, а не поймут…

Они не договорили. Послышался стук копыт, и ещё один наблюдатель осадил коня у повозки. Отложив еду, Кудайберген откинул полог.

– Говори, – крикнул он прискакавшему кайсаку.

– Казаки переправились через Урал, – сказал он. – Сейчас они мчатся по степи и, наверное, скоро здесь будут.

– Хорошо, – сказал Ирек, выходя из повозки и обводя взглядом обедающих кайсаков.

Его взгляд остановился на яме, и он позвал Кудайбергена.

– Почему ты ещё не закопал её? – спросил Ирек. – Почему ты не исполнил моего повеления?

– Прости, повелитель, замешкался, – смутился Кудайберген.

– А пленницы уже в ней? – морща лоб, поинтересовался Ирек. – Если скажешь нет, я сброшу тебя вниз и вместе с ними закопаю.

– Там они, обе, – ответил Кудайберген. – Может быть, их сначала умертвить, а потом закопать?

– Нет, закапывайте обеих живыми, – осклабился и сузил мстительно глаза Ирек. – Это моя воля! Это моё желание! А ты выполняй и не задавай вопросов. Сам знаешь, я не люблю повторять два раза свои приказы!

* * *

Как и следовало ожидать, собравшиеся у паромной переправы Алабайтала казаки встретили желтинцев и примкнувших к ним других казаков с распростёртыми объятиями. Встретились, пообнимались, те, кто не был знаком, познакомились, и, не откладывая предстоящих дел в долгий ящик, атаманы принялись обсуждать предстоящий поход на вражий берег. Каждый из атаманов высказал своё предложение, которые все остальные взяли для себя на заметку.

В конце взял слово атаман алабайтальцев Равиль Халитов.

– Нас вместе получается пять сотен, – сказал он. – А по имеющимся у нас сведениям, людей у Ирека чуть больше пяти десятков. Да мы их одними шапками закидаем!

– Чтобы их закидать шапками, кайсаков надо будет ещё найти, – не выдержав, возразил Матвей. – Да, их меньше нас во много раз и они не хуже нас это понимают. Я вот чего опасаюсь, братцы, а вдруг они, зная, что мы идём на них большим войском, как-то попытаются изгольнуться?

– Изгольнуться? Это как? – заинтересовались атаманы.

– А вот так, – поморщился Матвей. – Зная, что большое войско перешло на их берег, они отправят детей, женщин и стариков далеко в степь, а сами тайно переправятся на наш берег и по посёлкам нашим ударят.

– Кто ещё считает, что возможно такое? – обвёл взглядом лица атаманов Равиль Халитов.

Мало кто из присутствующих подняли руки.

– Так ведь мы не всех казаков в поход забрали, – не совсем уверенно возразил атаман гирьяльских казаков Пётр Дроздов. – Большинство дома остались и ко всему готовые.

– Дело говорит Пётр, – оживились другие атаманы. – У Ирека людей мало, и, ежели даже он ускользнёт от нас, всё одно на наши посёлки нападать не осмелится.

– На большие посёлки, могёт быть, и не осмелится, а на малые вполне, – пожал плечами Матвей. – Он же на Кондуровку осмелился напасть, а посёлок он немаленький. Кто там не был, у атамана поинтересуйтесь. Он вот, со мной рядом, походом нашим командует, Минаем Петровичем зовут.

Атаманы заговорили все разом. К ним присоединились и казаки. Над поляной у переправы завис такой гул, что трудно было разобрать, кто и о чём спорит.

Матвей, видя, что происходит, почувствовал себя виновным во всей возникшей неразберихе. И тогда он поднял вверх руку и, перекрикивая всех остальных, заговорил:

– Я только высказал своё мнение, браты! Но оно может быть неправильным! Мы собрались на кайсаков в поход, значит, не спорить надо, а реку переходить! Что мы делаем правильно, а что нет, уже скоро само собой всплывёт наружу! Но главной цели своим походом мы всё одно добьёмся! Киргизы уразумеют, что с нами тягаться себе дороже, и… надолго присмиреют!

Пока он говорил, казаки, слушая его, присмирели тоже. А когда он замолчал, послышались одобрительные выкрики.

– Эй, Матвей! – окружили его атаманы. – А может быть, мы назначим тебя походом верховодить?

– Нет, это вы уже промеж себя решайте, кому на время похода атаманить, – смущённо отказался Матвей. – Я больше горазд шашкой махать, а не войском верховодить.

Атаманы не стали настаивать. Посовещавшись, они выбрали руководить походом кондуровского атамана Миная Плетнёва, казаки одобрили выбор атаманов. Облечённый всеобщим доверием и властью, теперь уже походный атаман Минай Петрович отдал команду к началу похода.

* * *

Кайсаки закапывали яму старательно и усердно. Носить откуда-то из степи землю не было времени, и потому они копали рядом другую яму, а землю из неё перекидывали в первую.

Ирек сначала наблюдал за их работой, затем отвлёкся на разговор с Кудайбергеном, и они уединились в крытой повозке.

– Как закопают яму, сразу едем, – сказал Ирек, посмотрев на брата. – Ночь в лесу переночуем, а с утра дальше поскачем.

– Повозку с собой возьмём? – поинтересовался Кудайберген.

– Не хотелось бы, но придётся, – поморщился Ирек. – Ящики с факелами и с продуктами к сёдлам не прикрепишь.

– А Жёлтый как палить будем? – задал вопрос Кудайберген, который не давал ему покоя. – Посёлок большой, а нас мало.

– Нас хватит на то, чтобы сжечь его дотла, – осклабился Ирек. – Подъедем ночью, зажжём факелы и с четырёх сторон подпалим. Загорятся избы, и тушить их людей не хватит. А если ещё ветерок подует, то весь посёлок одним большим костром запылает на горе казакам, а нам на радость. Ну а сейчас…

Он откинул полог, увидел, что кайсаки закончили засыпать яму, и сошёл с повозки. Оценив проделанную работу, бий удовлетворённо вздохнул и распорядился:

– Лопаты унести подальше в степь и хорошо спрятать. Затем немного отдохнуть, перекусить, если кто хочет, а потом по коням и в поход. Провести в сёдлах нам много времени придётся, так что готовьтесь к длительному переходу…

* * *

Тамара была настолько измучена и ослаблена избиениями и издевательствами своего мучителя, что впала в состояние полного безразличия к происходящему. Предполагая, что её несут к месту казни, она восприняла это как неизбежное и даже не пыталась сопротивляться.

„Уж лучше так, чем жить в мучениях, – думала она. – Смерть придёт в любом своём обличье, меня заберёт, и… муки закончатся и всё исчезнет… Никогда бы не подумала раньше, что буду мечтать о смерти как об избавлении и совсем её не бояться…“

Ударившись о дно ямы, в которую сбросили её кайсаки, она почувствовала боль во всём теле, перехватило дыхание, но… сознания она не лишилась, хотя была в полушаге от этого. С трудом приподняв голову, Тамара осмотрелась. Она знала о существовании в ауле этой страшной ямы, в которой кайсаки держали узников, но самой бывать в ней не приходилось.

„Значит, сегодня меня не убьют, – подумала она с безразличием. – А жаль… уж лучше бы было умереть сегодня. Не хочу больше жить… совсем не хочу… И родилась я, видать, не для счастья, а горе мыкать. И ждать какого-то чуда я тоже не хочу. Незачем жить, когда на что-то хорошее совсем не осталось надежды…“

Так думала несчастная Тамара, лёжа на дне ямы, до тех пор, пока на нее сверху не стала сыпаться земля. Сначала ей показалось, что это ей чудится и она без сознания, но, когда сыпавшаяся сверху земля стала тяжелеть, засыпая её тело, девушка встряхнулась.

– Боже, – прошептала она испуганно, – супостаты хоронят меня заживо, засыпая землёй!

Более страшной смерти, чем та, которая к ней приближалась, Тамара даже представить себе не могла.

„Но почему Ирек так убивает меня? – вспыхнула в голове ужасная мысль. – Почему этот зверь сначала не убил меня, а решил закопать живой? Господи, за что он так люто меня ненавидит? Что я ему эдакого сделала?“

Откуда-то от стены послышался слабый протяжный стон. Несмотря на сыпавшуюся сверху землю, Тамара его услышала. С трудом выбравшись из-под наваленного на неё и с каждым мгновением увеличивающегося холмика, она переползла туда, откуда доносился стон. Наткнувшись на распростёртое тело, Тамара содрогнулась.

„Это же Зинаида! – обожгла голову очередная ужасающая мысль. – Зинаида Самойлова, мать Веры! Нас же с ней обеих похитили кайсаки и в аул свой проклятущий привезли…“

– Тётя Зина! Тётя Зина! – затормошила её Тамара. – Тётя Зина, ты меня слышишь? Очнись?

– А-а-а, – пробормотала женщина, и Тамара сразу же поняла, что она не в себе.

– Тётя Зина…

И вдруг… словно молния пронзила Тамару и в голове грянул гром. Вместе с этими явлениями в ней вдруг пробудилась жажда к жизни. Ноющее, жгучее, неутолимое желание выжить во что бы то ни стало перевернуло все внутренности, всколыхнуло мозг.

– Жить! Я должна выжить! – прошептала Тамара в исступлении. – Я должна! Должна! Должна!

И эти мысли придали ей сил, а в голове в одно мгновение возник план, что надо делать для своего спасения.

– Тётя Зина, вставай! – обратилась она к женщине, которая едва ли поняла обращённое к себе требование.

Она лишь открыла глаза и снова закрыла их.

– Тётя Зина, вставай! – повторила Тамара, пытаясь приподнять её, чтобы поставить на ноги.

А земля всё сыпалась и сыпалась сверху и уже доходила ей до пояса. Тело Зинаиды было уже засыпано, и лишь её голова виднелась на поверхности быстро растущей кучи.

Затратив неимоверные усилия, Тамаре всё же удалось поставить соседку на ноги и придавить её собой к стене, чтобы женщина не осела на ослабевших ногах.

Неожиданно в голове созрела мысль, что надо топтаться на месте.

„Земля будет уплотняться под ногами, и я, опираясь на неё, буду подниматься всё выше и выше, – лихорадочно думала она. – Иначе меня с головой засыпет, сдавит со всех сторон, я лишусь возможности двигаться, и тогда ужасная смерть поглотит меня. А я не хочу быть заживо похороненной… Не хочу! Не хочу! Не хочу!“

Земля всё сыпалась и сыпалась сверху, а Тамара с упорством топталась и топталась на месте, поднимаясь всё выше и выше, вытягивая с собой бессознательную Зинаиду Самойлову, пока не упёрлась головой в перекрытие над ямой.

23

Собранное казаками войско переменным аллюром двигалось через степь к аулу кайсаков. Казаки были готовы нанести неугомонным степнякам сокрушительный удар. Они ехали строем, посматривая по сторонам, зорко обозревая чужую, как им казалось, безлюдную территорию.

Полусотня жёлтинских казаков ехала в походной колонне первой. Матвей двигался в первом ряду. Возглавлял колонну кондуровский атаман Минай Плетнёв с суровым и непроницаемым лицом. Всем было ведомо, что он очень серьёзно относится к походу.

– Во дела, – услышал Матвей голос ехавшего сзади него молодого казака Василия Науменко, – вроде степь как степь, такая же, как на нашем берегу, а на деле… Я себя чувствую, будто по аду кромешному еду. И солнце какое-то другое, и трава какая-то не эдакая, как у нас…

– Э-э-эх, ты ещё настоящей вражеской земли не зрил, стригунок, – пробубнил за спиной голос его дяди Науменко Авдея. – А я вот повидал эдакой землицы на государевой службе. Там всё чужое – и земля, и вода, и воздух тоже. Там всё враждой и злобой лютой пропитано… Даже жратва безвкусная и цветы не пахнут.

– А я вот хоть и не в дальней загранице, а на земле кайсацкой, но чувствую себя, будто сам здесь, а душа там, дома, осталась, – проговорил вздыхая, молодой казак. – Там всё своё, родное, а здесь…

Дядька снова принялся что-то объяснять необстреленному племяннику, а Матвей, жмуря запорошенные пылью глаза и вглядываясь в мелькавшую впереди спину атамана Плетнёва, переключился на размышления, что их может ожидать впереди.

Ближе к вечеру, когда зной стал спадать, казаки оживились, послышались выкрики и плоские шутки. Голоса ломались, захлёстывали друг друга, и смысл выкрикиваемых слов разобрать было сложно. Но по тому, что по колонне стал пробегать хохот, можно было судить, что настроение в войске растёт, а не падает.

Атаман Плетнёв придержал коня, обернулся и взмахом руки позвал Матвея.

– Чую, в ауле мы уже никого не застанем, – сказал он, посмотрев на молодого казака. – Ты был прав, говоря об этом ещё перед походом.

– Я не был уверен в этом, а только предполагал, – поморщился Матвей. – Но-о-о… следовало ожидать, что эдак и будет.

– Тогда совет твой хочу послухать, как быть, ежели мы в пустой аул приедем?

Матвей пожал плечами.

– А какой тут совет можно дать, – сказал он. – Огромная она, степь кайсацкая… И искать в ней киргизов смысла нет. Невесть сколько дней по ней попусту кружить можно, их разыскивая. Но-о-о… я уже тебе раз обмолвился и повторить могу, что не напрасно мы здесь объявились. Кайсаки теперь надолго затаятся, уяснив, что больше спуску мы им не дадим!

– И всё одно меня это мало веселит, – задумчиво буркнул атаман. – Я на больший успех рассчитывал. Мыслил, трёпку киргизам показную по их заслугам устроить, а видишь, как получиться могёт… Запросто так, зазря на кайсацкую сторону смыкаемся.

– Аул уже скоро, – привстав на стременах, сказал Матвей. – Вот доедем, а там ясно станет, зазря мы в поход снарядились или не зазря.

Атаман вздохнул, кивнул, выпрямился на стременах, расправил грудь, набрал в неё побольше воздуха и что было сил крикнул:

– А ну, поддайте прыти, казаки! До аула уже рукой подать, а там зараз отдых и ужин!

– А девки нас там не ждут, атаман? – выкрикнул из колонны какой-то шутник.

– Какие у кайсаков девки, вы знаете, – отшутился атаман. – Кому невдомёк, напоминаю… кайсацкие красавицы всегда грязные и вонючие! Ежели сыщете таковых, могёте забавляться, возражать и перечить не стану.

* * *

Рано утром, как только на небосклоне засеребрилась полоска зари, возглавляемый Иреком отряд кайсаков выехал на берег Урала между посёлками Ильинка и Подгорный. Кони тяжело дышали, спотыкались, а бока подёрнулись мылом.

Бий поднятием руки остановил отряд.

– Прямо сейчас переправляться не будем, – сказал он, видя плачевное состояние животных. – Всем отдых и в первую очередь коням. Затем, когда они остынут, напоить и накормить их. – Он посмотрел на Кудайбергена: – А сейчас, пока отдыхают и готовят ужин, идём с тобой к берегу, осмотримся и выберем место для переправы. Следующим утром переправляться будем…

* * *

Дышать становилось трудно. Закопавшие яму кайсаки старательно её притоптали, чем затруднили и без того скудный доступ воздуха. Если Тамара, хоть и с трудом, но могла как-то дышать благодаря образовавшейся у её лица пустоте, то Зинаида Самойлова дышала с трудом, с хрипом. Ей явно не хватало воздуха.

„Что же делать? Что же делать? – спрашивала саму себя Тамара. – Выбраться отсюда самостоятельно я не могу, земля сдавила меня со всех сторон так плотно, что даже шевельнуть руками, тем более ногами нет возможности. Всё идёт к тому, что мы задохнёмся в этой могиле вместе с Зинаидой… Сначала она, а потом я… Может быть, наоборот, но от этого не легче. Господи, как страшно умирать, тем более заживо похороненной…“

Несмотря ни на что, желания умирать страшной смертью у девушки не было, но к этому всё шло. Острая нехватка воздуха чувствовалась всё ощутимее, а Зинаида Самойлова, к которой она была прижата всем телом, хрипела уже с надрывом. И вдруг…

* * *

Казаки прискакали в покинутый кайсаками аул, когда уже начало темнеть.

– Ну вот, мы и до вражьего логова добрались, – сказал уныло атаман Плетнёв, осматриваясь. – Только вот врагов я чего-то здесь не наблюдаю.

– А никто и не сумлевался, что эдак и будет, – сказал никольский казак Рафис Уряшев, возглавивший односельчан вместо решившего не принимать участия в походе атамана Вакиля Уразова.

– А почто ты за всех говоришь? – посмотрел на него Плетнёв. – Почто ты сейчас сомнения свои высказываешь?

– И не только сейчас, – нахмурился Уряшев. – Я ещё до начала похода эти соображения высказывал, только меня не слухали.

– А твой атаман сотник Уразов эдак же рассуждает? – спросил Матвей. – И почему он сам не приехал со своими казаками, а тебя вместо себя прислал?

– Ногу он повредил нечаянно, – вздохнул Уряшев. – На коня взбирается с трудом и то с чьей-то помощью. Вот ему бабай Насыр строго-настрого ехать не велел. И Вакиль меня за себя послал. Он ещё сказал, что скорее кайсаков в Никольском дождётся, чем вы за всё время похода их в степи бескрайней сыщете.

Плетнёв свёл к переносице брови и уже собирался наброситься с упрёками на казака, но Матвей вступился за Уряшева.

– Знаю я никольского атамана Вакиля Уразова, как самого себя знаю, – сказал он. – Достойный, правильный атаман, и грешить на него не следует. А раз в походе участвовать не стал, знать, были у него на то существенные причины. Сам не смог, за себя людей прислал, дык какие могут быть на него обиды?

– Ладно, не прав я, – поморщился атаман Плетнёв, признавая, что переборщил, и обратился к казакам: – Оглядеть тут всё вокруг. Лошадей накормите и напоите. Сами поешьте, выставляйте караул и все на отдых. С утреца поисками кайсаков займёмся!

Сойдя с сёдел, казаки разошлись вокруг с осмотром.

Плетнёв собрал всех атаманов на совет и ужин. Пригласил он и Матвея.

Тот передал коня казакам, вызвавшимся пасти лошадей в ночное время, и вдруг…

– Мать твою перемать, да чтоб тебя за ногу да об пол! – услышал он чьё-то ругательство со стороны. – Надо же, в яму угодил, чуть ноги не переломал! Да откель она здесь? Какого рожна и для какого ляду выкопана?..

* * *

Долго отдыхать кайсакам Ирек не позволил. Сначала он с Кудайбергеном обследовал берег, нашёл подходящее для переправы место, после чего собрал вокруг себя всё своё воинство и распорядился:

– Вязать плот будем, чтобы повозку на другой берег переправить. Чуть ниже, у поворота реки, много брёвен сухих половодьем нанесло. Вот из них плот арканами вязать все будете. Да делать всё быстро, чтоб к вечеру готов был.

Так и случилось. С половиной отряда Ирек переправился на другой берег, а вторая половина, которую возглавил Кудайберген, осталась у спущенного на воду плота. На него затолкали телегу, надёжно закрепили её и… перетащили через реку трос, связанный из нескольких вожжей. Один конец привязали к плоту, а второй закрепили за сёдла двух лошадей на другом берегу. И когда всё к переправе было готово, Кудайберген помахал рукой, давая знак, что можно начинать. Ирек его понял и…

По его приказу кайсаки подстегнули лошадей, и они потянули через реку плот, упираясь копытами в землю. Трос натянулся как струна, но вожжи выдержали. Подталкиваемый людьми Кудайбергена, он медленно отчалил от берега и, слегка отклоняемый течением вниз, медленно поплыл к противоположному берегу.

Благодаря слабому течению плот с повозкой благополучно перетянули через реку, после чего Кудайберген со второй половиной отряда переплыл через Урал.

– А теперь по сёдлам, – распорядился Ирек, довольный первым достигнутым успехом. – Если у нас всё складывается хорошо с самого начала, значит, Всевышний помогает нам. Уже скоро нас ждёт ещё больший успех, а казаки о своём походе крепко пожалеют!

* * *

Матвей подошёл к вырытой кайсаками яме и присел на её краю.

– Эй, кто там съярашился, отзовись! – крикнул он.

– Да я это, казак Василий Науменко, – отозвался молодой жёлтинский казак. – Сам не ведаю, как получилось. Вокруг тьма кромешная, а я вот отошёл по нужде малой и не заметил её.

– Щас я извлеку его оттуда, – подошёл к яме его дядя Авдей с арканом в руках. – Вот завсегда передо мной был, бедолага, а чуть в сторонку отошёл и враз в беду вляпался. Ежели бы не его отец, брат мой старший, ни за что не взял бы этого раздолбая в поход. А ну-ка…

– Обожди, пущай покуда ещё в яме посидит, – остановил его Матвей, беря за руку. – Будем считать, что он не зря туда провалился.

– Как это? – опешил казак. – Что, пущай до утра там отсиживается?

– Нет, только чуток ещё, – уточнил Матвей. – Мне тут мысль в голову пришла толковая. Сейчас я проверять её буду, а племянник твой мне подсобит.

– А делать-то чего? – выкрикнул из ямы юноша.

– Покуда сиди там и помалкивай, – ответил ему Матвей. – Чуток потерпи, и я найду тебе дело.

Он очень хорошо знал яму, в которой кайсаки некоторое время содержали его и Ивана Лоскутова. Но сейчас она завалена землёй, а вместо неё кайсаки выкопали рядом другую. Но зачем?

– Принеси лампу, – обратился он к Науменко Авдею. – Ничего не видно, а мне свет нужен.

Матвей тщательно обследовал заваленную землёй яму, которая совсем недавно была тюрьмой для узников кайсаков, и в задумчивости остановился. К нему подошли заинтригованные его действиями атаманы.

– Эй, Матвей, объясни, чего ищешь? – поинтересовался Плетнёв. – Может, тебе помочь в твоих поисках?

– Вот здесь была яма, – сказал Матвей, указывая на ее место. – В ней кайсаки содержали своих пленников. А сейчас этой ямы нет. Почему-то они её закопали.

– А рядом яму для чего выкопали? – спросил кто-то из атаманов.

– Кабы знать, – пожал плечами Матвей. – Похоже на то, что, закапывая первую яму, они перекидывали в неё землю из второй. А для чего они это делали, никак не пойму.

– А может, спрятали в первой яме чего-то? – предположил ещё кто-то из атаманов. – Чтобы не тащить что-то с собой, они взяли это добро и закопали.

– Поглядеть бы чего, – вздохнул заинтригованно ещё кто-то.

– Какого рожна сейчас увидим в темь эдакую, – сказал атаман Плетнёв. – Давайте утра дождёмся, а там видать будет.

– С наступлением утра другие дела появятся, – буркнул Матвей. – Я собираюсь прямо сейчас стенку продолбить между двумя ямами. Толщина её плёвая, в один локоть всего, не больше… Даже лопат не надо, можно шашками расковырять проём.

– Запретить тебе не могу, ковыряй, ежели хочешь, – пожал плечами атаман Плетнёв. – Кликни нас, ежели чего найдёшь. А ежели умаешься, тоже зови, так и быть, придём и подмогнём…

* * *

После короткой передышки, устроенной после переправы через реку, отряд кайсаков двинулся по заранее обдуманному маршруту. Во время скачки по степи Ирек то и дело прикрывал ладонью глаза, вглядываясь вдаль. Кудайберген скакал с ним рядом и тоже смотрел вперёд.

Скакавшие следом кайсаки изредка перекидывались друг с другом короткими фразами, и в глухих, тревожных голосах слышался ропот. Волнение всадников передалось даже лошадям, и они, похрапывая, стали спотыкаться, сбиваясь с хода. Из всего отряда лишь Ирек казался спокойным, а его лицо выглядело сурово и непроницаемо.

Кудайберген подстегнул плёткой начавшего отставать коня, приблизился к Иреку и крикнул:

– Повелитель, воины проголодались… Время уже за полдень, а мы не сделали ни одной остановки.

– Ничего, потерпят, – огрызнулся Ирек.

– Они могут потерпеть, а вот кони… Они уже выбились из сил, – крикнул Кудайберген. – Если их сейчас не напоить, не накормить и не дать время на отдых, то…

– Хорошо, выбираем место для отдыха, – нехотя согласился Ирек. – Только…

Он собрался ещё что-то сказать, но передумал, и фраза осталась невысказанной.

* * *

– У-у-ух, земля-то будто камень, – посетовал Науменко Василий. – Перед походом-то шашку наточил, бриться было можно… А эту вот землицу ковыряю с трудом.

– Ничего, – тоже орудуя шашкой, ковырял твёрдую степную землю Матвей, – кайсаки, хоть и лопатами, вон какую яму глубокую выкопали, а нам остаётся только маленько попотеть и расковырять эту стенку шашками.

На то, чтобы попотеть, пришлось затратить немало времени, и вот… шашка Матвея провалилась в стену по самую рукоятку.

– Во, ужо будто в песок речной влезла! – обрадовался Василий, лезвие шашки которого тоже прошло сквозь твёрдый пласт. – Теперь только ковыряй да ковыряй… Теперь комками землица отваливаться будет, только поспевай!

Работали усердно, как бы соревнуясь друг с другом. Молодой казак Науменко даже пыхтел от натуги, изо всех сил пытаясь опередить Матвея, но…

– Чёрт, что это? – задержав уже занесённую шашку на уровне лица, прошептал Матвей. – Что это за… Во что это я чуть не воткнул шашку?

– Где? – спросил Василий, тоже прекращая работу и беря в руку стоявшую на земле лампу. – А ну-ка…

Они глазам своим не поверили, увидев при тусклом свете спину, показавшуюся в выдолбленном проёме.

Науменко поднёс лампу ближе, а Матвей прикоснулся рукой к чьему-то телу, и… результат оказался совсем уж неожиданным. Спина вдруг дёрнулась, прогнулась, и… кто-то едва не вывалился под ноги казакам, но застрял в тесном проёме.

– А ну, подсоби! – вскричал вне себя Матвей, принимаясь осыпать шашкой края проёма. – Сдаётся мне, что мы сейчас на захоронение, устроенное кайсаками, наткнулись. Давай-ка подналяжем, Васька! Уж очень поглядеть хочется, кому тут киргизы устроили могилу.

Казаки осторожно расширили проём и так же осторожно извлекли из него тело. Его они уложили на дно ямы у своих ног и, поднеся ближе лампу, осветили лицо.

– Ух ты! Да это же Зинаида Самойлова?! – вскричал Матвей потрясённо, узнав лицо несостоявшейся тёщи. – Но почему она здесь, в яме погребённая? Неужели Ирек замучил её пытками до смерти и…

Он не договорил, так как из проёма выпало ещё одно тело. Стоявшие на коленях перед Зинаидой казаки развернулись, подхватили его и положили рядом. А когда осветили лицо выпавшей женщины, Матвей ужаснулся и задрожал.

– Тамара! Сестрёнка! – прошептал он осипшим голосом, шмыгнул носом и принялся осторожно дрожащими пальцами освобождать лицо сестры от налипшей земли.

24

Дождавшись в лесу наступления полночи, Ирек приказал кайсакам разобрать из ящика факелы, одновременно предупредив:

– Мы не за пленниками сюда приехали и не за добычей! Мы приехали сжечь дотла этот шайтанский посёлок и сразу же уйти в степь. Во время нападения можете убивать всех, кто на пути попадётся, но в избы и во дворы не врываться… В бой с теми, кто будет выбегать из своих горящих изб, не вступать.

До околицы Жёлтого доехали тихо никем не замеченными. Зажгли по два факела, пришпорили коней и… рассыпались по улицам спящего посёлка, поджигая без разбора камышовые крыши изб.

В посёлке началась паника. Большинство жителей выбегали из объятых пламенем изб и метались по дворам в полной растерянности. Кто-то пытался спасать свои горящие избы, заливая их из вёдер водой, но… огнём за считаные минуты было объято больше половины посёлка и бороться с таким пожаром было не под силу.

– Все, все из избы вон! – закричал Пантелей Исаевич, хватая ружьё, патронташ, со стены сдёргивая шашку и спеша на улицу. – Севостьян, зять, девку Веру не позабудьте!

Выстрелом из ружья он уложил кайсака, бросившего факел на крышу его избы и не успевшего выехать со двора на улицу. Перезарядив ружьё, старый казак распахнул двери сараев, отвязал лошадей, коров, освободил от цепи собаку. Вторым выстрелом он уложил ещё одного кайсака, видимо, вернувшегося за соплеменником.

Со всех концов горящего посёлка тоже послышались выстрелы, но… по всей видимости, запоздалые. Сделав дело, кайсаки покинули горящий посёлок и умчались в степь, отлично понимая, что погони за ними не будет.

Севостьян Елисеев вынес из горящей избы Веру и стал бестолково озираться по сторонам, не зная, что делать.

К нему, тяжело дыша, подошёл Пантелей Исаевич.

– Клади девку в телегу, – сказал он. – Сам тоже где-нибудь притулись.

– Эй, ты чего, Исаевич, ополоумел, что ль? – вскричал возмущённо Севостьян. – У тебя вон изба горит, а ты посиделки устраиваешь.

– А что я сделаю, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ты погляди вон вокруг… Почитай весь посёлок огнём объят. Помогать тушить спешить не к кому, и, стало быть, ко мне никто не поспешит. Так что остаётся?

– Как что? – воскликнул Севостьян и, посмотрев на пылавшую избу, сник. – Хотя… хотя ничего уже не спасти, хоть расстарайся…

– Вот и я об этом же, – снова вздохнул Пантелей Исаевич. – Слава Хосподу, что сами покуда целы, а всё остальное… – Он махнул рукой и шмыгнул носом. – Как ни пыжься, гибнущего добра уже никому не спасти, хоть тресни.

– А дальше как жить теперь собираешься, Исаевич? – изумился Севостьян.

– Как все будут, так и мы, – ответил Пантелей Исаевич. – В сарай или в баню поселимся, ежели их огонь обойдёт. А сгорят, дык на дворе шалаш поставим и в него поселимся.

– Нет, негоже эдак, – помотал головой Севостьян. – Мы вас с Настей к себе в Кондуровку заберём. Мест хватит, потеснимся.

– Ну уж нет, – помотал головой Пантелей Исаевич. – Я никуда со своего двора не съеду.

– Так сейчас… сейчас что делать собираешься? – снова возмутился Севостьян. – Сиднем сидеть и томиться, как щи в чугунке, среди углей в печке?

– Дык не сиди, а подсоби кому-нибудь, коли не терпится, – буркнул дрожащим голосом Пантелей Исаевич. – Сейчас твоя помощь всем нужна, токо вот тебя на всех не хватит.

Над посёлком послышались запоздалые звуки набата, но они звучали неизвестно для кого. Люди и без его звона знали, какая ужасная беда пришла в их гибнущий посёлок, видя собственными глазами, как гибнут птица, скот и превращаются в тлен домашние хозяйства.

* * *

Ирек не принимал участия в нападении на спящий посёлок. Он ограничился ожиданием своих „опричников“ за околицей, сидя у повозки на коне. С сосредоточенным лицом бий наблюдал, как загораются одна за другой избы казаков, чувствуя, как с каждым следующим пожаром полыхают внутри радость, восхищение и растёт гордость за содеянное. Удовлетворение и восторг распирали его грудь. Ирек считал себя величайшим стратегом, выигравшим большое сражение, и вершителем судеб. Ему было наплевать на жертвы, которые были неизбежны как среди кайсаков, так и тем более среди казаков. Главная цель достигнута – Жёлтого больше нет. Важно другое: никто из соплеменников не решался так наказать заклятых врагов, называющихся казаками, а он решился и смог! А что последует за этим, его сейчас не волновало. Сейчас он думал о другом. В эти минуты восторга бий обдумывал, как внезапно напасть попутно на Никольск и тоже спалить этот давно уже раздражавший его посёлок. Ну, а затем…

„А затем я явлюсь на свою землю победителем, – думал он. – И заставлю уважать себя всех соседей, которых я уже переплюнул своим дерзким и удачным походом на врагов!“

Первым прискакал с несколькими всадниками Кудайберген. Он осадил коня в нескольких шагах от Ирека, затем спрыгнул с седла и, встав на одно колено, доложил:

– Жёлтый в огне, повелитель! Всё получилось так, как вы и предвидели. К утру от посёлка останутся лишь зола и дымящиеся руины, больше ничего.

– Хорошо, я доволен, – кивнул Ирек. – Сейчас съедутся все наши воины, и возвращаемся за Урал, через Никольск.

– Повелитель, а может быть, Никольск на этот раз объедем? – предложил Кудайберген. – Воины измотаны, кони тоже… Всем сейчас большой отдых нужен.

– Чего-о-о? – привстал в стременах Ирек. – О каком ещё отдыхе ты мелешь? Отдыхать в дороге будем, во время переезда через степь. Пока казаки в смятении и горюют по своим сгоревшим избам, они не смогут броситься за нами в погоню! А Никольск… Те, кто там остался, сейчас не ожидают нашего приезда. Так вот, пока никто не знает об уничтожении Жёлтого и все чувствуют себя спокойно, мы спалим Никольск и за Урал уйдём.

* * *

Казаки, позабыв обо всём, кроме караульной службы и выпаса лошадей, собрались толпой вокруг Матвея и братьев Самойловых, пытавшихся привести в чувство Тамару и Зинаиду. Казаков было много, столько же было даваемых ими советов, но не помогал ни один из них. И так до утра. Тамара дышала более-менее ровно, и было понятно, что она хоть и в беспамятстве, но жива. А вот Зинаида…

Она то начинала дышать очень тяжело, с хрипом и надрывом, а то дыхание её замедлялось, затем делалось неслышным и доходило до того, что исчезало совсем. Только суетящиеся рядом сыновья начинали рыдать, оплакивать мать, Зинаида, будто спохватившись, снова начинала дышать всё так же тяжело, надрывно и с хрипом.

– И что же делать? – перешёптывались атаманы и казаки. – До утра дотянут ли?

На этот вопрос никто не мог дать вразумительного ответа.

– Никольск отсель ближе всего, – заговорил казак Уряшев. – А там проживает бабай Насыр. Ежели отвезти к нему страдалиц прямо сейчас, ещё живыми, он выходит обеих.

– Тогда надо везти, больше ничего не остаётся, – вздохнул атаман Плетнёв. – Не будем же мы рядышком сидеть и ждать, когда их обеих Хосподь приберёт.

– Так и надо поступить, прав Минай Петрович, – поддержал его мнение атаман алабайтальцев Равиль Халитов. – Нам надо с утра начинать степь чесать и кайсаков из неё вычёсывать, а тут…

Он посмотрел на лежавших с закрытыми глазами Тамару и Зинаиду, пожал плечами и развёл руками.

– А пущай желтинцы своей полусотней прямо сейчас в Никольск едут! – предложил негромким выкриком кто-то из атаманов. – С нас не убудет. У нас и так войско большущее и без их участия управимся.

– А что, все эдак мыслят – и атаманы, и казаки? – обвёл войско долгим взглядом атаман Плетнёв. – Голосовать есть надобность?

Общим одобрительным гулом казаки дали понять, что все согласны с его мнением, и он посмотрел на стоявшего с угрюмым лицом Матвея.

– Слыхал мнение наше всеобщее?

– Да, слыхал, – кивнул тот.

– Тогда собирайтесь и скачите в Никольск, ежели тебе всё понятно, – вздохнул Плетнёв. – Нас и без вас шибко много, а вам до Никольска ещё без передряг доехать надо и женщин довезти. Кайсаки, они ведь какие хитрющие… Могут и в лесу затаиться, покуда мы их здесь, по степи, ищем-рыщем.

– Мы тоже с желтинцами в Никольск хотим матушку сопровождать, – подошли к атаману братья Самойловы. – Отпусти, Минай Петрович, Христом Богом умоляем.

– Поезжайте, – дозволил Плетнёв. – Я и сам собирался предложить вам ехать с ними.

Коня одного из братьев впрягли в телегу, он сам устроился на передке, взял в руки вожжи, и вдруг… Тамара открыла глаза.

– П-пить, – прошептала она, водя глазами туда-сюда. – Ради Христа, дайте мне водицы.

– Сейчас… сейчас, сестрёнка! – всполошился Матвей, склоняясь над ней. – Сейчас чайком сладеньким тебя напоим…

Кто-то из казаков подал кружку с тёплым чаем, а ещё кто-то положил в неё кусочек сахара.

– Вот попей, сестрица, – сказал Матвей, поднося к её пересохшим, растрескавшимся губам кружку. – Зараз полегчает, слово моё верное…

Осторожно, мелкими глоточками Тамара отпила немного чая, затем глубоко вздохнула и закрыла глаза. Матвей снова склонился над ней.

– Скажи, сестрица, за что Ирек убил вас, а потом похоронил? – задыхаясь от душившего его волнения, спросил Матвей. – Он что, не ведал, что закапывают вас живыми?

Зависла длительная пауза. Тамара набиралась сил, чтобы ответить на его вопрос, а казаки, стоявшие вокруг плотной толпой, замерли, дожидаясь ответа.

– Он нас не убивал, а только мучил и истязал, – тяжело дыша, шептала Тамара. – Ирек нас намеренно живыми закопал из-за того, что он всех вас люто ненавидит… – Она перевела дыхание и продолжила: – А ещё он какую-то ловушку для вас готовит… Какую, я не расслышала, но…

Силы оставили её, глаза закрылись, и Тамара провалилась в беспамятство, так и не закончив фразы.

– Казаки, сестра моя сказала, что её и Самойлову Зинаиду этот демон Ирек живыми приказал в яму закопать! – срывающимся от ярости голосом объявил казакам Матвей. – А ещё она начала, но не досказала…

Он замолчал и сам не смог досказать той фразы, которую услышал от сестры. Над поляной возник такой яростный ор, что Матвей махнул рукой сидевшим в сёдлах жёлтинским казакам и как только смог громко крикнул:

– Едем!

* * *

Расположившись лагерем у речки, кайсаки перекусили, накормили и напоили коней. Затем они продолжили свой путь через степь в направлении посёлка Никольский. Наступило тёплое летнее утро. Свежий воздух бил в лицо, легко дышалось, и отдохнувшие сытые кони легко мчались вперёд, без подшпориваний и понуканий. Но вскоре, когда начал разгораться день, кони стали уставать, потеть и сбиваться с ровного хода.

Всадники, изнемогая от жары и от волнений, вызванных ожиданием предстоящего столкновения с никольскими казаками, тоже начали потеть и смахивать пот с увлажнявшихся от выделений лиц. Рукава промокли и прилипали к рукам. Промокли от пота и тела, к которым, создавая неудобство, стала прилипать одежда.

До дороги, ведущей от Орска на Оренбург и пролегающей мимо Никольска, оставалось рукой подать, но Ирек вдруг потянул за уздечку и остановил коня.

– Отдыхнем до вечера, – объявил он, сходя на землю в небольшой рощице, через которую протекал родник. – Всем поесть, напоить лошадей и подготовиться к бою. Действуем, как и в Жёлтом, зажигаем у околицы факелы и мчимся через посёлок, поджигая все избы, попадающиеся на пути.

– Повелитель, в Жёлтом мы оставили семь воинов, – осторожно напомнил Кудайберген. – Наше нападение на Никольск может оказаться менее успешным, а потери более значительными.

– О каких потерях ты говоришь? – возмутился Ирек. – Мужчина – это воин! И жизнь его зависит от успехов в битвах! А если воин это воин, он обязан уметь защитить себя и противостоять врагу! У нас сейчас удобный случай нанести значительный урон нашим врагам и спалить ещё один вражеский посёлок, и я, не задумываясь, воспользуюсь им.

Видя, что повелитель начинает злиться, Кудайберген был вынужден промолчать и с тяжёлым сердцем согласиться с его мнением.

* * *

В эту ночь поселковый атаман Алтунин задержался в своей канцелярии. От ушедших в поход на кайсацкий берег казаков не было никаких вестей, и он очень переживал за них. Не желая идти домой, он остался сидеть в кабинете и дожидаться, когда домочадцы улягутся спать. Но и здесь ему не сиделось.

Атаман вышел, немного постоял на крыльце, сходил в карцер, проверил бдительность стороживших Сабиржана Бакиева охранников, и… не возжелав разговаривать с этим мерзавцем, снова вернулся в кабинет.

Пожар начался поздно ночью, когда атаман задремал, сидя в полной темноте за столом. Открыв глаза, он увидел отблески огня, отразившиеся в окнах, и, не понимая, что происходит, выбежал на улицу. Крутя головой, Алтунин сначала увидел возгорания в дальнем углу посёлка, в ногайцах, где проживали большей частью выходцы из Ногайской степи. И почти в тот же миг пожар вспыхнул в другом, противоположном конце посёлка. А затем, пока атаман протирал кулаками вытаращенные глаза, огонь бушевал уже в центре Жёлтого, превращаясь в смерч невероятной силы и упорства.

Люди выбегали из пылающих изб кто в чём. Полусонные, освещаемые отблесками пламени, они метались из стороны в сторону, ничего не понимая и не зная, где искать укрытия. И началась суматоха. Потерявшие волю, а с ней возможность отдавать отчёт своим действиям, превратившиеся в обезумевшее стадо желтинцы с малыми детьми на руках побежали в ту сторону посёлка, откуда на них двигалась подгоняемая ветром стена огня.

– Казаки, бабы, в сторону яра бегите! – закричал Трофим Никодимович, пытаясь докричаться до мечущихся людей и указать им путь, где следовало искать спасение, так как пожар ещё не добрался до южной окраины.

Но обезумевшая толпа бушевала, орала и металась по пылающей улице. И вдруг люди шарахнулись куда-то в клубы дыма и наступила тишина, только было слышно, как гудит со всех сторон огонь. Пожар разрастался, пламя огня перекидывалось с одной избы на другую, отовсюду слышались оглушительный треск, свист, завывания.

Скрываемые густой дымовой завесой люди появились вновь. Натолкнувшись на стену бушующего огня, они хлынули обратно и метнулись в другую, противоположную сторону, сметая друг друга, перепрыгивая через упавших и растерявшихся.

Почувствовав слабость в ногах и головокружение, атаман присел на ступеньки крыльца пока ещё не тронутой пожаром канцелярии и, задыхаясь от едкого дыма, обхватил руками ничего не соображающую голову.

– Конец… конец всему, конец света… – простонал он. – Откель, уж не с небес ли свалилась на нас напасть такая? За что карает нас Хосподь? За что, Хосподи?!

* * *

Пожар в посёлке не застал Хакима врасплох, но ужаснул его своей нелепостью.

– Ты совсем сошёл с ума, Ирек! – прошептал он, стоя у палатки и с тревогой наблюдая, как вспыхивают одна за другой избы казаков.

Поняв, что напавшие кайсаки собираются спалить весь посёлок, он стал спешно собираться к отъезду из Жёлтого. В то время, когда узбек побросал в повозку всё самое необходимое и стал впрягать в неё занервничавшую лошадь, у базарной площади появились несколько кайсаков с факелами в руках. Один из них, видимо, заметив его, подскакал ближе и, вздыбив коня, крикнул:

– Сворачивайся и убирайся отсюда, пока не поздно! Ещё чуть промедлишь и сгоришь вместе с казаками!

В предупреждавшем его кайсаке Хаким сразу же узнал Кудайбергена и тут же крикнул:

– Зачем вы всё это проделываете? Вы что, с ума сошли?

– Если кто и сошёл с ума, то это не я, а Ирек! – выкрикнул в ответ Кудайберген. – Если не сгоришь, то в сторону Никольска поезжай. Мы отсюда прямо туда помчимся!

Пришпорив коня, взмахнув рукой с зажатым в ней факелом, он поскакал в ту сторону посёлка, в которой ещё не горели избы, а Хаким продолжил спешно готовить свой „экипаж“ к отъезду.

Усевшись в повозку, он взял в руки вожжи, подстегнул лошадь и поехал к выходу с базарной площади в тот момент, когда стали загораться избы вокруг центра посёлка. Он ясно понимал, что через короткий промежуток времени в центре образуется самое пекло пожара, и он, если даже не загорится, то просто запечётся живьём.

На улицах людей уже не было: оставив горящие избы, они убежали на окраины посёлка. Те, кто задержался у своих объятых огнём жилищ, оказались в огненном капкане.

Огонь надвигался стеной со всех сторон. Он шёл кольцом от окраин к центру посёлка, поглощая избы и надворные постройки. Ему было где разгуляться. Стены изб разваливались, крыши проваливались. Жар от огня был невыносимым, и, казалось, из огненной западни уже никому не выбраться. Но стоять на месте и дожидаться жуткой смерти тоже не было выходом.

Так думал Хаким, вращая головой и решая, в какую сторону ему пробиваться, пытаясь вырваться из огненного кольца. Прорываться по центральной улице хоть вперёд, хоть назад было равносильно самоубийству. Сплошной огонь бушевал с обеих сторон и неумолимо приближался к центру.

Хаким с трудом удерживал храпящую от страха лошадь. И вдруг… он увидел поселкового атамана, который шёл по улице сам не зная куда. Понимал он или не понимал, куда несут его ноги, но… они несли его к пока ещё не объятой огнём часовне.

Открылась дверь, и на крыльцо выбежал батюшка.

– Трофим Никодимович! Трофим Никодимович, сюда! – закричал он, призывно махая рукой.

Ничего не соображая и едва ли слыша его, атаман продолжил путь в неизвестность, даже не взглянув в сторону батюшки. Но уже вскоре его ноги подкосились, и он упал, уткнувшись в землю лицом.

„Нет, я не хочу жариться в этом аду, – подумал с озлоблением Хаким. – Я приехал сюда не умирать, а выполнять волю повелителя. А пожар… Я выберусь из этого пекла… А не смогу… Нет-нет, я смогу… Я обязательно отсюда выберусь!“

Увидев проулок, в котором пожар бушевал пока ещё не так сильно, Хаким двинулся в его направлении, потянув за собой пытавшуюся вырваться, бесившуюся от страха лошадь.

25

Небольшая роща, в которой укрылся отряд кайсаков для отдыха перед нападением на Никольск, находилась рядом с посёлком. Проезжая по дороге из Орска в Оренбург или в обратном направлении, едва ли можно было бы подумать, что здесь может укрыться отряд всадников, устроив в ней удобную засаду.

Разъезд из трёх всадников, проезжая мимо рощи, не удостоил её даже мимолётным взглядом. О том, что в ней укрылись кайсаки, казаки даже не подозревали. Враг, если бы он вдруг и появился, то только со стороны Урала, переправившись через реку. Вот там, на берегу реки никольцы и ожидали возможное вторжение кайсаков, но только не со стороны степи, на своей территории. И потому казачий разъезд с беспечностью ехал по дороге, проезжая мимо рощи и не обращая на неё внимания. Так бы они и проехали мимо, если бы…

– Ну и жара, – посетовал молодой казак Ильдар Хусаинов и потряс пустой фляжкой. – И вода закончилась, а у меня всё внутри пересохло.

– А ты терпи, – буркнул пожилой казак, Ханиф Сафиуллин, млея от жары. – Ужо вечер скоро и нас сменят, а там…

– Фу, а ведь правда пить страсть как охота, – потряс пустой фляжкой старший патруля Мансур Нигматуллин. – Придётся в посёлок завернуть, к колодцу, чтобы фляжки заполнить.

– А если атаман прознает, что мы от объезда чуток отклонились? – засомневался Сафиуллин. – Как он нас отблагодарит за усердие, как считаешь?

– Считаю, что разнесёт по первое число, – вздохнул Сафиуллин. – Для него служба – это наипервейшее дело, а всё остальное…

Он махнул рукой, посмотрел в сторону, и… увидев рощицу, широко улыбнулся.

– Эй, а чего бошки ломать, браты? – сказал он. – Вон роща рядом, а в ней родник. А водица в нём студёная. Может, завернём туда, как мыслите? Вдоволь напьёмся, фляжки наполним, да и тела увлажним водицей студёной?

– Нет, эдак не пойдёт, – помотал головой Нигматуллин. – За водой вон Ильдарку пошлём. Он фляжки из родника наполнит. А тела свои потные вечером в баньке помоем. Я своей супруге наказал истопить её к моему возвращению из дозора.

Он и Сафиуллин передали молодому казаку свои фляжки, и он поскакал к рощице за водой. Маясь от жары, казаки лениво наблюдали, как юноша подъехал к роще, и вдруг… Он резко развернул коня и, разгоняя его плёткой, во всю прыть помчался обратно.

– Чего это с ним? – встревожился Нигматуллин. – Чего это Ильдарка выкрутасничает?

– Сам не пойму, – отозвался не менее встревоженный Сафиуллин. – Чего он там узрил? Чего эдак спужало его?

Появление из рощи отряда кайсаков дало ответ на все их вопросы и сомнения. А когда Ильдар Хусаинов, взмахнув руками, вылетел из седла, Сафиуллин и Нигматуллин скинули с плеч ружья и, не целясь, навскидку, выстрелили в сторону быстро приближавшихся к дороге кайсаков.

* * *

Кайсаки, укрывшись в роще, тоже заметили казачий разъезд, ехавший по дороге. Об остановившихся напротив всадниках незамедлительно доложили Иреку.

– Что-то мне не нравится их остановка, повелитель, – сказал Кудайберген, вместе с ним наблюдая за казаками. – Не пойму, они просто так стоят или что-то почуяли?

– Сам не пойму, – огрызнулся Ирек, наблюдая за патрульными. – Ступай и распорядись, чтобы все наши воины приготовились… Мы должны быть готовы выступить в любую минуту.

Ирек, весь в напряжении, долго наблюдал за казаками из кустов. Встретиться с казачьим разъездом не входило в его замыслы, а быть ими обнаруженными тем более. Казаки, заметив его отряд, сразу же поднимут тревогу и лишат его преимущества внезапности перед нападением на Никольск. И тогда никольские казаки быстро организуются и дадут отпор, а это никак не устраивало Ирека. Все его планы сразу порушатся, и… будет лучше сразу, без боя, уйти на другой берег. Но так поступить он не мог. Нелепая случайность могла больно ударить по его самолюбию и поставить перед выбором – нападать или тихо уходить. Но Ирек не собирался делать выбор. Он был полон решимости сжечь Никольск и не собирался отступать от задуманного.

Подошёл Кудайберген.

– Воины готовы и ждут вашего приказа, – сказал он, тоже глядя в сторону стоявших на дороге казаков. – Что делать скажешь, повелитель?

– Быть наготове и ждать моего приказа, – сказал Ирек, даже не взглянув на него. – Этот казачий разъезд сводит на нет всё мною задуманное. Пусть воины разберут оставшиеся факелы и будут готовы к немедленному нападению на посёлок.

Кудайберген отошёл к ожидавшим воли повелителя кайсакам, а Ирек… Он даже пригнулся, увидев, как один из казаков, за которыми он наблюдал очень внимательно, вдруг пришпорил коня и поскакал в направлении рощи.

„Ну вот, случилось то, что не должно было, – подумал Ирек, с раздражением сжимая зубы. – Если он подскачет к роще, то нам ничего не останется, как…“

Казак подскакал к роще и, заметив притаившихся в ней кайсаков, стал спешно разворачивать коня.

– Догнать и убить его! – скомандовал Ирек, вскакивая в седло своего коня. – Убить и тех двоих, кто на дороге! Не дать им возможности вперёд нас доскакать до посёлка и… немедленно приступить к поджогу этого шайтанова поселения!

* * *

Выстрелив одновременно, Ханиф Сафиуллин и Мансур Нигматуллин увидели, что только один кайсак выпал из седла. Но перезаряжать ружья времени не было. Встав перед выбором геройски погибнуть или скакать в посёлок, чтобы немедленно объявить тревогу, они, не договариваясь, пришпорили коней.

Весь путь до околицы посёлка преследуемые кайсаками казаки то и дело оборачивались. Бешеный галоп, которым они мчались, не помогал оторваться от преследователей. Кайсаки буквально наступали им на пятки. Но неожиданно, когда они ворвались на окраину посёлка, преследователи вдруг придержали коней и стали вытаскивать из-за спин прикреплённые ремнями факелы.

* * *

Атаман никольских казаков Вакиль Уразов сидел в своём дворе за столом под навесом и пил чай. Он старался вести себя спокойно, чтобы не расстраивать жену и детей.

Как в самом Никольске, так и вокруг всё выглядело спокойно и ничего не вызывало опасений. Кайсаки не появлялись, и об участниках похода за Урал тоже не было никаких вестей. Атаман не сомневался, что сам поход проходит благополучно, собранное войско в поисках кайсаков прочёсывает степь, но… что кайсаков не найдут, Вакиль Уразов тоже не сомневался.

„Не найдут так не найдут, – думал он о походе и об его участниках. – Зато жути наведут на распоясавшихся кайсаков. Совсем они не успокоятся, даже уповать на это не стоит, но хотя бы присмиреют на чуток и то ладно…“

Атаман посмотрел на распухшую ногу и сокрушённо вздохнул.

„Надо же, как подвела меня нога, – подумал он. – И в поход не поехал, и по двору еле передвигаюсь. Бабай Насыр сказал, что ещё долго она донимать меня болями будет. Хвала Всевышнему, что хотя бы кость цела, а вот растяжение… Ничего не поделаешь, придётся терпеть и ждать, когда бабай её вылечит…“

Несмотря на неудобства, вызванные неожиданной „хворью“, деятельный Вакиль отнюдь не устранился от управления посёлком. Он продолжал оставаться на своём посту, обзаведясь двумя помощниками. Самой тяжёлой обязанностью для молодых казаков было помочь ему сесть в седло и сойти с него. Всё остальное он делал сам, как можно дальше оставаясь верхом на коне.

Забот у Вакиля как у поселкового атамана всегда хватало. А в эти дни, как ему казалось, даже прибавилось. Он по нескольку раз на дню объезжал посёлок, наведывался на речной берег, где выставил пятерых казаков наблюдать за кайсацкой стороной, и всякий раз, хотя всё было благополучно, ему казалось, что чего-то он недоделал, недоглядел, а с души так и не сползала теребившая его смутная, ничем не объяснимая тревога.

„Ну что меня так гложет? – думал атаман, допивая чай и отставляя бокал. – Всю голову изломал, но никак не пойму причину тревоги! Может быть, совесть мучает за то, что сам в поход не поехал? Что теперь про меня другие атаманы думают? Кто-то поверит, что я ногу повредил, а кто-то… Много людей недоверчивых, которые ни во что не поверят, покуда собственными глазами на увидят. А я…“

Прозвучавшие с окраины посёлка, со стороны дороги на город два выстрела в одно мгновение отвлекли его внимание. Позабыв о больной ноге, Вакиль вскочил из-за стола, и тут же боль напомнила о себе. Кривясь и закусив нижнюю губу, он с трудом, сильно хромая, пошагал к крыльцу. Увидев выбежавшую из избы жену, он остановился.

– Агдалия! – крикнул он. – Быстро вынеси мне ружьё, патронташ и саблю!

Кивнув и не задавая вопросов, супруга вернулась в избу, и в это же мгновение во дворе появились помощники атамана.

– Коня мне ведите, братцы! – крикнул Вакиль. – Сами тоже в сёдла полезайте. Нутром чую, что кайсаки к нам в гости пожаловали. Поспешим встречать их, как они того заслуживают!

* * *

Полусотня жёлтинских казаков ехала по степи обычным строем, по три всадника. Телега, везшая Тамару и Зинаиду Самойлову, ехала впереди строя, а Матвей скакал впереди нее, но изредка разворачивал коня и скакал рядом, поглядывая на сестру.

Казаки ехали молча, всматриваясь в окружающую их со всех сторон степь, но кайсаков видно не было. Напряжение нарастало.

Во второй половине дня отряд подъехал к реке и остановился на берегу.

– Здесь переправляться будем, – сказал Матвей, всматриваясь в сторону другого берега.

– А как же с мамой и Тамарой быть? – поинтересовались братья Самойловы. – Как мы их едва живых за Урал переправлять будем?

– На рыбачьих лодках, – ответил Матвей. – Больше никак, телеги по воде не плавают.

– А где же лодки взять? – тоже вглядываясь в сторону другого берега, засомневались братья. – Ни одной не видно.

– Должны быть, – сказал Матвей, хмуря лоб. Он тоже не видел ни одной лодки. – На этом месте никольские казаки частенько рыбной ловлей занимаются. Мне доподлинно известно место сие.

Он повернул голову, посмотрел на спешившихся казаков и покачал головой.

– Эй, браты, а чего вы расслабились? – спросил он. – Нам на другой берег переправляться надо, там и передохнём.

– А разве в нас дело? – загудели казаки. – Кони вон с ночи по степи скакали не пившими и не жравшими. Вон в мыле все… Им никак не можно прямо сейчас разгорячёнными в водицу студёную входить без нужды крайней. Мало ли чего.

– Хорошо, будь по-вашему, чуток отдохнём, – был вынужден согласиться Матвей. – Но кони пусть под сёдлами остаются. Как только остынут, так сразу на берег другой. Сами в Никольске отдыхать будем и трапезничать.

Отыскав глазами молодого казака Василия Науменко, Матвей подозвал его.

– Чего звал, Матвей Пантелеевич? – спросил Василий, приближаясь.

– Ты плаваешь хорошо? – ошарашил его своим вопросом Матвей.

Василий пожал плечами.

– Ня знай, – сказал он. – Нашу Сакмару без потуг переплываю.

– А Урал переплыть смогёшь? – ещё больше озадачил его Матвей.

– Смогу, надо полагать, – ответил юноша. – А что Урал? Эдакая же река, как и Сакмара… Ну-у-у… разве чуток поширше.

– Тогда раздевайся и на тот берег поплывёшь, – распорядился Матвей. – Покуда мы здесь задерживаемся, ты там лодки рыбачьи поищешь… Ежели найдёшь, то садись в неё и сюда греби.

– Это чтоб женщин переправить? – догадавшись, просветлел лицом Василий.

– Именно так, – кивнул Матвей. – Справишься?

– Справится, – ответил вместо молодого казака его дядя Авдей. – Я с ним тоже поплыву. Васька парень расторопный и шебутной. А я, чтоб он в какую беду не вляпался, приглядывать за ним должон.

– Что ж, плывите оба, – вздохнул Матвей. – Прежде чем мы все переправляться начнём, я должен знать доподлинно, найдёте ли вы там лодки…

* * *

Как только один из казаков из остановившегося на дороге патруля поскакал к роще, Ирек, скрипнув зубами, выругался. Он понял, что его расчёты на внезапность нападения на Никольск не оправдались. Оставалось только одно – немедленно атаковать посёлок и, пока казаки очухаются, успеть поджечь хотя бы крайние избы, не углубляясь в центр.

Сразив стрелой успевшего подскакать к роще казака, Ирек, раздражённым выкриком отдал приказ к атаке.

– На дороге остановка, поджигаем факелы и мчимся к посёлку, – отдал он следующее распоряжение приблизившемуся к нему на полном скаку Кудайбергену. – В посёлок не углубляться! Поджигаем крайние избы и мчимся к Уралу!

– А может, сразу к Уралу? – прокричал Кудайберген. – Казаки в Никольске уже услышали выстрелы. Они быстро соберутся и встретят нас ураганом пуль.

Выехав на дорогу, Ирек осадил коня и глянул на своё изрядно поредевшее за время противостояния с казаками войско. По-хорошему в сложившейся ситуации было бы лучше отменить нападение на Никольск и уходить к реке, чтобы сохранить тех, кто пока ещё остался, но… Как всегда, его природное упрямство взяло верх над благоразумием, и тогда…

– Поджигайте факелы и нападайте на Никольск! – крикнул он, исподлобья глядя на пасмурные лица кайсаков. – Повторяю, поджигаем только крайние избы и уходим! А теперь вперёд, во имя Аллаха!

* * *

Атаман Вакиль Уразов, пустив коня в галоп, мчался по поселковой улице, здоровой ногой пришпоривая коня. Он спешил на окраину, с которой один за другим звучали ружейные выстрелы. Зазвучал набат, и его монотонное звучание ещё больше подгоняло Вакиля.

– Успеть бы… успеть бы… – твердил себе под нос одну и ту же фразу атаман и очень сожалел, что у коня нет крыльев, чтобы он не скакал к месту нападения кайсаков, а летел.

Казаки, проживавшие на окраине посёлка, вдоль большой дороги, оказались настолько бдительными и предусмотрительными, что ожидали возможное нападение кайсаков и днём, и ночью. Очень хорошо помня недавнее вторжение степняков в Никольск и не желая повторения наглого „приезда“ „непрошеных гостей“ в свой посёлок, они всё время пребывали настороже и были готовы в любой момент вступить с ними в схватку.

И настороженность никольцев не оказалась чрезмерной и принесла свои плоды. Как только кайсаки зажгли факелы и двинулись к поселковой окраине, они тут же были встречены выстрелами из ружей. Сначала из сёдел выпали два воина, потом ещё два, и… уже восемь кайсаков погибло, не успев даже подъехать к казачьим избам.

Ирек был вне себя. Его замыслы прямо на глазах превращались в прах. На его глазах атака на посёлок превращалась в бойню, в которой гибли отнюдь не казаки, а его люди, кайсаки. Казаки вели огонь отовсюду. Прицельно, метко они выбивали из сёдел вражеских всадников, тут же перезаряжали ружья и продолжали вести по ним стрельбу. А когда появился верхом на коне сам атаман посёлка с двумя или тремя десятками конных казаков, Ирек окончательно уяснил, что его план, касающийся поджога ненавистного посёлка, окончательно провален. Тогда он подозвал Кудайбергена и передал ему приказ для всех оставшихся в живых воинов бросать факелы и пробиваться к речному берегу.

26

Жёлтинские казаки, услышав хлопки выстрелов со стороны Никольска, насторожились и прислушались.

– Дядя, там что, стреляют или мне послышалось? – обернулся и спросил уже стоявший по колени в реке Василий Науменко.

– А чёрт его знает, – ответил ему Авдей, уже зашедший по щиколотку в реку. – Пушки, они гремят пошибче, их пальбу ни с чем не спутаешь, а вот ружья…

– Все в сёдла! – скомандовал Матвей, сам взбираясь в седло. – За реку ма-а-арш! Чую, никольцам требуется наша подмога!

Казакам дважды отдавать команду не потребовалось. Они дружно вскочили в сёдла и…

– Братья Самойловы, а также дядя и племянник Науменко остаётесь с женщинами, – распорядился Матвей. – Покуда мы переправляемся и подсобляем никольцам лупить кайсаков, вы ломаете бошки, как переправить на другой берег женщин. Ежели до нашей победы управитесь, будете молодцы, а не управитесь, мы возвернёмся и подсобим.

Он махнул рукой, казаки подъехали к кромке воды, как вдруг…

* * *

Атаман Уразов был немало удивлён, когда увидел, что кайсаки, побросав горящие факелы, во всю прыть пустились наутёк.

„И это после того, как они малым числом нагло заявились к нам в посёлок со своими требованиями? – недоумевал атаман, преследуя мчавшихся к Уралу во всю прыть, на какую были способны их кони, кайсаков. – А ведь их число ещё немалое. Мы всего лишь застрелили их с десяток или чуть больше, а они… Неужели они так испугались нас?“

Кайсаков трудно было догнать. Их отдохнувшие в рощице кони, к тому же ещё пришпориваемые седоками, мчались как ветер. Но и разгорячённые погоней казаки наступали им на пятки. Казалось, ещё немного, ещё чуть-чуть и кайсаки остановят коней, развернутся, выхватят сабли и…

Но надежды атамана на предстоящую схватку со степняками не оправдались. Спасая свои жизни, паникующие кайсаки думали только об одном, как доскакать целыми до реки, с ходу, без остановок переправиться через неё, и… оказавшись на своём берегу, избежать уничтожения. Ирек и остатки разгромленного его войска были уверены, что казаки не будут переправляться вслед за ними на другой берег и даже не войдут в воду, но…

Расстояние между кайсаками и преследовавшими их казаками неумолимо сокращалось. Стрелять в спины врагов казаки не могли, стволы их ружей были разряжены, и при бешеном темпе скачки снова зарядить их было невозможно. Оставалось только настигнуть кайсаков и порубить их, но…

Домчавшись до берега Урала, степняки с ходу вошли в реку и стали спешно переправляться на другой берег. Разгорячённые казаки ринулись к воде следом за ними, но Вакиль, неожиданно для всех, взмахом руки остановил их. Казаки окружили его, и послышались возмущённые выкрики.

– Спрашиваете, почему я остановил вас? – ухмыльнулся атаман. – А потому, чтобы спасти жизни ваши. Если бы мы их сейчас, здесь, на нашем берегу настигли и в схватку вступили бы с ними, то я ни за что не стал бы останавливать вас, так как бой был бы на равных! А так…

Он сделал паузу, вздохнул и закончил:

– Кайсаки первыми переправятся через Урал и выйдут на берег. А там они развернутся и нападут на нас, не дав выйти из реки. А вы подумайте, как будете себя чувствовать, когда под ногами лошадей вода и проваливаются в песок их копыта? У кайсаков будет большое преимущество перед вами, и хоть мы их и постреляли немного, но, чтобы дать нам отпор, их числа ещё достаточно.

– Так что же делать, Вакиль? – выслушав его, приуныли казаки.

– А ничего, – ответил им атаман. – Они уже нами наказаны. Едва ноги унесли те, кто в живых остались. И пускай они сейчас молятся Аллаху, чтобы не попасться на глаза нашему казачьему войску, которое их сейчас по степи ищет. А найдут их казаки…

Чего-то увидев, он привстал в стременах, во все глаза всматриваясь в противоположный берег. Заинтригованные казаки, тоже вытаращив глаза стали смотреть на кайсачий берег, на котором…

– Во, даже помолиться не успели шайтаны и попросить у Всевышнего сниспослать им спасение, – хмыкнул атаман, видя жёлтинских казаков, выезжавших на берег из леса. – Видать, Всевышний совсем отвернулся от Ирека и не позволил спастись на своём берегу как ему самому, так и его собакам. Не знаю, как вы, браты, но я считаю, что сейчас их изрубят в куски… Теперь преимущество не на их стороне, а на стороне тех казаков, которые сейчас из леса на берег выезжают.

* * *

Увидев кайсаков, на полном скаку въезжавших в реку, жёлтинские казаки по приказу Матвея быстро вернулись в прибрежный лес, где не так давно прятались возглавляемые Иреком степняки, приезжавшие отвлекать внимание никольских казаков, и затаились.

– Ну что, может, выедем к ним навстречу? – перешёптывались казаки. – Не позволим супостатам ступить на свою землю.

– Я вам выеду, торопыги, – прикрикнул на них Матвей. – Поставили меня над собой на время похода, вот и слухайте, что приказывать буду.

В ответ молчание. Казаки не стали с ним спорить, почувствовав атаманский дух, исходящий от молодого Чернобровина.

– А я так скажу, браты, – продолжил Матвей. – Никольские казаки в нашей подмоге покуда не нуждаются, сами зрите. Они загнали кайсаков в реку, а мы их здесь всех зараз и встретим. Пущай на берег из воды выползают, а там поглядим, что с ними делать. Зарядите ружья, у кого не заряжены, и ждите команды моей. Что повелю, то и делать будете!

И снова на его слова не последовало ни единой едкой реплики, и молчание казаков Матвей воспринял как одобрение своим действиям. И ещё понял он, что пользуется не только доверием, но и уважением земляков, многие из которых его старше, а это многого стоило.

Переплыв реку и обратив внимание, что преследователи остались на своём берегу и даже не помочили в реке копыта своих лошадей, кайсаки почувствовали себя спокойнее и увереннее. Сойдя из сёдел, они начали разуваться, выливать из сапог воду и вдруг…

* * *

– Вперёд! – крикнул Матвей, и казаки с ружьями наизготовку выехали из леса.

Не ожидавшие их появления, кайсаки замерли. Видя в их руках огнестрельное оружие и решительные лица, степняки, в ожидании смерти, упали на колени и опустили головы.

– Не стрелять! – приказал казакам Матвей и обратился к кайсакам: – Если вы прямо сейчас бросите оружие, мы будем считать, что вы сдаётесь, и оставим вас живыми. Ну а если предпочитаете подохнуть, так подыхайте, врагов нам не жалко!

Кайсаки медлили, и невозможно было угадать, поняли ли они обращение атамана, говорившего на русском языке, или предпочитали умереть при оружии как воины.

– Что-то непонятно мне, однако, они что, все хотят подохнуть? – услышал Матвей прозвучавший из-за спины удивлённый голос. – А что? Давайте исполним их пожелания и одним залпом всех зараз положим!

– Нет, негоже эдак! – крикнул Матвей, не оборачиваясь, и, обращаясь к кайсакам, снова крикнул: – Так вы сдаётесь или нет, черти раскосые?

– В бой! – закричал Ирек с перекошенным яростью лицом. – Если мы не одолеем казаков, то все здесь поляжем!

Свою команду он прокричал на киргизском языке, и большинство казаков не поняли смысла выкрикиваемых им фраз. Но кайсаки хорошо поняли его приказ, и в одно мгновение вскочили в сёдла. Выхватывая из ножен сабли, они двинулись на казаков.

Ирек тоже попытался вскочить в седло, но его конь, чего-то испугавшись, шарахнулся в сторону, и он упал на песок. Матвей решил не пользоваться своим преимуществом и одним выстрелом застрелить своего злейшего врага. Он отбросил ружьё, выхватил из ножен саблю и, пришпорив коня, поспешил к встававшему на ноги кайсаку.

Глядя на него, казаки тоже посчитали для себя зазорным стрелять в степняков, вооружённых саблями. Последовав примеру своего атамана, они тоже отбросили ружья, выхватили шашки и пришпорили коней.

Так как численность кайсаков и казаков была приблизительно равной, на речном берегу завязался равный сабельный бой.

Подскакав к Иреку, Матвей спрыгнул с коня и встал перед ним, готовясь ринуться в атаку.

– Ну вот, сейчас мы и поквитаемся друг с другом, – прорычал скалясь Ирек. – Как жаль, что я не натянул на твою башку раньше, когда ты был в моих руках, верблюжью шапочку, шири! Ты давно бы уже был моим безмозглым псом, а не размахивал бы сейчас передо мной своей шашечкой!

– Знать, не судьба мне было стать твоим безмозглым рабом, собака! – огрызнулся Матвей. – А сейчас ты расплатишься своей башкой за всё зло, которое причинил мне и моей семье! А твою башку я отвезу в Жёлтый и покажу людям! Пусть полюбуются и порадуются, глядя на неё!

– Ха, а радоваться там поди уже некому! – осклабился Ирек. – Я сжёг Жёлтый, пока вы меня по степи разыскивали!

– Что-о-о?! – вскричал поражённый его словами Матвей, а Ирек тут же воспользовался его замешательством.

Лезвие его сабли описало дугу слева направо, а потом в обратную сторону. Матвей едва успел отпрянуть, потому и уцелел.

– Зря ты сейчас не застрелил меня, раб! – вскричал Ирек, сделав короткую паузу. – Хотя мог… А теперь честность твоя тебе же боком и вылезет! Это не ты мою, а я отрублю твою башку бесшабашную!

Лезвие его сабли снова пронеслось слева направо, уже над голово, успевшего присесть Матвея, и он понял, что враг, с саблей которого он скрестил свою шашку, очень опытный боец. Малейшая оплошность – и Ирек изрубит его на куски.

Предводитель кайсаков наступал, и клинок его сабли свистел то перед лицом, то над головой Матвея. Он отступал сначала на шаг, потом на два. Затем, выбрав момент, он сделал выпад вперёд и воткнул клинок в левое плечо немного зазевавшегося кайсака. Но и Ирек нанёс молниеносный рубящий удар слева направо, лишь слегка поцарапав горло Матвея, но не разрубив его.

Осмыслив, что едва остался жив и с головой на плечах, Матвей стал действовать ещё более осторожно и точнее рассчитывать атаки. К тому же обильно вытекающая кровь из раненого плеча ослабила Ирека. На его лице выступил пот, и он стал дышать всё тяжелее и тяжелее.

– Ну что, пора на заклание, баран киргизский! – закричал Матвей, поддразнивая выбивающегося из сил противника, и честолюбивый Ирек снова ринулся в атаку.

Сберегая силы, Матвей, изматывая истекающего кровью и на глазах слабеющего противника, ловко уклонялся и увиливал от размашистых, но уже бесполезных взмахов кайсака. Когда клинок сабли Ирека снова пронёсся мимо, Матвей прыгнул вперёд и воткнул клинок в его правое плечо. Руки Ирека опустились. Матвей замахнулся шашкой для последнего, завершающего удара и вдруг…

Кудайберген во время боя с казаками заметил, что повелителю приходится туго, уклонился от боя, и поспешил к нему на выручку. Подстегнув коня, он направил его прямо на Матвея и сбил его с ног грудью животного.

– Повелитель, садись и уезжай! – закричал Кудайберген, отдавая коня Иреку. – А я…

Он замахнулся саблей, желая зарубить вскакивавшего с земли Матвея, но… Чернобровин успел увернуться и отразить удар. Пока Ирек взбирался на коня, Кудайберген ещё дважды пытался зарубить Матвея, но… В тот момент, когда повелитель, едва держась в седле, пришпорил коня и поскакал в сторону леса, казак, с которым Кудайберген не завершил схватку и поспешил на помощь к Иреку, сам подъехал к нему и сильным ударом разрубил шашкой его голову на две половины до самых плеч.

Переведя дух, Матвей осмотрелся. Кайсаки, кто уцелел после жёсткой рубки, пытались скрыться, но казаки быстро останавливали их сабельными ударами. А вот Ирек…

„Ему, похоже, удалось вырваться и уйти, – подумал Матвей с досадой, поднимая с земли своё ружьё, патронташ и ища глазами своего коня. – Ну, ничего, я знаю, в какую сторону ты поскачешь…“

Отыскав коня, стоящего в стороне от боя у кромки воды, он вскочил в седло, пришпорил и помчался в ту сторону, в которой скрылся Ирек.

* * *

Весть о пожаре в Жёлтом в ту же ночь разнеслась по ближайшим посёлкам. Зарево от охваченного огнём посёлка было видно в Кондуровке, в Черноречке, в Новогафарово и Шишме.

Прорвавшиеся сквозь огонь, бегущие из Жёлтого люди собрались на берегу реки Сакмары и сквозь рыдания пересказывали друг другу подробности катастрофы. Кто-то рассказал о страшной гибели на плацу атамана Алтунина. Весть о том, что он принял мученическую смерть в огне, угнетающе подействовала на и без того переживавших страшное горе людей. А ещё рассказывали очевидцы уверенно и подробно о гибели того или иного жителя Жёлтого.

Пантелей Исаевич Чернобровин полулежал на земле, упорно всматриваясь в сторону горящего посёлка.

– Вот и всё… теперь мы всего лишённые голодранцы. Ни кола, ни двора, ни лошади, ни скотины, – беспрестанно повторял он, тяжело вздыхая.

– Ничего, Исаевич, ещё отстроишься, – успокаивал его, сидя рядом, Севостьян. – Покуда у нас в Кондуровке поживёте, а уж потом… я всю свою родню соберу немалую, и всё тебе здесь заново отстроим.

Пантелей Исаевич посмотрел на него тупым, злым взглядом.

– Я же тебе уже втолковывал, что из Жёлтого ни ногой, – сказал он. – В шалаше, в палатке, в погребе жить буду, но со своего двора никуда!

– Хотишь жить в погребе, так живи, упрямец чёртов! – вдруг строго проговорил осуждающе Севостьян. – Это других людей понять можно… Тех, у кого не только ни кола, ни двора не осталось, а у кого ещё и притулиться теперь негде.

Вера, чтобы как-то отвлечь старика от горестных мыслей о беде, которая так неожиданно свалилась на них, попросила:

– Не надрывай себя, дядя Пантелей, – и, переведя взгляд на Севостьяна, сказала: – У всех сейчас одна беда, общая…

Хотя она хотела казаться бодрой, но таковой не выглядела.

Прошёл час, два… засеребрился рассвет, наступало утро, которое не несло с собой ничего радостного. Люди стали разговорчивее. Говорили разное, но всё это было тревожное, страшное.

К Чернобровину подошёл пожилой казак Сидор Андреев. Всегда ухоженный, аккуратный, сейчас Андреев поразил Пантелея Исаевича своим видом: растрепанный, борода всклочена, фуражка небрежно нахлобучена, штаны смяты и прожжённые в нескольких местах, в руке клюка.

„Наверное, я не лучше выгляжу, – подумал он. – Да и чёрт с ним… Сейчас на кого ни глянь, так…“

– Как ты? – спросил Андреев, присаживаясь с ним рядом. – Вижу, жив, а это главное.

– Чего тебе, Сидор? – посмотрел на него Пантелей Исаевич. – Своей беды мало, пришёл ещё моей взаймы попросить? Дела мои, как и твои, как и всех погорельцев, чернее сажи. А тебя и я рад тоже живым наблюдать.

– Надо о людях позаботиться, – чуток прокашлявшись, заговорил Андреев. – Атамана теперь у нас нет, царствие ему небесное. Мы же с тобой в совете старейшин состоим, вот и должны…

– Чего? Чего я должен? – вспылил Пантелей Исаевич. – Я голодранец, как и ты, наверное… Чего с меня взять? Чего мы кому-то должны и чем обязаны?

Андреев проигнорировал его возмущение и продолжил:

– Руководить кому-то надо… Люди без ничего остались. Нам бы покумекать, как их накормить, Исаевич.

– Послухай, уважаемый, – встрял в разговор Севостьян. – Ты только погляди, хворый Пантелей Исаевич. Сердце его донимает, щемит и давит. Ты уж лучше сам займись тем, чего задумал, а помощники найдутся, только кликни.

– Что ж, я только осведомиться хотел, – вздохнул Андреев. – Посёлок вон догорает, и ничего уже не спасти, а жить-то надо…

Пантелей Исаевич присел и закрыл лицо ладонями. Он плакал. Плакал он молча и шептал:

– О Хосподи, Хосподи… Не уберёг ты нас сердешных, знать, на то воля твоя, нам неведомая… Подсоби-ка нам, Владыка, из беды лютой выкрутиться… Избавь всех нас от горя и страданий…

– Всё, хватит причитать, Исаевич, – тихо, но строго одёрнул убитого горем старика Севостьян. – Ты оставайся-ка покуда здесь, с Верой и Кадриёй, а я пойду Сидору подсоблять. Гляжу, ходит вон он среди погорельцев как неприкаянный и не могёт найти себе помощников.

– А можа, к избе моей сходим, а? – с надеждой в голосе спросил Пантелей Исаевич. – Может, хоть сараюшки там уцелели, Сева? Идём глянем, а?

– Нет, ничего там не уцелело, – вздохнул сочувственно зять. – Вон каким жаром от посёлка веет. То, что не сгорело зараз, теперь вон дымит и тлеет. Никак сейчас не войти на пожарище, хоть задавись, Исаевич.

– Что ж, тогда ступай, подсобляй Сидору, коли собрался, – всхлипнул Пантелей Исаевич. – А я…

Он взял из рук Кадрии протянутый ею бокал с лекарственной настойкой, залпом её выпил, закрыл лицо руками, и по его затрясшимся плечам сразу же стало понятно, что он снова погрузился в пучину свалившегося на него страшного горя.

27

Ирек хорошо знал степь и так же хорошо ориентировался на её бескрайних просторах, переходящих местами в небольшие пролески. Но и увязавшийся за ним казак не хуже его знал степь и так же хорошо ориентировался на её просторах. Чтобы оторваться от погони, Иреку приходилось прибегать к всяческим ухищрениям, но ему не удавалось избавиться от преследователя, и расстояние между ним и казаком неумолимо сокращалось.

Конь Кудайбергена под ним, чувствуя на себе чужака, а не хозяина, бежал беспокойно, озирался по сторонам, то ослабляя, то натягивая поводья, к чему-то прислушивался, чутко навостряя уши и всхрапывая. И участок степи, по которой он скакал, казался неподвижным и молчаливо-настороженным. Но это не пугало Ирека. Он знал, что на его берегу Урала на десятки вёрст нет ни одного поселения. И ещё он знал одно местечко в пролегающем через степь большом овраге, где его никто не найдёт. Оставалось только доехать до спасительного оврага…

С каждой верстой всё больше давали о себе знать колотые ранения шашкой казака в плечи. От большой потери крови кружилась голова, плохо слушались руки, и… его сознание жгла одна мысль: доехать бы до оврага и затеряться в нём. Всё его тело было напряжено, каждый мускул и нерв натянуты. Когда конь, всё шарахаясь от чего-то, начинал взбрыкивать и храпеть, ему с трудом удавалось удержаться в седле и успокоить животное.

Чем дальше Ирек углублялся в степь, тем конь, видимо, начиная привыкать к седоку, вёл себя спокойнее. Пугливые шараханья из стороны в сторону понемногу прекратились.

Вскоре конь стал уставать, а до спасительного оврага было ещё вёрст двадцать, если не больше. Ирек остановился, привстал в стременах, осмотрелся и прислушался. Погони не было видно и тем более слышно. И вдруг…

Что-то вжикнуло где-то рядом, затем, вдалеке, где-то сзади, послышался приглушённый хлопок – бух! Через короткий промежуток времени снова вжик и бух. И ещё раз, тоже после короткого промежутка времени – вжик и бух.

„По мне стреляют! – озлобленно подумал Ирек. – Палят откуда-то издалека… Ну ничего… Жаль, что ответить нечем, а то…“

Он подстегнул коня и помчался в степь, стараясь как можно дальше отдалиться от преследователя и больше не становиться для него мишенью.

* * *

Конь устал и сбавил ход. Увлечённый погоней Матвей даже не думал о том, что его Кайсак хоть и молодой, выносливый конь, но и он может устать от длительной, бешеной, изнурительной скачки по степи.

Казак запоздало помчался в погоню за улизнувшим от его сабельного удара кайсаком и клял себя, что своевременно не зарубил его.

„Надо же, я упустил этого супостата, – думал он с отчаянием. – Этот аспид, как он мне сам признался, со своими собаками спалили Жёлтый! А может быть, он сказал это так, чтобы разозлить меня? А для чего, я и так был зол!“

Конь устал ещё больше. Он стал всё чаще спотыкаться, на губах показалась пена, и… Матвей понял, что если не даст ему передышки, то вскоре Кайсак падёт. Матвей отпустил ему поводья, склонился над лукой седла и погладил коня по взмыленной и горячей шее.

– Как же так, друг мой верный, – заговорил он. – Ты же знаешь, что нам нельзя упустить этого негодяя! Он же сжёг Жёлтый и не должен уйти от возмездия!

Конь всхрапнул, будто поняв его, но ходу не прибавил. Наоборот, он перешёл с рыси на шаг и побрёл с опущенной головой, как старая, доживавшая свой век кляча.

„А конь у Ирека хороший, – подумал с досадой Матвей. – Может быть, он тоже, как и мой Кайсак, рожденный от одной лошади? Уже полдня пытаюсь догнать супостата, а никак не получается. Мой Кайсак летит как ветер, но и… Если мой конь устал, выходит, и его тоже? И что, не бегом же мне бежать по степи за Иреком? Мой Кайсак отдохнёт и его конь тоже. Так что же получается, этот изверг уйдёт от меня, если я как-то не остановлю его?“

Остановившись у степного ручейка, Матвей дал коню возможность попить водицы, а сам… Всмотревшись вдаль, он увидел, что, как и он, ненавистный кайсак не едет, а стоит на месте. И тогда он скинул с плеча ружьё…

* * *

Ирек, отрываясь от преследователя, проскакал ещё около версты, и вдруг… конь внезапно сбился с ноги, стал сокращать бег, начал трясти и подбрасывать его в седле так, как за всё время бешеной скачки не тряс его и не подбрасывал. Придя в бешенство, Ирек с силой хлестнул его плетью, но… конь лишь задрожал и остановился.

Крепко выругавшись, он сошёл с седла и поморщился от резкой боли в раненых плечах, в глазах потемнело. С минуту он стоял с закрытыми глазами, дожидаясь, когда утихнет боль, затем облизал пересохшие губы и осмотрел коня, который, потряхивая головой, судорожно скалил зубы.

Ирек снова выругался, обнаружив кровоточащую рану на правой половине крупа животного. О том, что он сможет продолжить свой путь верхом, нечего было и думать. Идти пешком было далеко, да и стрелявший в него преследователь быстро его догонит, если не отказался от преследования. Поддавшись панике, Ирек покрутил туда-сюда головой и вдруг…

Он увидел телегу, ехавшую через степь по бездорожью в нескольких десятках шагов от него. Лошадь бежала не спеша. Видимо, управлявший ею возница никуда не торопился и ехал по степи, сокращая дорогу. Сразу же сообразив, что надо делать, Ирек поспешил ему наперерез. Возница потянул за вожжи и остановил лошадь, когда он, с саблей в руке, встал у него на пути.

– А-а-а… э-э-э… – привстал в телеге старик, явно не ожидавший увидеть человека на своём пути. – Я это, э-э-э… Я это, домой еду, могу подвезти, куда укажешь…

– Мне лошадь твоя нужна, а на ней я сам, куда мне надо, доеду, – сказал Ирек полным угрозы голосом. – Слазь с телеги, выпрягай её, да поторопись…

– Дык как же это? – оправившись от неожиданности, возмутился старик. – Это моя лошадь, а ты на своей поди сюды приехал, кайсак?

Ирек указал саблей на прилёгшего на землю, выбившегося из сил, раненого коня Кудайбергена.

– Вон она, забирай, – сказал он. – А мне свою выпрягай, если жизнь дорога. У меня мало времени тебя упрашивать.

С понурым видом старик сошёл с телеги и стал выпрягать лошадь. Он знал, что с кайсаками шутки плохи, и решил выполнить его требование.

Морщась от боли в плечах, Ирек наблюдал, как старик выпрягает из телеги лошадь и делает это не спеша, как будто тянет время. Тогда он посмотрел в сторону, откуда приехал сам, и… увидев приближающегося казака, занервничал.

– А ну, отойди, – сказал он, выхватил из руки старика уздечку и не без труда стал взбираться на его лошадь.

Раненые плечи ослабили руки, но он, кряхтя и чертыхаясь, взобрался на неё. То, что лошадь без седла, его не заботило. Он с детства ездил на неоседланных лошадях. Пришпорив отобранную лошадь каблуками и подстегнув камчой, Ирек с места в галоп продолжил свою скачку, спасаясь от настырного преследователя.

* * *

Видя, что Кайсак отдышался и немного восстановил силы, Матвей незамедлительно вскочил в седло. И с конём вдруг случилось неожиданное. Будто чувствуя вину перед хозяином за вынужденную остановку, Кайсак как бы обрадовался седоку у себя на спине и помчался в ту сторону, в которую направил его Матвей, потянув за уздечку.

За несколько минут Матвей домчался до стоявшей в степи телеги и осадил коня перед плачущим сидевшим на ней стариком. Увидев остановившегося перед ним всадника, старик перестал проливать слёзы и со страхом посмотрел на Матвея.

– Ты кто, казак? – спросил он, размазывая кулаками по лицу слёзы.

– Почему спрашиваешь? – ухмыльнулся Матвей. – Разве я на кайсака похож?

– Нет, не похож, – вздохнул старик. – Кайсак только что здесь был… Отобрал у меня лошадку, вскочил на неё и был таков. А я вот теперь…

Он жалобно всхлипнул и развёл руками.

– А на того коня, который под седлом на взгорке лежит, ты глядел? – спросил Матвей.

– Да, но только отсель, от телеги, – всхлипнул несчастный старик. – Мне и отсель видно, что раненый он и никудышный. Я же не могу его в телегу запрячь и везти воз.

– Да, сейчас не могёшь, – вздохнул Матвей. – А животина хорошая. Я за ним уже больше полдня скачу и угнаться не могу. Раз ты своего коня лишился, поразмышляй, как этого домой доставить и вылечить… Ему цены не будет, ежели на ноги поставить смогёшь и рану его вылечить.

– Дык на чём я его домой доставлю? – зарыдал старик. – Не на себе же потащу?

– Сам кумекай как, – сердито буркнул Матвей. – Тебе решать, как быть, с конём или безлошадным остаться. А мне укажи, в каком направлении ограбивший тебя кайсак поскакал. Я что-то отсюда его совсем не вижу.

Старик пожал плечами.

– Да кто его знает, – сказал он и махнул рукой в восточную сторону. – Туда, кажись… Я ведь сам здесь, на кайсацкой стороне впервой… Ездил вон верблюжонка прикупить, да аула ихнего не нашёл. Вот домой, в Алабайтал возвращаюсь, да заблудился в местности незнакомой, а тут…

– Ладно, прощай, старик, – заторопился Матвей. – Я с тобой тут долго рассусоливаю. Кого увижу, попрошу тебе помочь, а сейчас…

Он легонько пришпорил коня каблуками сапог и поскакал в ту сторону, в которую указал ему несчастный старик, а тот… Старик проводил его долгим взглядом и присел возле коня Кудайбергена, ощупывая и осматривая его рану.

* * *

Шавкат Гумеров привёз племянницу к своему брату в Шишму уже поздно вечером.

В посёлке было тихо, а на душе прохладно, и эта тишина удивила Нуйруз. Она давно уже не была здесь, и ей показалось, что за время её отсутствия посёлок сжался, уменьшился в размерах, а избы сделались маленькими и сонными, будто игрушечными.

Когда они остановились у ворот, распахнулась калитка, и из неё выбежал встречать гостей девятилетний мальчик, сынишка Нуйруз. Она так и замерла, увидев мальчугана. Сердце в груди бешено заколотилось, перехватило дыхание, а глаза увлажнились. Бий Саид ещё при жизни спрятал сынишку ещё маленьким ребёнком в Шишме у дяди Нуйруз, и с тех пор она наблюдала за ним только тайно, издали, чтобы о его местонахождении не узнал этот демон, ненавистный старший брат её сына Ирек. А сейчас она увидела его рядом, перед собой, и почувствовала себя едва живой от нахлынувшего счастья.

– Дядя Шавкат приехал! – закричал звонким голоском мальчуган. – А с ним тётя… – Он замешкался, не зная, как назвать женщину.

У Нуйруз сжалось сердце от горечи, сдавило виски, к горлу подкатил ком, рот заполнила горькая вязкая слюна, а глаза увлажнились.

– Давай напои и накорми коня, сорванец, – любовно сказал Шавкат, потрепав мальчика по голове. – Управишься или подсобить?

– Управлюсь, управлюсь, дядя Шавкат! – закричал довольный оказанным доверием мальчуган. – Вот только…

– Я тебе подсоблю, – улыбнулась Нуйруз, сходя с телеги. – А заодно и познакомимся.

Она осталась с мальчиком подсоблять ему, а Шавкат подошёл к крыльцу, на который уже вышел его брат Закир. Братья пожали друг другу руки.

– Вижу, наша племянница забирать сына приехала? – предположил Закир. – Что за нужда приспичила? Живёт у меня мальчонка и пусть себе живёт. Мои дети уже все выросли, а Исмагильчик…

– Нуйруз его мать, а он её сын, – вздохнул Шавкат. – Не жить же им век рядышком и не знать мальчугану, кто его мать.

Братья вошли в избу и расположились в горнице.

– Так что она задумала, говори! – со злой иронией поинтересовался Закир. – Уж не в Хиву ли ехать?

Шавкат посмотрел на брата, пожал плечами и промолчал.

– Знаю я, всё знаю, – ухмыльнулся Закир. – Мы с тобой об этом никогда не разговаривали, но… я знаю и про завещание бия Саида, которое хранится у меня и ещё много о чём. Я бия Саида хорошо знал, но это не важно. Ты мне скажи, почему именно сейчас Нуйруз в Хиву засобиралась? Ей что, уже не угрожает никакая опасность?

– Угрожает, ещё как угрожает, – стал отвечать на его вопрос Шавкат. – И чтобы избежать её, Нуйруз решила пуститься в дальнее путешествие. Она боится, что рано или поздно Ирек доберётся до неё и её сына… и тогда ничего их не спасёт.

Закир встал и прошёлся по горнице, затем снова вернулся за стол.

– А с кем она собирается ехать в Хиву, ты не знаешь? – посмотрев на брата, спросил он.

– Как же, знаю, – вздохнул Шавкат. – И тебе собирался рассказать о своей встрече с этим человеком.

– Вот как?! – поморщился Закир. – Прямо умираю от любопытства узнать, что он тебе рассказал и как вообще ты с ним сошёлся?

– Он искал Нуйруз по поручению Ирека, – ответил Шавкат. – И нашёл её этот хитрющий узбек.

– Узбек? – удивился Закир. – Что-то я не понимаю, что может быть общего между Иреком и каким-то узбеком?

– А сейчас всё поймёшь, когда меня выслушаешь, – вздохнул Шавкат.

Он замолчал, с минуту подумал, а потом начал свой рассказ…

* * *

Помогая сынишке, Нуйруз украдкой наблюдала за ним, не зная, с чего завести с мальчиком разговор. Она не знала, каким он рос, как воспитывался, что интересовало его последние три года и чем он увлекался. Наблюдая за ним, Нуйруз только приметила, что мальчик очень похож на Ирека, и это открытие немного разочаровало её.

„И что? – думала она, успокаивая саму себя. – А на кого ещё он должен быть похож? Он сын своего отца. Ирек похож на бия Саида, и Исмагил тоже очень на него похож. Хорошо, что Ирек не видит сейчас своего сходства с моим сыном… Даже страшно подумать, что взбрело бы в дурную голову этого кайсака, если бы он…“

– Тётя, ну чего ты копаешься? – услышала она обращённый к себе вопрос сына и тут же отвлеклась от своих размышлений.

– А ты говори, что делать, – сказала она. – Лошадь из телеги мы выпрягли, напоили её, корм задали. Если что ещё надо сделать, так скажи.

– Ладно, всё, отдыхай, – сказал мальчик, присаживаясь на пенёк, стоявший поблизости, и указал ей на другой. – Ты сказала, что тебя Нуйруз зовут, а кто ты нам, дальняя родственница?

Его вопрос смутил Нуйруз, и она сразу не нашлась с ответом. Но думала она не долго и, пожимая плечами, сказала:

– Давай я отвечу на этот твой вопрос чуть позже. Сначала ты мне ответь на мой. Ты с кем здесь живёшь, с папой и мамой или… с кем-то ещё?

Мальчик округлил глаза.

– Как это с кем? – сказал он. – А разве дядя Шавкат не говорил тебе, что я живу здесь у дедушки и бабушки? Своих родителей я не помню. Папа казаком был и погиб уже давно в бою с кайсаками. А мама… – Он пожал плечиками и продолжил: – А мама моя где-то далеко живёт, в другом государстве. Так мне дедушка с бабушкой рассказывали. Скоро она приехать за мной должна, а когда я не знаю. Но когда приедет, то с нами в Шишме жить останется.

– А как зовут твою маму, тебе дедушка с бабушкой говорили? – осторожно поинтересовалась Нуйруз, пытаясь выведать у ребёнка, известно ли ему что-нибудь о ней.

– Дедушка и бабушка сказали, что мою маму зовут Наиля, – ответил мальчик. – Живёт она в большом красивом городе, в большом дворце. Если мама не приедет за мной до тех пор, когда я выросту, тогда я сам сяду верхом на коня и поеду к ней. Погляжу на неё, порадуюсь, заберу с собой и в Шишму с ней вернусь.

Рассуждения сынишки поразили Нуйруз, но она решила пока ещё не откровенничать с ним, а отложить серьёзный разговор на другой день. А всё, что она должна будет сказать ему, ей предстояло ещё обдумать, чтобы не испугать мальчика своим признанием. Но… сначала она не знала, как начать с ним разговор, а теперь не знала, как его закончить на сегодня и перенести на завтра.

На выручку, сама не зная того, пришла „бабушка“ Раиса. Она вышла на крыльцо и позвала Нуйруз и мальчика ужинать.

* * *

– Да-а-а… – выслушав брата, сказал Закир, – очень непонятный человек этот зубодрал. И как вам в головы пришло поверить чужаку, невесть откуда появившемуся в посёлке?

– Был бы ты с нами рядом, поверил бы и ты, – поморщился Шавкат. – Этот узбек был настолько убедительным, что усомниться в его словах было невозможно.

– По тебе вижу, что ты и сейчас веришь ему как себе, – вздохнул Закир. – А Нуйруз как? Вера в его посулы не выветрилась из её головы после того, как вы с ним расстались?

Шавкат пожал плечами.

– Нет, не выветрилась, а ещё больше укрепилась, – сказал он. – Но караван в Хиву, в котором Хаким обещал ей и её сынишке место, отправится из Сеитовой слободы только через пять дней.

Братья помолчали.

– А отговорить её ты не пытался? – первым прервал молчание Закир, задав брату вопрос. – Ведь негоже ехать с бухты-барахты в эдакую далищу. Ещё не известно, примет её хан или не примет? И что с ними станется, ежели нет?

– Говорили мы с ней об этом, долго калякали, – вздохнул и развёл руками Шавкат. – Да на мои увещевания у Нуйруз ещё больше возражений было и все такие, что не попрёшь супротив.

– Да ну? А ну обскажи, – поинтересовался Закир.

– А что обсказывать, – пожал плечами Шавкат. – Ирек её ищет, и от этого не уйти. Узбека он за ней послал? Послал. Он её сыскал? Сыскал. Значит, прячься от него не прячься, всё одно найдёт. А ежели найдёт…

Он снова пожал плечами и развёл руками.

– Хорошо, всё эдак обстоит, как ты говоришь, – поморщился Закир. – Но как можно ехать в Хиву, в эдакую далищу, не зная с кем? Об узбеке мы знаем то, что он сам о себе говорил. И послал ли его за Иреком хан или визирь, мы тоже знаем только с его слов. А вдруг всё не эдак обстоит, как он вам наплёл? Вдруг привезёт он Нуйруз с сынишкой в Хиву, а там они не ко двору придутся? Продадут их в рабство, и уже никогда их оттуда не вызволишь.

– Да, я согласен с тобой, брат, – вздохнул Шавкат. – Да её разве переубедишь?

– Не переубедить её и не надо, – морща лоб, высказал своё мнение Закир. – Хотит ехать в Хиву, так пусть себе едет и письма бия Саида к хану везёт. Но мальчика я с ней не отпущу. Я его так запрячу, что никто, ни один шайтан его не отыщет.

Шавкат вскинул брови.

– И что? Даже мне не скажешь где? – удивился он.

– Прости, брат, не скажу, – покачал головой Закир. – О том, куда я его поселю, никто знать не должен.

Разговор братьев продлился до полночи. Затем они, так ни о чём и не договорившись, вышли на крыльцо.

– Так что мне сказать Нуйруз, ежели интересоваться станет о нашем разговоре с тобой? – спросил Шавкат, посмотрев на брата.

– Ничего не говори, я сам ей всё скажу, – ответил Закир, вглядываясь куда-то вдаль. – Сейчас пусть отдыхает, а завтра…

Он замолчал на полуслове, и лицо его сделалось тревожным. Шавкат приподнял лампу, которую держал в руке, и, увидев лицо брата, встревожился тоже.

– Эй, чего ты там увидел? – обеспокоенно спросил он.

– А ты сам погляди, – буркнул Закир. – Зарево какое-то вдалеке вижу… Весь небосклон над Жёлтым освещён. Уж не горит ли чего в посёлке твоём?

– Чего-о-о? – вытаращил глаза Шавкат и, тоже разглядев зарево, всполошился: – О Всевышний, так это…

Сбежав с крыльца, он поспешил к дремлющей под навесом лошади, а Закир поспешил следом за братом помогать ему со сборами к незамедлительному отъезду.

28

Весь запылённый, уставший, неузнаваемый, Матвей Чернобровин, едва удерживаясь в седле, ехал по степи в направлении Жёлтого. Конь устал не меньше своего седока. Подгонять его Матвей не решался. Оставшихся сил коню хватало лишь на то, чтобы медленно плестись по степи с опущенной головой с пеной у рта и потухшим взглядом.

Измотанные, выбившиеся из сил, они плелись под нещадно палящим солнцем, окутанные, как одеялом, роем мух и слепней. Вокруг, на много вёрст, не было даже мелкого ручейка, ни деревьев, ни кустов.

Казак изнывал от горестного чувства моральной неудовлетворённости. Об усталости Матвей не думал, о еде тоже. Усталость вытеснила и заглушила в нём чувство голода, а вот жажда… Она сжигала внутренности и раздирала их. Но ещё больше усугубляло его сознание давящее чувство вины за то, что он упустил злобного жестокого врага, которого мечтал настичь и наказать так, как тот того заслуживал. Много зла и горя причинил Ирек его семье, ему самому и ещё, как он сам похвастался перед стычкой, спалил дотла посёлок Жёлтый. Матвей не сомневался, что кайсак так и поступил, и жажда мести терзала душу. Но Ирек ушёл, ужом выскользнул из-под носа, и этого Матвей никак не мог себе простить.

Кайсак будто растворился в степи. Нигде он не мог найти своего злейшего врага. И тогда Матвей понял, что попусту теряет время, разыскивая Ирека на кайсацкой стороне.

„Надо возвращаться, – подумал тогда казак с щемящим сердцем. – Не найти мне его здесь, хоть тресни от натуги. Степь очень большая и бескрайняя, и никто не знает, где искать его…“

Матвей переплыл с конём через Урал ниже Алабайтала. На своём берегу они с конём переночевали, отдохнули и, как только наступило утро, углубились в степь.

Но поиски и на своём берегу принесли разочарование. Никаких следов пребывания Ирека в степи Матвей, как ни старался, не обнаружил. Однако он не сдавался. В своих затянувшихся поисках он доехал до огромного оврага и тут, на его краю, впервые усомнился в своих возможностях найти беглеца.

Этот овраг с давних времён пользовался дурной славой. Лабиринт глубоких распадков и оврагов с крутыми склонами, с неожиданными ответвлениями. Природа как будто умышленно создала этот овраг как идеальное место для засады в почти ровной степи. Казаки предпочитали обходить и объезжать его стороной, а вот кайсаки чувствовали себя в нём свободно и вольготно. Тут легко мог укрыться большой конный отряд, и отыскать его было бы сложно. Степняки часто использовали его как место для засад перед нападениями на проезжавших по степи купцов, на караваны. Совершив грабёж, они тут же возвращались в распадок и исчезали для преследователей. И в этом лабиринте искать и преследовать их было бессмысленно.

Вот в этом овраге, как посчитал Матвей, и скрылся преследуемый им кайсак Ирек. Длина оврага была больше десятка вёрст, а ответвлений не счесть. И в каком из них затаился кайсак, даже предположить было невозможно.

Окончательно уяснив, что в овраг даже не стоит соваться, тем более одному, Матвей был вынужден смириться с постигшей его неудачей. И тогда он повернул едва державшегося от усталости коня и в отвратительном настроении поехал в сторону Жёлтого.

* * *

Хивинец Хаким по независящим от него обстоятельствам попал в очень сложную для себя ситуацию. Что может быть хуже, чем не выполнить повеление хана? И теперь, когда все его планы рухнули, Хаким задумался над тем, как предстанет перед повелителем Хивы, что ему скажет и какому будет подвергнут наказанию.

„Казнить, может быть, меня и не казнят, – думал он. – Но подвергнут жесточайшей порке вне сомнений. А потом меня лишат всех привилегий, а это… а это будет похуже смерти“.

То, что случилось, не поддавалось никакому осмыслению. Хаким считал, что сделал всё, чтобы внедриться в аул Ирека и вызвать его расположение. И всё складывалось очень хорошо. Удача сопутствовала Хакиму повсюду. Он приблизился к Иреку настолько, что считал себя хозяином положения. Ирек казался ему щенком, игрушкой в своих руках, и он мог, если бы захотел повелитель Хивы, убить его в любую минуту. Но-о-о… хан Хивы не хотел смерти кайсака. Сначала Хаким не понимал почему. „Может быть, отдаёт дань дружбе с отцом Ирека?“ – думал он. Но нет, повелитель никогда не был сентиментальным, и дружба с покойным бием Саидом едва ли вызывала в нём какие-то чувства благодарности. Может быть, покойный бий и вызывал какое-то расположение к себе повелителя Хивы при жизни, но… умер бий, и хан тут же забыл о нём. Однако Ирека он почему-то не трогал… Даже тогда, когда тот ночью тайно уезжал из Хивы, визирь по приказу хана приказал выпустить его.

Хаким вздохнул, провёл по лицу ладонями и снова вернулся к своим размышлениям.

„И вдруг хан повелел доставить Ирека в Хиву живым? – подумал Хаким. – Даже в голове не сразу укладывается такая неожиданная блажь повелителя. Но любое повеление хана для всех его подданных закон! И я должен не раздумывать, для чего Ирек понадобился повелителю живым, а расшибиться, но исполнить его волю…“

И он добросовестно делал всё, от себя зависящее, чтобы в любой час исполнить прихоть повелителя. Он даже придумал, как можно будет легко живым доставить Ирека к хану, когда тот пожелает. В этом ему помогла, сама не ведая того, юродивая Айганши. Старуха, мстя Иреку за грех его отца, лишила его своими настойками мужской силы. И тогда Хаким решил использовать внезапно свалившуюся на него удачу. Он решил внушить Иреку, что есть возможность исцелить его потенцию, но для этого надо будет ехать в Хиву. Хаким собрался убедить кайсака, что там якобы живёт лекарь, способный вернуть ему мужскую силу. Он был уверен, что ему удастся вывезти Ирека в Хиву, не прибегая к насилию, но… своим неожиданным нападением на Жёлтый и на Никольск Ирек свёл все его потуги на нет.

Хаким подстегнул перешедшую с бега на шаг коня легонько кнутом, а когда тот снова перешёл на лёгкий бег, вернулся к своим безрадостным мыслям.

„Всё, всё пошло не так, как я задумал, – размышлял он, кривясь от досады. – Ирек сжёг Жёлтый и едва не спалил Никольск. Но там его постигла неудача. Наткнувшись на решительный отпор никольских казаков, он поспешил уйти на свой, кайсацкий берег Урала. Но там его постигла ещё большая неудача. За рекой он неожиданно встретился с жёлтинскими казаками. Завязался бой. Жёлтинцы порубили половину отряда Ирека, а вторую половину взяли в плен. Сам Ирек, как оказалось, сбежал. Среди убитых его не оказалось и среди взятых в плен тоже. Тогда где же он? Где его искать? Возможно ли его найти или невозможно?“

Под личиной зубного лекаря Хаким решился заехать в Никольск и попытаться выяснить всё, что ему неизвестно. Но, кроме того, что убитых в бою кайсаков бросили на речном берегу и не стали хоронить, ему удалось выяснить, что пленных привели в Никольск и заперли в большом амбаре. А потом в посёлок пришла весть, что кайсаки сожгли Жёлтый. Жёлтинские казаки сразу же пришли в ярость и едва не порубили пленных. Кайсаков спас никольский атаман, взяв их под свою защиту. Страсти накалились до кипения. Жёлтинцы едва не вступили в бой с никольцами. Атаману Уразову с большим трудом удалось их урезонить. До схватки дело не дошло, но жёлтинцы тут же уехали крепко сердитыми и обиженными.

Окончательно уяснив, что Ирека ему не найти, как ни старайся, Хакиму ничего не оставалось, как уезжать из Никольска. Да и зубы лечить никто к нему не шёл. Как оказалось, в посёлке проживал свой лекарь, бабай Насыр, который лечил любые хвори, включая и зубные немочи.

Не зная, как быть и куда теперь ехать, Хаким просто выехал из посёлка, свернул на большую дорогу и поехал в направлении Оренбурга.

„О Всевышний, – думал он уныло, – пошли мне какой-то знак или намёк, чтобы я смог определиться, что же теперь делать? Ирек, даже если он остался жив, то он так сейчас запрятался, что найти его едва ли возможно. А без него в Хиву хоть не возвращайся. То, что там меня ждёт, я уже знаю. Но там у меня семья, жёны, дети… И что с ними будет, если я попаду в немилость к повелителю и буду жестоко наказан, если не казнён?“

И вдруг… пришедшая в голову спасительная мысль встряхнула его.

„Но у меня есть какой-никакой козырь, способный задобрить повелителя, – подумал он. – Нуйруз и её сын! Я не знаю, насколько хан будет рад их видеть, если я привезу их к нему вместо Ирека, но всё же… А вдруг он обрадуется, их увидев?“

Хоть и мизерная, но надежда спасти свою жизнь и репутацию немного взбодрила Хакима. Но радовался он недолго. Со всех сторон обдумав вариант, который сначала показался ему спасительным, Хаким пришёл к выводу, что он заведомо проигрышный.

„Ну и что в том положительного, если я доставлю женщину с ребёнком к повелителю? – подумал он. – Хан не давал мне такого приказа. Если бы я привёз Ирека и женщину с ребёнком в довесок, тогда бы можно было бы рассчитывать на его благосклонность. Если бы повелитель счёл, что я поступил правильно, то, возможно, и похвалил бы меня за усердие. А если нет, то он просто не удостоил бы меня своим вниманием. А в отсутствие Ирека хан может воспринять моё усердие как оскорбление и тогда… Тогда мне останется только мечтать о порке с цепями на руках и ногах, сидя в ожидании смертной казни в темнице. Да и нет надежды, что Нуйруз спаслась во время пожара, а мне сейчас соваться в Жёлтый равносильно самоубийству. Казаки в ярости. Они могут подумать, что это я навёл кайсаков на их посёлок, и тогда…“

Мысли в его голове спутались. Хаким потряс ею, но просветление не пришло. И тогда он решил никуда не сворачивать с дороги, а ехать по ней до Оренбурга. Ну а там, не заезжая в город, свернуть в сторону Сеитовой слободы, ибо больше ему ехать было некуда.

* * *

Матвей остановил коня в двух верстах от Жёлтого у небольшой степной речушки Чертанки. Он не смог заставить себя увидеть в руинах родной посёлок, заранее не подготовившись. Здесь он родился и вырос, а сейчас… сейчас его нет.

Почувствовав воду, Кайсак понёсся галопом к реке, будто не устал совсем и только что не волочил от усталости ноги. У берега конь замедлил бег и пошёл лёгкой рысью, будто вытанцовывал какой-то замысловатый танец всеми четырьмя ногами.

– Ишь ты, ожил! – ухмыльнулся Матвей. – Э-э-эх, мне бы твои конячьи заботы…

На речном берегу он натянул уздечку. Конь недовольно затанцевал под ним, раздувая ноздри и всхрапывая.

– Обожди, хоть седло с тебя скину, – сказал Матвей, сходя с коня и глядя в его большие навыкате умные глаза. – Потерпи чуток, и вместе в воду войдём… Мне тоже надо чуток охладиться.

Он снял с Кайсака седло, уздечку и легонько шлёпнул его по крупу. Жеребец фыркнул, выкатил глаза и оскалил зубы. Затем он сразу не пошёл в воду, а повалился на землю и, всхрапывая от удовольствия, начал перекатываться через спину с боку на бок.

– Хватит дурачиться, пей, купайся, – сказал Матвей, раздеваясь. – Быстро освежаемся и… – Он тяжело вздохнул: – И в Жёлтый едем.

Он подошёл к кромке воды и потянулся, не решаясь сразу войти в речку. Крепкий, мускулистый, с широкой грудью, помеченной отметинами, оставшимися после пыток кайсаками, с широкой спиной, украшенной рубцом на правой лопатке от сабельного удара…

Матвей вошёл по колени в воду и хотел постоять ещё с минуту, чтобы привыкнуть к прохладе, и вдруг… вскочивший с земли Кайсак бросился в воду, окатив его фонтаном брызг.

– Вот чёрт! – вскрикнул Матвей, содрогнувшись от окатившего его фонтана, и, вытянув перед собой руки, нырнул в речку. Вынырнув, он посмотрел на резвившегося в воде коня и, вздохнув, повторил: – Э-э-эх, мне бы твои заботы…

Минут тридцать спустя, вволю накупавшись и напившись, они продолжили свой путь в Жёлтый, до которого было уже рукой подать.

* * *

Нуйруз сидела в телеге, на ворохе сена, поджав под себя ноги, с закрытым платком лицом, спиной к вознице и тихо плакала. Управлявший лошадью мужчина, сосед Гумеровых, несколько раз пытался завести с ней разговор, но Нуйруз его не слышала. Её голова была занята другими мыслями, в которые она была погружена вся без остатка.

Нуйруз вспоминала день, когда дядя Шавкат привёз её из Жёлтого в Шишму к своему старшему брату и её второму дяде Закиру. С теплотой в душе она вспомнила сынишку Исмагила, как он выбежал встречать их со двора, такой радостный и счастливый. Она вспомнила, как помогала мальчику выпрягать из телеги, а затем кормить и поить коня дяди Шавката. И так счастлива она была в тот вечер, что не высказать в словах. Ей очень долго приходилось жить вдали от сына в целях его безопасности. Нуйруз приходилось изредка, издали наблюдать за ребёнком. А когда Шавкат привёз её в Шишму, она была уверена, что всё, все разлуки позади. Она больше никогда не расстанется с Исмагильчиком. Нуйруз уже мысленно представляла, как приедет с караваном в Хиву, встретится с повелителем, представит ему сына, и всё. Жизнь её и Исмагила наполнится счастьем. Она была уверена, что всё будет именно так, как рисовало её воображение. Но мечты мечтами, а жизнь есть жизнь. Уже на другой день, рано утром, когда она встала, вышла во двор и, не увидев коня и телеги дяди Шавката, забеспокоилась.

Из избы вышла супруга дяди Закира Дания Гумерова, пятидесятилетняя женщина, и пожелала ей доброго утра.

– Доброе, доброе, – улыбнулась ей приветливо Нуйруз. – А что, дядя Шавкат уже уехал?

– Уехал, уехал, – кивнула утвердительно добрая женщина. – Они с Закиром до полуночи сидели в горнице и разговаривали. Вы уже спали с Исмагильчиком. А затем они на двор вышли и увидели вдалеке зарево пожара над Жёлтым. Шавкат спешно запряг лошадь в телегу и уехал.

– Что-о-о? О каком пожаре ты говоришь, тётя Дания? – изумилась Нуйруз.

– О том, который весь посёлок спалил, – вздохнула женщина. – Нынче утром, когда я коровок в табун провожала, так об пожаре жёлтинском все только и судачили.

Поражённая страшной новостью, Нуйруз некоторое время стояла сама не своя, а потом, немного придя в себя, спросила:

– А дядя Закир с ним тоже уехал или в избе он, спит ещё?

– Не-е-ет, он тоже уехал спозаранку, – ответила Дания. – Я коров встала доить, и он встал. Запряг в повозку лошадь, посадил Исмагильчика, и они съехали со двора.

Выслушав её, Нуйруз почувствовала себя так, как будто находилась в эпицентре пожара. А затем её обдало ледяным холодом. Сердце в груди сжалось от плохого предчувствия, и она покачнулась на ногах.

– А-а-а… куда поехал дядя Закир и почему взял Исмагильчика с собой? – спросила она дрожащим от волнения голосом. – Уж не в Жёлтый ли, тётя Дания?

– Нет, не думаю, – пожала плечами женщина. – Они часто куда-то ездят, то в степь, то в лес, то на речку… Закир никогда не говорит мне куда едет, а я и не спрашиваю. У нас, у женщин, свои дела, а у мужчин свои.

Нуйруз весь день дожидалась возвращения дяди Закира и своего Исмагильчика, но они не возвращались. Не вернулись они ни вечером, ни ночью. Нуйруз провела всю ночь без сна, в слезах, и какие только мысли не лезли ей в голову…

Утром следующего дня она вышла из избы и подошла к воротам. Женщина стояла у калитки, глотая слёзы и видя, как со всех дворов выезжали гружёные телеги, выстраивались в обоз и куда-то уезжали. Затем выстраивался следующий обоз и снова уезжал в неизвестном направлении. Но Нуйруз не интересовало, что происходит на улицах посёлка. Она думала только о сыне, только о нём, и ничего другое её не заботило.

– Весь посёлок выгорел, ничего не осталось, – услышала она голос тёти Дании, вздрогнула от неожиданности и резко обернулась.

Нуйруз не слышала, как подошла женщина, и поморщилась, её увидев.

– Кто что в возы собирают люди и погорельцам везут, – вздохнула тётя Дания, вставая у калитки с ней рядом. – Наши сыновья уже с ночи телеги досками загрузили и в Жёлтый повезли. Сейчас всего лишившимся людям любая помощь надобна, ведь ничегошеньки ни у кого не осталось.

Нуйруз промолчала. Ей не хотелось сейчас видеть рядом с собой супругу дяди Закира. Она хотела стоять у калитки одна и ждать возвращения сына, но…

– А ты Исмагильчика-то не жди, не изводись и не майся зазря, касатушка, – вздохнув, заговорила тётя Дания. – Увёз его Закир, далеко увёз. Сказал, уезжая, что только через неделю в обрат воротится.

Будто молнией вонзились её слова в голову Нуйруз. Она едва устояла на подкосившихся ногах и то лишь благодаря тому, что держалась руками за калитку.

– Что? Что ты сказала, тётя? – спросила она охрипшим от потрясения голосом. – Дядя Закир увёз моего мальчика?

– Да, увёз, – вздохнула женщина и развела руками. – Не захотел он, чтоб ты мальчонку в Хиву за собой тащила, в далищу эдакую. Я слыхала, как он ночью с Шавкатом об том судачили, ещё до того, как зарево пожара над Жёлтым заприметили.

– Но почему он так поступил? – вскричала возмущённо Нуйруз, и из её глаз брызнули слёзы. – Почему он посмел разлучить меня с моим сыном?

Тётя Дания пожала плечами.

– Закир говорил Шавкату, что не отпустит мальчика с тобой, – заговорила она, как только Нуйруз замолчала, вытирая кончиками платка ручейками вытекающие из глаз слёзы. – Путь неблизкий, много сабарманов в степях злодействуют. Нападут, разграбят караван и вас с Исмагильчиком то ли убьют, то ли продадут в рабство…

– Нет, неправда! – вскричала Нуйруз. – Караваны хорошо охраняются!

Женщина снова пожала плечами.

– А я-то чего, – вздохнула она. – Разве я могу встревать, когда мужчины разговаривают. Но я полагаю, что прав был Закир, сумлеваясь. Он говорил, что ещё неведомо, как вас хан встретит, ежели до Хивы целёхонькими доберётесь. То ли выслухает и приголубит, то ли поганой метлой гнать со двора велит. И чего вы делать станете, оказавшись одни-одинёшеньки на чужбине без денег и без помощи среди чужих людей?

Её слова будто протрезвили Нуйруз. До неё вдруг дошла правота мыслей дяди Закира, и она промолчала. Куда-то исчезли все доводы для возражений, будто их и не было.

– Сосед наш Сабир Утяшев нынче в полдень в Сеитову слободу едет, – вновь заговорила тётя Дания. – Закир вчерась утром с ним калякал и просил его взять тебя с собой, если ты ехать захотишь. А мне он велел передать тебе об том, что я сказала. И свёрточки для тебя какие-то оставил, ежели с собой взять пожелаешь…

Отвлекшись от воспоминаний, Нуйруз вытерла с глаз слёзы и подумала:

„Прав был дядя Закир, очень прав, не пустив со мной Исмагильчика. Какая неизвестность ждёт меня впереди, я знать не знаю. И путь до Хивы долгий, опасностями полный. И как меня примет хан, я не знаю… Ведь не по его приглашению я еду, а сама по себе… А здесь Исмагильчик под хорошим, надёжным присмотром остаётся, а я…“

Отвлекшись от своих мыслей и немного взбодрившись, Нуйруз обернулась, посмотрела на спину возницы и крикнула:

– Сколько ещё вёрст до слободы, дядя Сабир?

– Сейчас мы в самый раз на середине пути, – улыбнулся ей возница, полуобернувшись. – Уже скоро постоялый двор проезжать будем, остановимся покушаем… А ужинать уже в слободе будем.

29

Матвей остановил коня, привстал в стременах и втянул ноздрями воздух. Запах гари проник до гортани. Он несколько минут смотрел на родной посёлок, и вид руин, в которые превратился Жёлтый, бросал его в озноб, а глаза увлажнились.

Посёлок представлял собой страшное зрелище. Он выглядел безжизненным чёрным полем, над которым пронёсся огненный смерч, который смёл избы, надворные постройки и плетни. На тех местах, где совсем недавно стояли избы, остались лишь каменные печи с трубами, не сгоревшие в адском пламени, но сильно закопченные и растрескавшиеся.

Матвей был в отчаянии. Всё это время он надеялся, что Ирек солгал про то, что сжёг Жёлтый, чтобы разбудить в нём ярость, а на деле…

Превращённый пожаром в пепелище поселок всё же не казался умершим и погребённым. Всюду копошились люди, очищая свои участки от золы и мусора. На ехавшего верхом на коне всадника никто не обращал внимания. Не слышно было ржания лошадей, мычания коров, лая собак.

„Аж жуть берёт, – думал Матвей, поворачивая голову то влево, то вправо. Я будто в какой-то другой, чужой мир попал…“

Пришпорив коня, он помчался по улице, ведущей к избе, точнее, не по самой улице, а по захламлённому участку и…

Отца он увидел издалека, и на сердце сразу полегчало.

Пантелей Исаевич сидел в чудом сохранившейся телеге, свесив ноги. Услышав стук копыт, он приподнял голову, увидел сына и снова опустил её. Матвей въехал в свой неузнаваемый двор, спрыгнул с седла и подбежал к отцу.

– Как ты, папа? – спросил он, приобняв его за шею и прижав к груди. – Живым вижу и то хорошо… А я чего только не передумал, покуда рыскал по степи.

– Гляжу, немного ты нарыскал, по степи гоняя, – снова приподняв голову, посмотрел на него Пантелей Исаевич. – Для кайсака степь – дом родной…

– Как сквозь землю провалился Ирек, собака, – вздохнул Матвей. – Сначала всё время на виду был, а потом вдруг исчез… Как я только не искал его, вражину, а он… будто в воздухе растворился, сучий сын.

– Обдурил он тебя, киргизин треклятый, и затаился где-то, – без присущего ему сарказма высказался Пантелей Исаевич. – Да и пропади он пропадом супостат кайсацкий. Ирек теперь нет никто и звать его никак. Всех мужиков из орды своей сгубил и сам без ничего остался.

– Да-а-а, Ирек остался один и без ничего, – согласился с отцом Матвей. – Но от этого как-то на душе не легче. Он должен был понести наказание за всё по заслугам и подохнуть от моей руки. А оно вон как вышло… Ему будто шайтаны ихние подсобили уйти от возмездия.

– Ничего, сломит он себе ещё башку, ежели кто другой ему хребтину не сломит, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ему ещё воздастся за все те беды, которые он нам, казакам, да и своим кайсакам причинил. А что лично нас, Чернобровиных касаемо… А нам вон избу новую гондобить надо. Лету уже скоро конец придёт, а там и осень маненько в подспорье. Ежели поднатужимся, поднапряжёмся, то к зиме зараз отстроить избу поспеем.

Матвей покрутил головой и осмотрелся. Затем посмотрел на отца и замялся, будучи не в силах задать тревоживший его вопрос. Но старый казак сразу догадался, о чём собирается спросить его сын, и ухмыльнулся.

– Что, о зазнобушке своей печёшься? – сказал он. – Дык жива она и здорова, не сумлевайся. Кады пожар начался и я понял, что уже ничего не спасти, дык сараи пооткрывал и всю скотину на волюшку повыпускал. Да вот зазря лошадку отпустил. Дык они, задрав хвосты, все бегом со двора.

– Папа, я не о скотине, о Вере обспросить тебя мыслил, – насупился Матвей.

– Дык и я об том, – поморщился Пантелей Исаевич. – У зятя нашего лошадь тоже вместе с нашей скотиной со двора умчалась. Дак вот Севостьян, пошли ему Хосподи жизнь долгую, усадил меня, зазнобу твою и Кадрию, лекарку кондуровскую, в телегу, сам впрягся в неё заместо лошади и… без чьей-то подмоги всех нас к реке и вывез. Тем и спас нас всех от смерти лютой в геенне огненной.

– А сейчас где они? – округлил глаза Матвей. – Что-то я ни зятя, ни Веры, ни Кадрии поблизости не наблюдаю.

– Дык нет их здесь, вот и не наблюдаешь, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ещё нынче спозаранку обоз из Кондуровки прибыл. Еду для погорельцев привезли всяческой да и материалу строительного… А в обозе том тётка твоя, сестра моя Настаська пожаловала. Увидела всех нас живыми и целёхонькими, дык сама от радости чуток с душой не распрощалась.

У Матвея отлегло от сердца.

– Знать, Севостьян, Вера и Кадрия в Кондуровку уехали?

– Да, все уехали, – кивнул Пантелей Исаевич. – И меня чуток с собой не уволокли. Кое-как отбрыкался…

– Да? А почему ты остался? – вскинул брови Матвей. – Двор сгоревший сторожить?

– Сгоревший, да не пустой, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Вот телега осталась, на которой я сижу, а ещё коровушка, кормилица наша, Ватажка… Уцелела она… В огне не сгинула, а вчерась к вечеру сама на двор пришла.

Словно в подтверждение его слов из чудом сохранившегося у ворот сарайчика послышалось протяжное мычание, а из проёма двери высунулась лошадиная морда. Лошадь тихим ржанием поприветствовала коня Матвея, и Кайсак, навострив уши, тоже ответил ей тихим ржанием.

– Да-да, и лошадка моя сохранилась, – улыбнулся Пантелей Исаевич. – Тоже давеча сама домой возвернулась, красавица моя. Вот я её и коровушку в сараюшку покуда поместил. Сам не знаю, как уцелела она во время эдакого пожара…

– Что ж, я рад, что все уцелели вы, – тоже улыбнулся Матвей. – А сейчас по посёлку проскачу. Погляжу, не вернулись ли казаки, мною у Никольска оставленные. Я ведь как за Иреком в погоню ускакал, так в обрат в Никольск не возвращался.

– Не спеши, угомонись, – остановил его Пантелей Исаевич. – Ещё вчерась вечером возвернулись они и ко мне заглядывали.

– Что-о-о? – округлил глаза Матвей. – Они уже вернулись и в Никольске не задержались?

– Нет, не задержались, – поморщился Пантелей Исаевич. – Разлаялись они с никольцами в пух и прах. Вот и поспешили в Жёлтый, не задерживаясь, прознав, что сожгли нас киргизы окаянные.

– А ещё что поведали они, папа? – заинтересовался Матвей. – Чем закончился бой с кайсаками, не сказывали?

– Как же не сказывали, всё как было обсказали, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Порубили они кайсаков на ихнем берегу в твоё отсутствие, покуда ты за Иреком по степи мыкался. Половину отряда порубили они насмерть, а вторая половина в плен сдалась.

– А у наших потери есть? – спросил Матвей. – Киргизы ведь тоже не деревяшками рубились?

– Нет, мертвяков среди наших нет, эдак они мне сказывали, – успокоил его отец. – А раненых достаточно, но из сёдел никто из них не выпал до самого Жёлтого. И Тамару с Зинаидой никольцы на свой берег переправили на лодках и к бабаю Насыру на лечение отвезли. Всё бы хорошо, да вот…

– Чего „вот“? – поморщился Матвей. – Почему промеж нашими и никольцами кошка чёрная пробежала?

– Сообщение в Никольск привезли, что кайсаки спалили посёлок наш, – вздохнул, отвечая, Пантелей Исаевич. – И тогда взъярились наши казаки и хотели изрубить кайсаков пленных. Да вот никольский атаман за них вступился. Негоже, сказал, пленных рубать. Все обозлились и едва друг дружку не стали рубить, да вовремя опомнились. Наши мириться с никольцами не стали и сразу в Жёлтый на рысях подались.

– Ну и ну, – вздохнул Матвей огорчённо. – Столько всего враз стряслось и навалилось на мою головушку, что зараз не осмыслить и не переварить. А ещё… съел бы я чего-нибудь, папа, да первача выпить стакан не отказался бы… Больше суток в седле… Умаялся не пивши и не жравши.

– Тогда ступай смахни хлам с крышки погребки, – сказал Пантелей Исаевич. – Опосля спустись и глянь, не сохранилось ли там чего… Ежели что отыщешь, вытаскивай, ну, а ежели нет, то…

Он пожал плечами и развёл руками.

* * *

Оказавшись в Сеитовой слободе, Нуйруз сначала растерялась. Она почувствовала себя несчастной и одинокой среди чужих людей.

„О Аллах, а что же будет со мной в Хиве? – думала она, содрогаясь. – Если здесь я чувствую себя одинокой и несчастной, то что же будет со мной там?“

Ещё раз поблагодарив в мыслях предусмотрительного дядю Закира, что он спрятал от неё сына и не позволил взять с собой, Нуйруз встряхнулась, взяла себя в руки и, вспомнив наставления зубодрала Хакима, поискала глазами караван-сарай.

Караван-сарай расположился в самом центре посёлка, на базарной площади. Большое двухэтажное здание, окружённое конюшнями со всех сторон и подсобными помещениями. Это было место проживания для приезжих купцов и их прислуги. Комнаты никогда не пустовали. Одни купцы приезжали, другие уезжали, а были и такие, которые по каким-то причинам задерживались и проживали длительное время.

Таким „долгожителем“ караван-сарая был караван-баши Усман. Вот именно к нему приехала Нуйруз с рекомендацией от Хакима. Прикрыв лицо платком, она вошла в помещение караван-сарая и в нерешительности остановилась.

Вышедший из-за закутка одетый в богатый халат мужчина исподлобья посмотрел на неё.

– Чего надо? – спросил он.

– Мне бы караван-баши Усмана увидеть, – ответила тихо Нуйруз. – Дело у меня к нему неотложное.

– У тебя к нему дело? – удивился мужчина. – Какое может быть у тебя к уважаемому человеку дело, женщина?

– Меня Хаким к нему послал, – сказала Нуйруз. – Скажи об этом уважаемому Усману.

– Тебя к нему послал Хаким? – округлил глаза мужчина, и тут же вся спесь сползла с него.

Нуйруз промолчала.

– Его сейчас нет здесь, – заговорил с ней любезно мужчина, позабыв, что перед ним женщина. – Но уважаемый Усман ничего не говорил, уходя, что его может спрашивать женщина от уважаемого Хакима.

– Я подожду его, – вздохнула Нуйруз.

– Да-да, конечно, – засуетился мужчина. – Я сейчас проведу тебя в комнату, где ты можешь ждать его. А может, приказать принести тебе чай и чего-нибудь покушать?

– Нет, я не голодна, – отказалась Нуйруз. – Я просто тихо посижу и подожду караван-баши Усмана.

* * *

В Сеитову слободу Ирек приехал в полубессознательном состоянии. Его знобило, трясло, лицо вытянулось и приняло землистый оттенок. Он едва держался на лошади, тоже смертельно уставшей и едва переставлявшей ноги. Ужасно болели плечи, руки не слушались, а голова…

Сначала Иреку везло. Ему удалось поменять раненого коня, а затем посчастливилось оторваться от преследовавшего его казака Чернобровина и переплыть через Урал. Доехав до спасительного оврага, он укрылся в нём и передохнул. Но расслабиться полностью не получилось. Вскоре к оврагу подъехал и настырный преследователь. Ирек, скрипя зубами, наблюдал за ним из укрытия и очень сожалел, что не мог напасть на ненавистного казака. Руки болели всё сильнее и мучительнее, и он был не в состоянии даже вытащить из ножен саблю.

Ирек испытал облегчение, когда казак, так и не обнаружив его укрытия, уехал. Повезло и в том, что отобранная в степи у старика лошадка вела себя смирно. Решив не рисковать, ведь Чернобровин мог поджидать его где-то дальше, он решил переждать ночь тут же в укрытии. Благо рядом имелся ручеёк, из которого он вдоволь напился сам и напоил лошадь.

Наступившая ночь принесла ему массу неудобств. Вечером ему удалось немного поспать, а ночью… Ирек проснулся от жуткого холода, от которого тряслось, как в лихорадке, всё его тело. Раскалывалась голова и потрескались губы. Ирек понял, что у него жар. Тело не только трясло, но и знобило. А раненые плечи уже не просто болели, они пылали, охваченные адским огнём. Ирек заставил себя встать и встряхнуться.

„Надо ехать, пока прохладно, – подумал он. – Поспать до утра всё равно не придётся, боли в руках не дадут. Да и слабость, меня корёжащая… Может случиться и такое, что к утру совсем обессилю…“

Кое-как взобравшись на лошадь, он поехал на ней по дну оврага и выехал из него рано утром недалеко от Жёлтого. Выехав, кайсак осмотрелся. Увидев большой обоз, состоящий из гружёных повозок, следовавший в направлении Жёлтого, Ирек тут же, не мешкая, вернулся в овраг.

„Стройматериалы везут, – со злорадством подумал он, наблюдая за проезжающим мимо обозом. – Помогают друг другу в беде казаки… Э-э-эх, жаль, что я сейчас один, без своих людей, а то бы…“

Он содрогнулся, вдруг осознав, что потерял всё. Людей, власть, всё-всё потерял и превратился в изгоя. Раненый, больной, немощный… Ему даже ехать было некуда. Ни один род теперь не примет его и не возьмёт под свою защиту. Он теперь никому не нужен! Мало того что он изгой, к тому же ещё нищий беспомощный калека…

– О Всевышний, почему ты покинул меня? – прошептал Ирек, провожая обоз долгим взглядом. – Я же всегда чтил и почитал тебя, Великий Аллах! Но почему ты отвернулся от меня?»

Весь путь до Сеитовой слободы он ехал, как в тумане. Поднялось солнце, снова стало жарко, и Ирек перестал соображать. Одна мысль, засевшая в его сознании, свербела где-то в затылке, без конца напоминая, что надо доехать в Сеитову слободу, и…

Голова заработала, когда он приехал в посёлок. Здесь, в облюбованном восточными купцами месте, всегда останавливались идущие в Оренбург из Хивы и Бухары караваны. Вот с одним из них он собирался уехать куда подальше от Оренбургской губернии, хоть в Хиву, хоть в Бухару. В степи надолго не спрячешься, тем более что он очень болен и, кроме как уехать, больше не знает, как спастись.

«Деньги у меня есть, – подумал Ирек. – Чтобы заплатить за место в караване и вылечить раненые плечи, хватит, ещё останется… У меня достаточно денег, чтобы какое-то время жить безбедно в Бухаре. А там… Я найду способы, как раздобыть ещё денег, когда верну себе здоровье…»

Кривясь и гримасничая от боли, он с трудом заставил не слушавшуюся правую руку приподняться, просунуться за пазуху, во внутренний карман, и вдруг… Ирек едва не закричал от жуткого разочарования. Мешочка с деньгами в потайном кармане халата не оказалось. И, что самое ужасное, он не имел понятия, как и где его потерял.

30

Приехав в Сеитову слободу, Хаким остановил лошадь у караван-сарая и, передав её вместе с телегой подоспевшему слуге, вошёл в здание. Как только он переступил порог, перед ним появился управляющий и с поклоном заговорил:

– О-о-о… я рад снова видеть вас в стенах нашего караван-сарая, уважаемый…

– Я тоже рад тебя видеть, уважаемый, – не дав ему договорить, перебил Хаким. – Я хочу знать, здесь ли караван-баши Усман? Если здесь, то немедленно проводи меня к нему.

– Но-о-о… нет его, ещё с утра ушёл, – со слащавой улыбкой ответил управляющий.

– А куда он ушёл? – спросил Хаким. – Где искать его?

– Уходя, уважаемый караван-баши Усман не поставил меня в известность, куда ведут его дела, – ещё шире заулыбался управляющий. – Он даже не сказал, когда вернётся обратно.

– Хорошо, приготовь мне комнату для сна и отдыха, – распорядился Хаким, вкладывая ему в руку золотую монету. – А я пойду прогуляюсь по базару и поищу караван-баши.

Он развернулся, намереваясь выйти на улицу, но управляющий остановил его.

– Уважаемый, гм-м-м… – замялся он, а когда Хаким обернулся, поправился: – Увидите караван-баши Усмана, пожалуйста, передайте ему, что здесь его дожидается женщина. Я поместил её временно в одну из комнат и…

– Что за женщина? – насторожился Хаким. – Кто она? Местная или приезжая?

– Приезжая, уважаемый, гм-м-м… – снова замялся управляющий. – Да вы её должны знать. Она от вашего имени к уважаемому караван-баши приехала.

Брови Хакима взметнулись вверх. Он сначала не понял, о ком ведёт речь этот слащавый человек. Но удивление длилось недолго, и узбек тут же распорядился:

– Давай веди её сюда. Я немедленно хочу её увидеть.

* * *

Ирек едва не завыл от отчаяния, не обнаружив при себе денег. Едва владея руками, он прощупал все складки своего некогда богатого, но теперь замызганного халата, но заветного мешочка так и не нашёл. А денег в нём было немало и всё в золотых червонцах. Это были последние крохи от огромного богатства, которым бий когда-то обладал. Лишившись их, Ирек вдруг понял, что теперь он нищий бродяга, и надежды куда-то уехать растаяли, как утренний туман.

«И что же теперь делать? – думал он, тяжело дыша. – Где взять денег, чтобы заплатить за место в караване? Я настолько немощен и слаб, что даже ограбить никого не могу».

Изнывая от жалости к самому себе, он посмотрел на стоявшую рядом лошадь и задумался.

«А не продать ли мне эту конягу? – подумал он. – Сколько за неё можно выручить?»

Существующие цены на лошадей он знал. Не раз приходилось продавать коней на базарах. Хороший конь, на котором перед людьми показаться не стыдно, стоил в среднем сто пятьдесят рублей. Если постараться, можно было продать и дороже. Лошадь для повозки стоила сто рублей. Ломовая, рабочая – где-то рублей семьдесят. Ну а кляча на мясо – рублей двадцать, не больше.

Решив не гадать, за сколько можно продать теперь уже «свою» лошадку, Ирек пошёл на базар.

* * *

Хаким привёл Нуйруз в чайхану, и они уселись за свободный столик в углу. К ним тут же подошёл официант – худой, чернявый, с бритой головой и с тюбетейкой на макушке. Бегающие глазки, широчайшая приторная улыбка… Весь его вид говорил о том, что он в любую секунду готов услужить посетителям.

– Есть хочешь? – спросил Хаким, посмотрев на Нуйруз.

Она ничего не ответила и пожала плечами.

– Чая, – сделал заказ Хаким, посмотрев на официанта, затем на Нуйруз: – Два чая.

– Понимаю. Сию минуточку, – кивнул официант. – Два чая и… может быть, выпечку с чаем пожелаете? Есть свежие печеньки, пряники, пирожные… Пирожные только что…

– А бульона мясного нет? – тихо спросила Нуйруз. – Я очень хочу кушать, а сладкое мне в рот сейчас не полезет.

– Пожалуйста, пожалуйста, – закивал официант. – И бульон есть, и мясо принесу, если пожелаете.

– Мне тоже, – сказал Хаким. – И бульон, и мясо неси. Я тоже немало проголодался.

– Понимаю. Сию минуту.

Официант ушёл, а Хаким посмотрел на Нуйруз.

– Почему ты одна, а где мальчик? – спросил он. – Как я помню, ты с сыном в Хиву ехать собиралась.

– Собиралась, да не собралась, – вздохнула Нуйруз. – Мои родственники посчитали, что везти туда мальчика очень далеко и опасно. И ещё они засомневались, как встретит нас хан. Вот и спрятали от меня сына, а мне…

Она всхлипнула и замолчала.

– Понимаю, – вздохнул сочувственно Хаким. – Теперь ты собираешься ехать к повелителю одна.

– Да, собираюсь, – всхлипнула Нуйруз. – Ты меня возьмёшь в Хиву, не откажешь?

– Не откажу, возьму, – ответил Хаким. – Я человек слова. Если обещал, то…

Он собирался сказать что-то ещё, но подошёл официант с подносом, на котором принёс заказанные блюда. Выставив их на столик, он отошёл, и в это время в чайхану вошёл мужчина в богатом халате и белоснежной чалме. Мужчина покрутил головой, увидел Хакима и поспешил к столику. Брюзгливый, с синеватым мясистым носом, он уселся рядом с Нуйруз и налёг грудью на стол, оглядывая чайхану.

– Здравствуй, уважаемый Хаким. Уж чего-чего, а тебя я не ожидал здесь сейчас увидеть. – Он покосился на притихшую Нуйруз. – А это прилично, что ты сидишь за одним столиком в людном месте с…

– Я поступаю так, как считаю нужным, – оборвал его на полуслове Хаким. – И ещё…

Увидев изменившееся лицо Нуйруз, он осёкся и замолчал. Женщина спешно замотала лицо платком и уткнулась им в стол, сложив перед собой руки.

Лицо караван-баши вытянулось. Он явно не понимал, что происходит. Хаким резко обернулся. Увидев вошедшего в чайхану Ирека, он вытаращил глаза и замер, наблюдая за ним. Кайсака было трудно узнать, настолько он изменился. Но узбек узнал его.

Ирек встал у стойки, выпил два бокала чая, и… не расплатившись, вдруг поспешил к выходу.

– Женщину отведёшь в караван-сарай и поселишь её в отдельной комнате, – распорядился Хаким, посмотрев на сидевшего с вытаращенными глазами караван-баши. – Обращайся с ней как с госпожой. Послезавтра она едет в Хиву вместе с нами.

Пробегая мимо официанта, он сунул ему монету, оплачивая еду, и поспешил к выходу, оставив за столиком сидевшего с вытянутым лицом караван-баши и уткнувшуюся лицом в сложенные перед собой руки Нуйруз.

* * *

Ирек, оказавшись на базаре, с трудом протиснулся к площадке, где продавали лошадей. Торговля шла бойко. Выставленных животных было много. Рыжие, пегие, серые и даже пятнистые. Все красивые, статные… Тут и стройные беговые красавцы-рысаки, с гордой осанкой и выгнутыми шеями. Тут же мускулистые тяжеловозы. Лошадка, на которой приехал Ирек и решил выставить на продажу, по сравнению с ними казалась жалкой клячей. Увидев кайсаков, торговавших лошадьми и верблюдами, он и вовсе потерял интерес к торговле, побоявшись быть узнанным.

«Дожил, – думал Ирек, пробираясь сквозь толпу обратно к выходу с базарной площади. – Боюсь быть узнанным своими же. Хотя какие они теперь свои? Наших среди них нет… Наших вообще больше нет, а эти… Кто-то из них может меня узнать, и кто знает, какой приказ, касающийся меня, они получили от своих султанов? Хорошо, если не заметить или не узнать. Хуже всего, если им приказано связать меня и доставить в свой аул или отрубить где-нибудь в степи голову?»

Выйдя за ворота, Ирек остановился. Плечи горели огнём, кружилась голова. Очень хотелось пить, но он не знал, где можно утолить жажду. Колодца поблизости он не заметил, а если бы и обнаружил, не смог бы вытащить из него ведро с водой.

Увидев в конце базара навес, Ирек напрягся.

«Что это, там тоже продают лошадей? – заинтересовался он. – Люди у навеса все с лошадями… Только вот почему они там толпятся?»

Приблизившись, он увидел человека с засученными рукавами и в стороне от него большие деревянные чаны, забитые лошадиным мясом – солониной. Далее, под дырявой крышей, висели шкуры – пегие, гнедые, вороные…

К нему подошёл невысокий мужчина лет сорока, врезался в мякоть лошадки пальцами и что есть силы провёл ими вдоль хребта. Лошадка не шелохнулась. Только лёгкая дрожь пробежала по её телу да навострились уши.

– Не старая, – сказал мужчина и начал осматривать лошадку ещё тщательнее. Он посмотрел копыта, грудь, зубы, отвернул гриву и поинтересовался: – Сколько?

– Чего сколько? – не сразу понял его вопрос Ирек.

– Ты же на забой привёл лошадь, кайсак? – сузил глаза мужчина. – Даю двадцать пять рублей, оставляй лошадь и проваливай. По рукам?

Ирек стушевался. Ему стало жаль лошадку.

– Двадцать пять мало, – сказал он глухим, чужим голосом. – Пятьдесят давай и по рукам вдарим.

– Ты чего, очумел? – округлил глаза мужчина. – Здесь не продают лошадей, а забивают их на мясо. Я тебе красную цену даю, двадцать пять рублей и то потому, что лошадь молодая и не хворая. Так что, по рукам?

Ирек задумался. Хорошего коня он, конечно же, не продал бы. Кайсак без коня никто, не человек. Ну а когда есть хороший конь, а не эта лошадка, которая рядом…

Он снова посмотрел на орудовавшего ножом коновала, к которому как раз подвели очередную жертву для забоя. Лошадь хромала, видимо, у неё была повреждена нога, но мясника это ничуть не смутило. С каменным лицом он ухватил ее за ухо, пригнул голову к земле и со всего размаху всадил остриё широкого ножа между ушей. Лошадь вздыбилась, выбросила вперёд ноги и замертво грохнулась на землю. Коновал склонился над ней и резанул ножом по горлу.

Отвратительное действие поразило Ирека. Он поморщился и посмотрел на стоявшего рядом мужчину.

– Согласен за двадцать пять рублей, по рукам.

Взяв деньги, Ирек отошёл в сторону. Не успел он убрать в карман халата деньги, как его окружили несколько человек.

– Эй, кайсак, продай саблю, – обратился один из них. – Десять рублей даю.

«Вот погань, ишь чего захотел!» – в тревоге подумал Ирек, а вслух возразил:

– Эта сабля не продаётся.

– Не продаётся? А почему? – поинтересовался другой незнакомец. – Зачем тебе, оборванцу, такая сабля? Тебе и простая, ржавая сгодится вполне.

«И впрямь, зачем мне сейчас сабля? – подумал Ирек. – Она очень дорогая, по специальному заказу на Востоке выкована, а деньги мне сейчас нужнее. Мне бы только до Бухары добраться, а там…»

– Хорошо, я продам вам саблю, – сказал он. – Но только не за десять рублей, а за пятьдесят.

Дружный хохот незнакомцев дал ему понять, что они восприняли его предложение как дурацкую шутку.

– Эй, кайсак, ты так шуткуешь? – выкрикнул кто-то. – Мы тоже кое-чего в оружии смыслим. Сам одет как бродяга, а цену заламываешь ого-го какую.

– Моя сабля с ажурной вырезкой из сварочного булата, – сказал Ирек, пятясь. – Ей цена сто рублей, не меньше. Да ещё ножны пятьдесят рублей стоят. И вам я саблю не навязываю: не хотите – не покупайте.

– Хорошо, вот тебе тридцать рублей и по рукам, – сказал один из незнакомцев, доставая из кармана деньги. – Дороже ты её не продашь, если даже цена ей сто рублей и больше. Так что, тебя устраивает моё предложение?

Ирек снова задумался. Сабля – единственная дорогая вещь, которая пока ещё у него оставалась. Но, с другой стороны, ему не на что купить место в караване. Про еду он даже не думал, а вот пить…

– Хорошо, давай пятьдесят рублей и забирай саблю вместе с ножнами, – сказал он незнакомцу. – Тебе нужна моя сабля, а мне нужны деньги. Торговаться не буду, да или нет, тебе решать.

На удивление Ирека, незнакомец не стал торговаться. Он достал из кармана кошелёк и отсчитал требуемую сумму.

Оставшись без лошади и без сабли, кайсак почувствовал себя словно голым.

«Но у меня появились деньги! – попытался приободрить он себя. – Их немного, но хватит, чтобы добраться в караване до Бухары. А там я найду чем заняться… Бухара – город большой и очень богатый. Там я…»

Вновь напомнила о себе жажда и страшная, режущая боль в плечах. Раны уже не кровоточили. Они покрылись корками, которые трескались, и из трещин сочился дурно пахнущий гной. Раны надо было лечить. Ирек понимал это, но за лечение тоже надо было платить, а хватит ли у него на это денег?

«Надо найти амбулаторию и спросить у доктора, сколько он возьмёт за обработку ран, – подумал он. – Амбулатория должна быть где-то здесь, в центре слободы, у базара… Надо только поискать её…»

Где искать амбулаторию, ему подсказал первый встречный старичок. Ирек пошёл в её направлении, чувствуя, что голова кружится всё сильнее и сильнее. Проходя мимо чайханы, он решил утолить жажду. Ему было жаль затратить даже несколько копеек, но ходить по слободе и искать колодец не было ни времени, ни сил. А стучаться во дворы и просить попить он не мог – не позволяла всё ещё не утраченная невзгодами гордость.

Войдя в чайхану, Ирек проследовал к буфетной стойке, остановился и, облокачиваясь на неё, прохрипел:

– Чай… Налей мне чаю…

– Сейчас, – посмотрел на него с подозрением официант. – А-а-а… покушать не желаешь?

– Я сказал чаю, – прохрипел Ирек. – Чаю холодного подай, чтобы утолить жажду.

– Хорошо, я дам тебе чаю хоть ведро, – сказал официант. – А у тебя деньги есть, чтобы заплатить за него?

– Есть, заплачу, – промычал хрипло Ирек, ещё больше облокачиваясь на прилавок, чтобы не упасть.

Официант недоверчиво покачал головой, но чай в бокал налил. Ирек выпил всё, без остатка.

– Ещё, – прохрипел он, ставя бокал на прилавок.

Официант налил, и Ирек залпом выпил.

– Давай расплачивайся, – потребовал тот.

– Сейчас…

Ирек сделал попытку сунуть руку за пазуху, чтобы достать деньги, но не смог поднять её. Руки плетьми свисали по бокам вниз – как правая, так и левая. Голова закружилась ещё больше, и он, теряя ориентацию, метнулся к выходу.

Официант поспешил за ним.

– Эй, эй, кайсак, а кто за чай платить будет? – крикнул он ему в спину. – Я сейчас позову…

Оказавшись на улице, Ирек сделал ещё пару шагов и упал, уткнувшись лицом в землю, а официант разочарованно махнул рукой и вернулся в чайхану.

* * *

Увидев вошедшего в чайхану Ирека, Хаким обомлел. О такой нежданно-негаданно свалившейся на него удаче он и мечтать не смел. Узбек не верил своим глазам, рассматривая кайсака.

Ирек выглядел ужасно. От того самоуверенного наглеца, каким его знал Хаким, ничего не осталось. Изменившийся до неузнаваемости кайсак – грязный, ссутулившийся, с повисшими, как высохшие плети, руками – походил не на хозяина степи, а на нищего бродягу с серым землистым лицом.

От созерцания Ирека душа Хакима возликовала, а сердце… Оно так зашлось и заколыхалось волнительно внутри, как у юноши перед первым свиданием. По тому, что Нуйруз занервничала и спрятала лицо, Хаким утвердился в своём мнении, что не ошибся, и поспешил к выходу из чайханы.

Ирека долго искать не пришлось. Он лежал без чувств в десятке шагов от чайханы, а вокруг него уже собралась толпа зевак. Люди смотрели на скорчившегося на земле кайсака, но никто не спешил помогать ему. Хаким протиснулся к нему сквозь плотную толпу, присел рядом на корточки и осторожно коснулся его плеча.

– Ирек, ты меня слышишь? – спросил он.

Кайсак издал горлом мучительный, протяжный стон, но глаз не открыл и его не увидел.

– Всё понятно, – прошептал Хаким, выпрямляясь на ногах и обводя взглядом толпу. – Уважаемые, кто поможет донести несчастного до амбулатории?

Его просьба прозвучала как пустой звук. Однако толпа пришла в движение, и люди стали расходиться.

– По рублю плачу каждому, кто перенесёт его в амбулаторию! – повысил голос Хаким, доставая деньги, заработанные на лечении зубов в Жёлтом.

На этот раз желающие нашлись быстро. Хаким отобрал из них четверых самых крепких, и они быстро перенесли стонущего в беспамятстве Ирека в амбулаторию.

– Стойте, стойте, стойте! Куда вы? – встал у них на пути доктор, расставив руки. – Выносите этого бродягу обратно! У меня не ночлежка, а амбулатория для лечения порядочных людей!

Не желая спорить, Хаким достал из мешочка золотую монету с изображением хана Хивы и показал её несговорчивому доктору, глаза которого сразу же засияли алчным огнём.

– Этого хватит, чтобы бродяга, которого мы принесли, вдруг превратился в «порядочного правоверного»? – спросил он.

– Д-да, – закивал доктор. – Заносите его сюда, на кушетку… Я незамедлительно осмотрю его.

Принесшие Ирека люди положили его на кушетку и, получив оплату за свой труд, сразу же вышли из амбулатории. Доктор, положив монету в карман, с помощью санитара приступил к осмотру.

С Ирека с трудом сняли дурно пахнущий халат с грязными затвердевшими пятнами у плеч, и… стоявший в стороне Хаким брезгливо поморщился, видя, как от плеч оторвались прилипшие к одежде корки, из-под которых хлынули фонтанчики гноя.

– Ай-яй-яй, – покачал головой доктор. – Этот, гм-м-м… этот кайсак очень серьёзно ранен в оба плеча. А сейчас его раны превратились в гнойники и… насколько они глубоки, я пока не знаю…

– Ты можешь спасти его? – поняв, о чём не решается сказать доктор, задал вопрос Хаким. – И вообще, его можно спасти от смерти?

Доктор неуверенно пожал плечами.

– Сейчас точно сказать не берусь, – вздохнул он. – На мой взгляд, проще отрубить обе руки этому бродяге, чем…

Встретившись с полным осуждения взглядом Хакима, он осёкся и развёл руками. Узбек достал из кошелька ещё три золотые монеты и, видя, как вытянулось лицо доктора, положил одну из них на стол.

– Это плата за то, что ты, отодвинув все свои дела, будешь лечить только этого кайсака, – сказал он.

Хаким положил рядом с первой ещё одну монету.

– А это плата за то, что ты сделаешь всё, чтобы облегчить страдания кайсака, отмоешь его и хорошо оденешь, – сказал он, с холодной усмешкой наблюдая, как доктор, нервничая, принялся облизывать языком губы.

Третью монету Хаким только продемонстрировал доктору и убрал обратно в кошель.

– Эту монету ты получишь послезавтра утром, – сказал он. – Когда я приду за этим человеком, сочту его состояние удовлетворительным и способным выдержать дальний переезд.

Не находя слов для возражений, доктор кивнул, а Хаким развернулся и покинул амбулаторию.

31

Оплакав и схоронив погибших, желтинцы принялись наводить порядок на участках, на которых прежде стояли их избы. Казаки со всех поселений, как ближних, так и дальних, привозили им строительные материалы и мастеровых для восстановления посёлка. Работа закипела. Со всех сторон слышались стук молотков и топоров, визжание пил, и… новые избы стали расти как грибы на лесных полянах после проливных дождей. И вдруг…

Спустя дней десять после трагедии в Жёлтый неожиданно приехала комиссия Губернского правления оренбургских киргизов, созданная «для управления дипломатическими и торговыми сношениями с казахскими ханствами и государствами Средней Азии». Комиссия соединяла в себе функции губернского правления, Палаты судов гражданского и уголовного, нижнего земского суда и в некотором роде казначейства. Комиссия была подведомственна пограничной и дипломатической канцелярии оренбургского военного губернатора, а через него – Азиатскому департаменту МИД.

Комиссия приехала в составе двух человек. Возглавлял её подъесаул Шагимардан Кочуров, а второй – следователь Анохин Антон Савельевич. На плацу установили две большие палатки, и… в одной из них расположился подъесаул Кочуров, а в другой – следователь Анохин.

Свою работу члены комиссии начали с того, что обошли посёлок, внесли в бумаги какие-то зарисовки и записи, после чего расселись по палаткам и…

Пантелей Исаевич прибыл на беседу к подъесаулу Кочурову одним из первых. До встречи с ним тот успел опросить лишь двух человек.

Кочуров встретил Чернобровина как старого знакомого. Когда Пантелей Исаевич вошёл в палатку, он вышел из-за стола, пожал старику руку и указал на пустующий табурет.

– Ох, и досталось вашему посёлку, слов нет, – сказал подъесаул, возвращаясь за стол. – Никогда не видел ничего подобного.

– Молод ещё, вот и не видел, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Я во много раз дольше прожил и то подобного не наблюдал. Подчистую весь посёлок спалили черти окаянные как в восемьсот двенадцатом французы Москву. Вы вот запоздало приехали, мы уже весь мусор от пепелища оставшийся в степь повывезли.

– Тогда расскажи мне о посёлке вашем, – попросил подъесаул. – Прежде чем подсчитать размеры помощи, я должен знать всё о Жёлтом. Ну… хотя бы со слов жителей.

– Да-а-а, документы поди вместе с канцелярией сгорели, – поморщился Пантелей Исаевич. – А в войсковой канцелярии разве никаких бумаг о посёлке нашем не сыскать? Мы же не сами по себе жили тут поживали, верно мыслю?

– А ты расскажи, что сам помнишь, а я запишу, – улыбнулся Кочуров. – А потом с другими стариками потолкую и запишу, чего они вспомнят. Вернувшись в Оренбург, я сопоставлю воспоминания ваши с имеющимися документами и составлю отчёт. Это моя обязанность, не взыщи.

Выслушав его, Пантелей Исаевич задумался. Думал он долго, тщательно перебирая в памяти всё, что знал о родном посёлке от отца. А потом, когда подъесаул начал терять терпение, почесал скрытый бородой подбородок и заговорил:

– Посёлок наш, кажись, ещё в 1742 году основали как форпост. В тот же год ещё Пречистенскую и Воздвиженскую крепостицы основали, а ещё Никитинский редут и редут Кондуровский. Почто Жёлтый Жёлтым нарекли, мне невдомёк… Отец сказывал, что по яру нашему жёлтому, который весь из жёлтой глины состоит.

– Да, я знаю, что такое форпост, – сделав на бумаге запись, отложил перо подъесаул. – Это передовое полевое военное укрепление для ведения главным образом оборонительного боя.

– Так оно и есть, – кивнул утвердительно Пантелей Исаевич. – Как отец рассказывал, форпост Жёлтый тогда был обнесён земельным рвом, валом, укреплённый деревянными заклотами, частоколом то бишь и плетнём. По углам пушки установили и вышку наблюдательную воздвигли. А с тыльной стороны построили избы для жилья…

– Заселили солдатами ландмилицкого драгунского Шишминского и Алексеевского полков, прибывших с прежней Закамской укреплённой линии, – блеснул своей осведомлённостью есаул. – А через некоторое время форпост в редут перестроили. А это более серьёзное укрепление, усиленное фортификационными сооружениями, оружием и численностью гарнизона.

– Ну вот, сам всё знаешь, а чего из меня выпытываешь? – поморщился старик.

– То, что я знаю, то знаю, – хмыкнул подъесаул. – А я вот хочу послушать, чего знаешь ты. Пойми, меня всё интересует. По приезде в Оренбург я должен буду составлять большой отчёт, а потому…

– Как войско Оренбургское создали, – не дав ему договорить, продолжил Пантелей Исаевич, – так солдат Жёлтого редута в казаки зачислили. Там и деда моего, и дедов покойного атамана Алтунина, Сидора Андреева и других. Став казаками, они привилегии получили и обязались нести постоянную сторожевую пограничную службу с одновременным занятием земледелием и скотоводством.

– И как у служивых людей, бывших солдат, получалось скотоводством заниматься? – заинтересовался подъесаул. – Дело-то это непривычное для них было.

– Сначала через пень-колоду, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Это мы теперь люди привычные. А их, как в казаки из солдат перевели, земли выдали из собственности войска, паи казачьим дворам выделились в зависимости от числа душ в семье. Да вот сельское хозяйство не развивалось. Казачья пограничная служба много времени отнимала. Участие в походах, в схватках с кайсаками… Они ведь всегда лихом промышляли, скот угоняли, людей воровали, которых в Хиву проклятущую везли и там в рабство продавали…

* * *

Пока подъесаул Кочуров разговаривал по душам со стариком Чернобровиным, в соседней палатке следователь Антон Анохин, худосочный человек с серыми глазами, обстоятельно вносил в протокол показания казаков, участников похода на кайсацкую сторону. Причем он записывал только то, что считал нужным. Когда кто-нибудь из «свидетелей» хотел что-то уточнить, его нетерпеливо останавливали монотонным высказыванием:

– Это не столь важно и никакой пользы расследованию не несёт.

Следователь Анохин был послушным и старательным служакой-исполнителем. Он никогда не проявлял инициативы в поисках правды в своих расследованиях, не стремился отделять «зёрна от плевел» и всегда делал так, как хотело начальство, и потому заслужил репутацию «исполнительного и безупречного» служащего, которому можно поручить дело любой сложности.

Вот и перед поездкой в Жёлтый следователь Анохин получил чёткое указание найти крайнего в случившемся инциденте, и он старательно его искал.

Объектом для обвинения он выбрал Матвея Чернобровина. Казак больше всех подходил на роль смутьяна, и всё своё расследование Анохин строил на том, чтобы обличить Матвея во всех смертных грехах и очередной раз получить похвалу начальства. Возможное повышение по службе тоже пришлось бы весьма кстати. И потому Анохин даже не задумывался над тем, прав он или не прав, строя огульное обвинение на пустом месте. Он считал, что с Чернобровина не убудет. Он же возглавлял участвовавший в незаконном походе отряд жёлтинских казаков, вот пусть за это и отвечает.

Папка с протоколами пухла прямо на глазах, и это радовало следователя. Он понял, что может писать всё что угодно. Казаки всё равно не читали его «сочинения» и послушно ставили подписи в тех местах протоколов, которые он обозначал галочкой. Но… казус всё же случился, когда по его вызову для дачи показаний явился поселковый кузнец Григорий Рытов.

Сначала всё шло гладко. Следователь задавал вопросы, а Рытов отвечал. Анохин старательно записывал его ответы, но не так, как говорил казак, а выворачивал так, как считал нужным. И вот документ был готов к подписанию, Анохин пометил место, где нужно поставить подпись, но Рытов оказался на удивление грамотным и проявил характер. Прежде чем поставить подпись, казак принялся читать протокол.

– Эй, уважаемый, – прочитав «свои показания», написанные рукой следователя, изменился в лице казак. – Ты чего здесь намазюкал? Ни одного слова правды в твоей писульке нет! Ты чего шельмуешь, подлюга, а?

Так и не поставив подпись в документе, Рытов разорвал его на мелкие кусочки.

Анохин вытаращил глаза и покраснел до корней волос.

– Да как ты смеешь?! – прошептал он. – Ты разорвал государственный документ, и ты за это ответишь, мерзавец!

– Надо будет, отвечу, – помрачнел раздосадованный кузнец. – Ты кому служишь, курва? Государству Россейскому или кайсакам? Почто вывернул все мои слова наизнанку и нацарапал того, об чём я и не мыслил? Ты чьи интересы блюдёшь, прохвост?

– Прошу не учить меня тому, чего сам не знаешь! – взвизгнул Анохин, найдя выход из незавидной ситуации в наступлении.

Рытов окончательно вышел из себя.

– Я тебе говорил, что поход на кайсацкий берег – это не выдумка Матвея Чернобровина, а решение большого круга! – взревел он. – А ты чего написал? Будто Чернобровин всячески баламутил казаков и путём уговоров подбил их на незаконные действия. Это какие незаконные? Самих себя защищать незаконно нынче?

– Потише… потише… – забеспокоился Анохин, испугавшись, что их передрягу услышит в соседней палатке подъесаул Кочуров. – Ты нарушаешь работу комиссии, и твои действия можно расценивать как…

– Расценивай как хотишь, перевёртыш! – продолжал перепалку на повышенных тонах возмущённый до глубины души кузнец. – Я вот сейчас выйду и скажу казакам, чтоб не шли к тебе на дачу показаний, крохобор! А ещё…

Анохин и глазом не успел моргнуть, как казак схватил со стола папку с протоколами и пунцовый от гнева вышел из палатки.

* * *

Отвечая на вопросы подъесаула, Пантелей Исаевич рассказал, что Жёлтый посёлок многонациональный. Что ещё в 1768 году у редута, за речкой Чертанкой, на западной стороне, были поселены ногайцы из-под Казани, так называемые салтанаульские татары. Не забыл упомянуть про переселённых из-под Самары мордовских семей, которые обосновались между ногайцами и редутом. А ещё Пантелей Исаевич вспомнил и рассказал об участии жёлтинских и кондуровских казаков в восстании Емельяна Пугачёва.

– Отец рассказывал, будто наши, жёлтинские казаки и кондуровцы, вступили в отряд Афанасия Тимофеевича Соколова-Хлопуши, – рассказывал он. – А чуток позже под руководством самого Емельяна Ивановича принимали участие в штурме крепостей Верхнеозернинской и Ильинской…

– Я тоже наслышан об этом, – усмехнулся подъесаул. – Как наслышан и о том, что Пугачёва там постигли неудачи и он вернулся в Бёрды под Оренбург.

– Да-а-а, наломали тогда дров наши предки, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Только беды накликали на свои же головушки. Всех наказали, никого не обошли, как жёлтинцев, так и кондуровцев. Привилегий лишили, а ещё…

Он замолчал и в сердцах махнул рукой.

– Ничего, привилегии всем вернули, – усмехнулся Кочуров. – По Указу государя Павла Первого, как мне помнится.

– Да, так и было, – согласился Пантелей Исаевич. – Несмотря на все беды, редут расширялся и заселялся всё новыми поселенцами. А когда линию пограничную упразднили, Жёлтый наш из редута стал отрядным посёлком Оренбургского казачьего войска. Так-то вот.

Сделав запись, Кочуров поднял глаза на Чернобровина:

– А сколько в посёлке изб и дворов до пожара было, не помнишь?

– Это в самый раз я хорошо помню, – усмехнулся Пантелей Исаевич. – Я же в совете стариков состою.

– Тогда рассказывай, я слушаю, – сказал подъесаул, обмакнув перо в чернильницу.

Пантелей Исаевич закрыл один глаз, а другой прищурил, погружаясь в воспоминания и вращая указательным пальцем то вправо, то влево, будто передвигая костяшки на счётах.

– Две сотни дворов у нас числилось и ещё четыре, – спустя некоторое время заговорил он. – А население, дай Бог памяти, одна тыща и четыре сотни душ. К сему числу прибавь ещё шешнадцать. Как сейчас помню, семь сотен и ешо семьдесят девять казаков… Остальные бабы и дети. А ещё часовня была в наличии и две мечети. Казаки все военнообязанные и несли службу в казачьих полках государевой армии. А ещё…

Внимание подъесаула и Чернобровина отвлекли возмущённые крики, доносящиеся с улицы. И вдруг… крики смолкли, откинулся полог, и в палатку вбежал с пепельным лицом следователь Анохин.

* * *

За строительство избы Чернобровины взялись основательно. Сначала очистили весь участок от золы и прочего мусора, оставшегося после пожара, затем стали завозить брёвна и доски.

Строительными материалами погорельцев снабжали соседи, жители других казачьих посёлков. Большие обозы с брёвнами и досками приходили каждый день. Только выгрузят обоз из Шишмы, на подходе уже из Кондуровки. Выгрузят кондуровский обоз, уже подъезжает из Черноречки или Новогафарова. Обозы шли и из уральских поселений: из Никольска, Верхне-Озёрной станицы, из Алабайтала, Гирьяла и других поселений. Отовсюду съехались мастеровые, специалисты по строительству изб, бань и других построек. Посёлок возрождался на глазах. Все знали, что уже наступает осень, а там и зима не за горами. И потому трудились не покладая рук с раннего утра до самых сумерек.

В строительстве избы Чернобровиным активно подсоблял зять Севостьян Елисеев. Он организовал в помощь всех своих многочисленных родственников из Кондуровки и Черноречки. Всего за неделю они навезли брёвен, досок и приступили к строительству.

– Хороший лес, крепкий, выдержанный, – нахваливал Пантелей Исаевич. – Просушенный, не подгнивший…

– А что, ты сумлевался? Мыслил брату своей жены так себе, гнилушки доставлю? – обижался Севостьян. – Лес строительный… брёвнышки одна к одной, не так себе! Мой дядька его загодя заготовил, чтоб сыну избу в Черноречке ставить. Так сын его подождёт, ещё год-другой с батькой поживёт, не разладится.

В день начала работы комиссии Пантелей Исаевич ушёл по вызову к подъесаулу Кочурову, оставив Матвея наблюдать за строительством. Но под словом «наблюдать» старый казак подразумевал работать и подсказывать строителям, к какому месту ту или иную деталь приладить и чтоб ровно, «не скосить где ненароком».

Мастеровые из семейства Елисеевых работали старательно и сноровисто. Избу ставили из брёвен листвянки, которые укладывали горизонтальными рядами – венцами. На углах брёвна врубались с остатком в обло. Венцов уложили на два ряда больше, и изба получилась выше прежней. Длина стен тоже увеличилась. Брёвна опускались одно на другое, между ними укладывался утеплитель из пакли и шерсти, что увеличивало надёжность и плотность швов между ними.

В самый разгар строительства во двор забежал мальчонка Ильнур Давлетшин и, разыскав Матвея, крикнул:

– Атаман! Там, на плацу Гришка Рытов бушует! Меня за тобой послали, покуда он из городских проверяющих подковы гнуть не начал!

Исполнив поручение, мальчик тут же убежал, а Матвей, оставив работу, стал отряхиваться от опилок, собираясь идти на плац.

– Давай, поспешай, атаман! – воскликнул Севостьян, приближаясь. – Аж душу радует, как тебя тут почитают. Глядишь, и впрямь атаманом тебя выберут заместо Трофима Никодимовича, царствие ему небесное.

– Нет, в атаманах я не потяну, – вздохнул Матвей. – Годами не вышел над великовозрастными казаками главенствовать. Но… покуда я по просьбе казаков погибшего Никодимовича замещаю, должен соответствовать оказанному доверию.

– Давай-давай, ступай, соответствуй, мы и без тебя управимся, – хмыкнул Севостьян. – Я вон сколько на ваш двор мастеровых нагнал! Они не только без вас с отцом, но и без меня вполне управятся.

* * *

Вбежавший в палатку подъесаула следователь был сам не свой. Не обратив внимания на старика Чернобровина, он закричал:

– Шагимардан Абдулвагапович, милейший, осмеливаюсь доложить, что смутьян объявился! Работать мне мешает, во всяческих грехах немыслимых обвиняет! Я требую незамедлительно арестовать его, иначе…

Подъесаул, отложив перо и отодвинув стопку исписанных бумаг, посмотрел на него вопросительно. В это время с папкой в руках в палатку вошёл возмутитель спокойствия поселковый кузнец Григорий Рытов.

– А вот он и сам, – указал на него рукой, брызжа слюной, следователь. – И папка моя с протоколами допросов при нём!

– Что ж, давайте разбираться, – вздохнул Кочуров, указывая вошедшим на две свободные табуретки. – Садитесь…

Следователь и Рытов сели.

– Ну чего же ты, казак лихой, свирепствуешь? – посмотрел на кузнеца подъесаул. – Следователь вот жалуется, что ты бузишь беспричинно, работать ему мешаешь и непристойно себя ведёшь.

– А что я? – пожал могучими плечами Рытов. – Ежели он следователь, то пущай сам ведёт себя подобающе. Приехал вон какой важный, холёный, будто из золотой утробы на свет божий вылупился. А сам жульничает и пишет в документы то, чего я ему и словом не обмолвился.

– Не понял? – округлил глаза Кочуров и перевёл полный недоумения взгляд на следователя: – Может, ты объяснишь, о чём ведёт речь этот казак, Антон Савельевич?

– Я допросил его по всем существующим правилам, – заговорил следователь. – Записал его показания в протокол и передал документ ему на подпись. А он взял и разорвал его в мелкие клочки! Это не слыхано! Это возмутительно, Шагимардан Абдулвагапович!

– Ты вывернул все мои слова наизнанку, аспид, и всю эту выдуманную хреновину написал! – тут же заговорил кузнец. – Я тебе сказал, что в поход на киргизов мы пошли по решению большого круга, а ты все мои слова переиначил и записал так, будто я сказал, что Матвей Чернобровин подлыми уговорами казаков за Урал идти подбил! Ещё понаписал много чего такого, чтоб Матюху во всём виновным выставить, а не кайсаков подлючих, которые посёлок наш сожгли!

Подъесаул покосился на опустившего голову Пантелея Исаевича и перевёл взгляд на кузнеца.

– А ты уверен, что следователь записал твои показания не так, как ты ему говорил? – спросил он.

– Это я-то? – округлил глаза Рытов. – Да я сам его писанину читал! Я грамотный, читать, писать могу, ежели знать хотите!

– А почему ты папку с другими документами забрал? – сузил глаза Кочуров.

– Затем, что знать хочу, чего он от имени других казаков понаписал, – ответил кузнец. – Ежели мои показания изгольнул и вывернул, знать, и с другими казаками поступил эдак же, с коими до меня калякал.

Следователь попытался возмутиться и что-то сказать, но подъесаул остановил его поднятием руки.

– А папку с документами ты для чего забрал? – переспросил он, глядя на казака. – Ты не имел права этого делать, слышишь?

– Слышу, не глухой покуда, – озлобленно буркнул Рытов. – Хочу созвать всех, кто показания следователю дал, зачитать им их протоколы и всех опосля выслухать! И ежели этот аспид бесстыжий с ними эдак же, как и со мной, сжульничал…

Он не договорил, а сжал пудовые кулаки, увидев которые, следователь сник, опустил голову и ссутулился. И его поведение не ускользнуло от внимания Кочурова.

– А ты как считаешь, – обратился он к казаку, – Матвей Чернобровин хороший человек?

– Хто? Я? – опешил Рытов. – Да не то слово хороший! Он, по моему разумению, сто сот стоит! Мы уже промеж себя с казаками калякали в атаманы его двигать на выборах, а этот ваш упырь всех дохлых собак на него свешивает. Так вопрос у меня к вам, господа из комиссии, вы что, правду искать к нам приехали или громить в угоду кайсакам и чтобы помощи нам не выплачивать?

Кочуров не успел ответить на его вопрос, как откинулся полог и в палатку вошёл Матвей Чернобровин. Он обвёл взглядом присутствующих и, остановив его на Рытове, нахмурился.

– Я прослышал, что ты бузишь, Гришка? – спросил он, сводя к переносице брови. – Может, объяснишь, почто быза на тебя накатила?

– Да вот, объясняю уже, Матвей Пантелеевич, – увидев его, стушевался и поубавил тон огромный казак… – Я вот тут…

– Всё, мы уже друг друга поняли, Матвей Пантелеевич, – обратился к Чернобровину подъесаул Кочуров. – Недоразумение я улажу и расследование проведу лично.

– Тогда мы можем идти? – встал с места Пантелей Исаевич. – Или как, кому-то ещё задержаться?

Кочуров протянул ему руку и обратился к Рытову:

– Папку с документами верни и с Пантелеем Исаевичем можете быть свободны.

Он посмотрел на сосредоточенное лицо Матвея.

– А тебя, атаман, я попрошу остаться, – сказал он. – Подожди чуток на улице, пока я со следователем переговорю, а потом поговорим с тобой, обсудим дела поселковые.

– Но-о-о… я не атаман, – попытался уточнить Матвей. – Я только временно…

– Тебя уже считают атаманом, как мне стало известно, – улыбнулся ему Кочуров. – Но это и всё остальное мы чуток позже обсудим.

Казаки вышли, а подъесаул внимательно посмотрел на следователя.

– Вот что, Антон Савельевич, – заговорил он, – мне нравится ваша аккуратность, исполнительность, но… вам не кажется, что в этом случае вы перегибаете палку?

– Упаси боже, Шагимардан Абдулвагапович, что вы говорите?! – с искренним испугом воскликнул следователь и на его щеках выступили пунцовые пятна. – Я всегда добиваюсь только истины. И потому – вы знаете, как настроены в комиссии и в войсковом правлении ко всему, что произошло здесь. Им необходим виновный во всём происшедшем, и я…

– Хорошо, хорошо, Антон Савельевич, но во избежание бучи я сам займусь расследованием случившегося, – сказал подъесаул, морщась. – Вам известно, что я имею на это право. Здесь нельзя действовать нахраписто, так, как вы начали. Казаки лишились всего, они озлоблены и… не надо подносить спичку к фитилю в бочке с порохом. Иначе может очень громко бабахнуть.

– Но-о-о… я в поступке казака усматриваю не личное оскорбление, а оскорбление нас, членов комиссии! – возмутился следователь.

– Хорошо, пусть так, в чём-то я соглашусь с вами, – вздохнул подъесаул. – Но мне хотелось бы, Антон Савельевич, чтобы вы глубже почувствовали, с кем имеете дело. Вы же приехали не обвинять казаков, а выискивать причину, заставившую их созвать большой круг, на котором было принято решение о походе, и защитить их, тем более что они сильно пострадали от набега киргизов, спаливших их посёлок.

32

Караван добирался до Хивы пятьдесят пять дней. Гружённые железом и изделиями из железа верблюды шли медленно. А от Оренбурга до Хивы было ни много ни мало целых 1250 вёрст. И плестись по жаре по 25 вёрст в день для Хакима было пыткой. Если бы не Ирек, который ехал в крытой повозке под присмотром лекаря, он давно бы уже пришпорил коня и доскакал до Хивы недели за две, но… он не мог оставить кайсака без присмотра и не мог кому-то поручить присматривать за ним.

Не желая разговаривать с Иреком, Хаким поручил караванному лекарю не только лечить кайсака, но и держать его в полубессознательном состоянии, пока они не уедут подальше от Оренбурга. А когда они отъехали на значительное расстояние от города, узбек, страдая от скуки, выбрав подходящий, с его точки зрения, случай, сам забрался в повозку, выставив лекаря «за дверь».

Ирек впервые за время пути открыл глаза и, приподняв голову, осмотрелся.

– Где я? – спросил он, сначала не узнав сидевшего с ним рядом богато одетого человека.

– Ты в повозке, – ответил ему Хаким. – Едешь в составе каравана в Хиву.

– Еду в Хиву? – На лице Ирека отразилось удивление.

– А что в этом удивительного, – улыбнулся Хаким. – Ты наломал столько дров, что осмыслить невозможно. И я спасаю тебе жизнь, увозя подальше от Оренбурга и всего казачьего войска, для которого ты стал такой большой занозой, которую оставалось только удалить из задницы.

– Мой отряд разбили казаки, – стал вспоминать Ирек. – Я едва ушёл от преследования, приехал в Сеитову слободу и…

Он замолчал, так как не мог вспомнить, что с ним случилось.

– Там ты продал заготовителям мяса на убой свою лошадь, – стал напоминать ему Хаким. – Затем продал и саблю. Ты лишился сознания у чайханы. Я подобрал тебя и перенёс в амбулаторию. Там доктор промыл от гноя и прочистил твои раны в плечах и спас твои руки от удаления.

– Я чуть рук не лишился? – ужаснулся Ирек и повёл глазами сначала вправо, затем влево. Убедившись, что руки, хоть и замотаны бинтами, но при нём, облегчённо вздохнул.

– До Хивы ещё долго ехать, – ухмыльнулся Хаким. – Караванный лекарь хороший специалист, и, как он меня заверил, к концу пути ты уже будешь владеть своими руками.

– Он меня вылечит? – усомнился Ирек.

– Заверил, что вылечит, – кивнул Хаким. – А он зря слов на ветер не бросает.

К Иреку с трудом возвращалась память. А Хаким не мешал ему своими вопросами и молча ждал, когда он заговорит первым.

– Ты узбек Хаким? – неуверенно выдавил из себя Ирек. – Я сейчас тебя вижу перед собой или мне мерещится?

– Нет, не мерещится, я это, – улыбнулся Хаким.

– А почему ты везёшь меня в Хиву? – спросил обеспокоенно Ирек. – Нам же обоим нельзя туда, ты же знаешь.

– А ты куда собирался, пробравшись в Сеитову слободу? – не ответив на его вопрос, в свою очередь поинтересовался Хаким. – Поселиться в слободе или… или ещё куда-то скрыться мылился?

– Я хотел уехать в Бухару, – признался Ирек. – Купить себе место в караване и уехать в эмират на какое-то время.

– Сомневаюсь, что тех денег, которые я нашёл в твоей одежде, хватило бы заплатить за место в караване, уходящем в Бухару, – покачал головой Хаким. – Тем более что в Бухару ехать дальше, чем в Хиву. А в наш караван я тебя бесплатно устроил. И кормить, и лечить тебя будут всю дорогу тоже бесплатно. А деньги твои у меня. Я тебе их верну, как только скажешь.

– Но нам нельзя в Хиву? – начиная нервничать, снова высказал свои сомнения Ирек. – Ты же изгой, а теперь и я изгой. Что с нами будет, если мы объявимся в Хиве?

– Нет, я уже не изгой, – улыбнулся Хаким. – До меня дошла весть, что повелитель смилостивился, простил мне мою оплошность и дозволяет вернуться. А вот ты… – Хаким вздохнул и пожал плечами: – А вот ты теперь изгой самый настоящий. Все твои соседи кайсаки озлоблены на тебя. Султаны считают, что ты погубил род, лишив его мужчин. А ещё много кто из них зарятся на принадлежащие тебе земли. Так что тебя ждёт бесславный конец. В лучшем случае тебе отрубят голову, а в худшем… в худшем тебя захватят и продадут в рабство.

– И ты считаешь, что хан простит обиду, которую я причинил ему? – с надеждой спросил Ирек. – Он что, способен на такое благородство?

Хаким снова пожал плечами и уклонился от щекотливой темы.

– Повелитель на многое способен, – сказал он. – Но-о-о… давай об этом в другой раз поговорим. До Хивы нам ехать ещё очень долго, и у нас будет много времени всё обдумать и обсудить. А сейчас я ухожу и зову лекаря. Теперь его очередь заняться тобой, а мне не велено переутомлять тебя долгими разговорами.

* * *

Спустя месяц, проведённый в пути, Ирек стал чувствовать себя увереннее. Общее состояние намного улучшилось, раны в плечах затянулись и превратились в шрамы. Боли, хоть и не исчезли совсем, но стали терпимее. Возвращалась сила в руках… По требованию лекаря Ирек на больших стоянках делал физические упражнения и чувствовал сам, что его организм восстанавливается и уже скоро придёт в норму.

Хаким не оставлял его без внимания ни на минуту. Он всё чаще и подолгу беседовал с Иреком, убаюкивая все его сомнения относительно своего будущего. Хаким убеждал сомневающегося кайсака в том, что он, хоть и обидел хана, уехав из Хивы и проигнорировав аудиенцию с повелителем, но это только обида, а не тяжкое оскорбление, не подлежащее прощению.

– Ты же знаешь, что хан очень уважал твоего отца, бия Саида, – твердил Хаким время от времени. – А повелитель хоть и обидчив, но и отходчив. Захоти он полюбоваться твоей головой, она давно была бы уже перед ним на подносе. А раз ты всё ещё жив, то… Придёшь к нему, упадёшь в ноги, покаешься, попросишь прощения, и… и ты его получишь.

Наблюдая за выздоровлением Ирека, Хаким совсем потерял интерес к Нуйруз, которая ехала в Хиву с этим же караваном. Задания доставить её к повелителю он не получал, значит, и заботиться об её безопасности он считал для себя излишним, хотя… когда Нуйруз увидела Ирека в чайхане Сеитовой слободы, она запаниковала и ехать в Хиву категорически отказалась. Сам не зная почему, но Хаким поспешил убедить её, что за всё время пути Ирек не узнает об её присутствии в караване.

– У тебя, как у истинной мусульманки, всегда будет закрыто лицо чадрой, – говорил он. – Ирек никогда тебя не узнает, даже если вы вдруг встретитесь случайно. И ещё… по законам шариата мужчине непозволительно заговаривать с женщинами, с теми, с которыми они не знакомы. К тому же Ирек болен, очень болен, и ему ни до кого нет дела. Он будет озабочен только своим здоровьем и тем, что его ожидает в Хиве при встрече с повелителем…

Ещё почти три недели ехали по степи без каких-то происшествий. Только вот коней пришлось перевести на кормление овсом. Степь заканчивалась, начиналась пустыня, и встретить зелёные поляны становилось невозможно. Да и с водой дела обстояли не лучше. Ручейки и речушки остались в степи, а в пустыне приходилось пользоваться водой из колодцев, которые всё реже и реже встречались на пути каравана. В отличие от лошадей верблюды легко переносили отсутствие травы и воды. Им было достаточно колючих растений, которые не ели лошади, а они поедали с большим удовольствием. И без воды они обходились легко. Два, а то и три дня могли не пить, не чувствуя при том никакого дискомфорта.

С приближением границы Хорезмского государства Ирек всё больше становился замкнутым и понурым. Он не отказывался вступать в разговоры, которые ему навязывал Хаким, но на его вопросы предпочитал не отвечать, а больше слушать.

Все эти странности в его поведении замечались узбеком, однако он поставил перед собой задачу привезти кайсака в Хиву, не применяя к нему насилия. Хаким боялся, что повелитель вдруг устроит бию тёплый приём, и тогда… за неприемлемое отношение к сыну своего друга он может быть подвергнут наказанию. Но такое едва ли может случиться. Ирек слишком разозлил хана, и повелитель вряд ли простит его. И ещё опасался Хаким, что если Ирека заковать в кандалы, то он может впасть в депрессию и снова захворать от нервного потрясения. А он должен доставить его к повелителю живым и психически здоровым. Хану может не понравиться плачевный вид кайсака, и он может рассердиться.

Но время шло, граница Хорезмского государства приближалась, и Хаким чувствовал, что «чистосердечная» беседа с Иреком всё же вот-вот состоится. И он угадал: тяжёлый разговор случился, когда закончился пятьдесят третий день пути и до Хивы оставалось пятьдесят вёрст…

* * *

Оставшись наедине с визирем, хан вдруг испытал приступ раздражения. Ему захотелось обругать его, сорвать на нём клокочущую внутри ярость. И он обругал бы его и даже ударил, но… нашёл в себе силы сдержаться. Ему не хотелось настраивать против себя человека, которому доверял всецело как самому себе.

Визирь безошибочно уловил настроение повелителя и, предугадав причину его отвратительного настроения, позвонил колокольчиком. Распахнулась дверь, и в зал сразу же вошёл слуга, принеся на большом подносе чайник со свежезаваренным чаем.

Хан выпил пиалу, и… злость стала проходить.

– Я уже снарядил большой отряд воинов и отправил его к неплательщикам податей, – сказал визирь. – Я приказал строго их наказывать и забирать у них вдвое больше, чем они задолжали.

– Туго с деньгами, очень туго, – посетовал хан. – Казна почти пуста. Мозги наперекосяк, и что делать, не знаю.

– Совет собирать надо, и пусть «умы государственные» свои предложения внесут, как казну наполнить, – вкрадчивым голосом посоветовал визирь. – А мы их выслушаем, а там и решим, что делать.

Хан выпил ещё пиалу чая и подобрел.

– Хорошо, так и сделаем, – согласился он. – А теперь мне скажи, почему караван из Оренбурга всё ещё в пути? Я сгораю от нетерпения сына бия Саида, этого придурковатого Ирека увидеть.

Визирь был готов к ответу и на этот вопрос. Хан знал, что визирь за подсказкой в карман не полезет, и ждал, что изворотливый Ислам-Ходжа ответит ему сейчас.

Визирь снова налил в пиалу хана чаю, потом, убедившись, что гнев повелителя улетучился, налил чая и себе. Они молча выпили.

– Хороший чай, душистый, – похвалил хан. – Где ты берёшь такой?

– Эту душистую добавку купцы из Индии привезли, – ответил визирь. – Я сначала её слугам испробовать дал. Пили, нахваливали, не оторвёшь. Вот теперь с вами пьём, повелитель, и обоим нам нравится.

– Передай добавку эту поварам моим, – вздохнул хан. – Пусть каждый день в мой чай добавляют.

– Я сам собирался, но не посмел без вашего дозволения, – улыбнулся визирь.

– Хорошо, а теперь отвечай на мой вопрос, – сказал хан, – который я тебе задал, а ты не ответил.

– Караван дня через два прибудет, – ответил визирь. – На верблюдах груз тяжёлый, много железа навьючено, вот и медленно идут.

– А Ирека они не потеряли в пути? – снова задал вопрос хан, борясь с накатившей на него дремотой.

– Хаким привезёт, – улыбнулся визирь. – Он вдребезги расшибётся, но волю вашу выполнит.

* * *

Караван остановился на ночлег у небольшого колодца. Погонщики стали кормить, поить верблюдов и лошадей. Несколько воинов разложили костры, подвесили над ними котлы и стали помогать женщинам готовить пищу. Ещё часть воинов принялась устанавливать для Хакима и караван-баши палатки, остальные рассредоточились вокруг для охраны лагеря.

Во время ужина Хаким и Ирек сидели рядом. Они не разговаривали. Им уже нечего было обсуждать и обговаривать, всё обдумали и обговорили за два долгих месяца, проведённых в пути. Хаким с аппетитом ел приготовленную женщинами наваристую похлёбку, а сам косился на Ирека. Кайсак тоже ел. Он вяло хлебал ложкой похлёбку, а его лицо, в отблесках костра, казалось угрюмо-сосредоточенным.

Сытно поужинав и выпив чай, Хаким встал и пошёл к своей палатке. Ирек тоже встал и пошёл следом за ним. У входа в палатку Хаким остановился и развернулся.

– Стоп, а ты куда? – спросил он, глядя на остановившегося Ирека. – Тебе место отведено в повозке, которую я купил в Сеитовой слободе именно для тебя.

– Хорошая повозка, я доволен, – ухмыльнулся Ирек. – Я вот поговорить с тобой захотел о том, о чём мы все два месяца, проведённые в пути, не обговаривали ни разу.

– Да? – сделал вид, что очень удивился, Хаким. – Тогда прошу, заходи, обсудим то, что не обсудили ещё.

Ирек зашёл в палатку, а Хаким, вытерев платочком губы и руки, отбросил его и вошёл следом. В палатке он зажёг керосиновую лампу, указал гостю на табуретку, а сам уселся на раскладной топчан, на котором проводил все ночи во время длительного перехода.

– Что ж, говори, чего собирался, – сказал он, посмотрев на Ирека. – Только давай сегодня не будем затягивать разговор. Я очень устал и хочу…

– Я не намерен ехать в Хиву, – сказал Ирек, не дав ему закончить фразы. – А тебя я прошу отстать от меня со своими заботами и не мешать мне уехать туда, куда я захочу.

– И? Куда же ты собираешься ехать и на чём? – ухмыльнулся Хаким.

– Куда и в какую сторону я собираюсь ехать, тебе знать не обязательно, – огрызнулся Ирек. – А поеду я на коне, которого дашь мне ты… Мне очень понравился твой конь, и ты мне его подаришь.

– Из твоих слов я делаю вывод, что ты собираешься меня ограбить? – рассмеялся Хаким. – И это твоя благодарность за то, что я подобрал тебя в слободе жалким нищим оборванцем, пристроил тебя в караване и спас от смерти?

– Ничего бы этого ты не сделал, узбек, если бы я не был тебе нужен, – тут же возразил Ирек. – Я долго думал и понял, для чего я тебе понадобился.

– Да? И для чего? – искренне удивился Хаким.

– А для того, чтобы передать меня хану, – буркнул Ирек. – Взамен на твоё прощение повелитель Хивы, видимо, поставил перед тобой условие. Он позволит тебе вернуться в город, но только в том случае, если ты меня к нему привезёшь.

– Действительно, неплохо бы было, – усмехнулся Хаким. – Я бы так и поступил, если бы повелитель предложил бы мне такую сделку. Но, к твоему сожалению, я никогда изгоем не был. И в твой аул я приехал не из-за того, что мне податься было некуда, а по прямому указанию хана Хивы.

Глаза у Ирека полезли на лоб, и он не поверил ему.

– Ты хочешь сказать, что всё это время… – Кайсак замолчал, с трудом проглотив заполнившую рот вязкую слюну. Он тяжело дышал, а лицо и шея взмокли от выступившего пота.

– Да, ты был прав, когда говорил, что великий хан никогда и никому не прощает причинённых ему оскорблений, – заговорил с усмешкой Хаким. – Он не прощает даже мелких, пустячных обид. Но ты своим поспешным отъездом не просто обидел повелителя, а оскорбил его. Пренебрежение аудиенцией повелителя страшное оскорбление и карается смертью.

– А тебя он отправил за мной в наказание, что ты за взятку выпустил меня ночью из города? – предположил Ирек.

– Нет, великий визирь уже заранее знал, что ты собираешься тайно покинуть Хиву, – вздохнул Хаким. – И мне была поручена роль взяточника-стражника, чтобы я выпустил тебя ночью за ворота. Если бы ты в ту ночь остался и явился бы на аудиенцию к хану, то ничего бы этого не было. Но ты совершил большую ошибку, уехав из Хивы.

– Но-о-о… если хан послал тебя за мной или за моей головой, то почему ты так долго не исполнял его волю? – задал вопрос Ирек. – Почему ты тянул, а не обезглавил меня?

– Потому что повелитель, через визиря, велел мне сразу тебя не трогать, – вздохнул Хаким. – Мне было велено войти к тебе в доверие и наблюдать за тобой. Чем вызвана эта прихоть повелителя, я не знаю. Предполагаю, что хан ждал, что ты одумаешься и приползёшь к нему с мольбой о прощении. Может, так, а может, и не так… Я не могу обдумывать или обсуждать приказов великих особ. Моё дело исполнять их волю, что я и делаю.

– Значит, ты получил приказ привезти меня к хану живым? – осклабился Ирек. – Потому ты меня выходил и везёшь сейчас в Хиву?

– Да, это ты правильно понял, – кивнул Хаким. – И… если ты хочешь приехать в Хиву не связанным, а свободным, то продолжай вести себя смирно и не испытывай судьбу.

– Ну нет, я так не согласен, – покачал головой Ирек и вскочил с места. – Я не собираюсь добровольно, под твоим присмотром являться к хану, чтобы потом лишиться головы под топором палача.

Он метнулся в сторону, схватил лежавшую на скамейке саблю Хакима и выдернул её из ножен.

– А теперь слушай меня, узбек, – заговорил он хриплым от волнения голосом. – Сейчас ты разденешься и отдашь мне свою одежду… Ещё ты отдашь мне мешочек с золотом, который всегда носишь при себе. А потом я свяжу тебя, заткну рот кляпом и ускачу на твоём коне. Я вполне могу обходиться без седла и…

– Одежду возьми вон, в моём дорожном сундуке, – указал рукой на сундук за топчаном Хаким и бросил на столик туго набитый золотыми монетами кожаный мешочек. – А вот связывать меня нет необходимости. Тебе всё равно никуда не уйти и не скрыться, даже не пытайся.

– Да? А я вот попытаюсь, мне терять нечего! – прохрипел простуженно Ирек. – Пожалуй, ты прав… Зачем мне тебя связывать и оставлять живым? Я лучше отрублю твою голову. Ты думаешь, что загнал меня в угол и у меня нет выбора? Ошибаешься, выбор у меня есть. Сначала я зарублю тебя, а потом, если не смогу прорваться из лагеря, то погибну как воин!

Взяв саблю наизготовку, он двинулся на ненавистного узбека.

Хаким без труда увернулся от первого удара Ирека и отскочил в сторону. Кайсак снова замахнулся саблей и вдруг…

В палатку вбежали пять воинов из охраны каравана.

– Хватит, вяжите его! – скомандовал Хаким.

Ирек обезумел, но не от страха, а от возможности быть связанным. Он замахал саблей и попытался зарубить ближайшего воина, но… его быстро обезоружили, выбив из рук саблю, а затем… Ирека сбили с ног, и на него посыпались тяжёлые удары ног.

– Стойте! – крикнул на воинов Хаким. – Запинаете до смерти! Вяжите кайсака, он мне живой нужен!

Через минуту Ирек был связан. Окровавленного, бледного, его перенесли в повозку, уложили в неё и выставили рядом охрану.

33

Строительство избы Чернобровины закончили в конце сентября, как и большинство желтинцев. Изба получилась большая, просторная.

– Не было б счастья, да несчастье помогло, – восторгался Пантелей Исаевич, часами стоя во дворе и разглядывая своё новое жилище. – Ни в сказке сказать, ни пером описать! Не изба, а терем!

– Э-э-эх, сараи не успели отстроить, дров на зиму запасти, – не слишком-то разделял радость отца Матвей. – Изба-то большая, красивая, но сама себя отапливать не будет.

– Ничего, Севостьян обещал дров и сена привезти, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Золотой человек наш зять, душевный. Если бы не он, не видать нам сейчас избы. Только благодаря ему и его родственникам-умельцам мы сейчас любуемся дивом-дивным. Не изба, а хоромы, ей-богу!

– Да вот только пепелище от избы Бакиевых оставшееся всю картину портит, – ухмыльнулся Матвей. – Будто в воду канули соседи наши.

– Ну нет их и нет, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Сабирка, видать, в кутузке сгорел. Он же сидел там, когда пожар бушевал, на замок запертый.

– Интересно, а куда его папашка Дамир подевался? – покосился на отца Матвей. – Ты его, случаем, не видел после пожара, папа?

– На кой сдался мне аспид этот, – брезгливо поморщился Пантелей Исаевич. – Я как до пожара его не видел, так и после. Слыхал, говорил кто-то, что он ещё до пожара посадил всё своё семейство и куда-то из посёлка отбыл. Чую, загодя знал, вражина, что кайсаки палить посёлок собрались, вот и убрался втихаря в известном ему одному направлении.

Они помолчали, думая каждый о своём.

– Ты, когда в Кондуровку ездил вчерась, с Тамарой разговаривал? – обратился к сыну Пантелей Исаевич. – Как она, в себе или сызнова чудит, как прежде бывало?

– Да так… – пожал плечами Матвей. – Как с прошлого раза, ещё после первого похищения я её перестал понимать, так и сейчас не понимаю. Только сейчас она не нервничает и не бузит, как бывалочи. Молчит всё больше. Тётка Настя говорит, что во всём ей подсобляет, но… сынишку, от кайсака Ирека прижитого, зрить не желает.

– О-о-ох, хо-хо-хо-хо, – вздохнул Пантелей Исаевич и покачал головой, – как с ней быть дальше, прям не знаю. Изба теперь большущая, места на всех хватит, а вот будет ли счастье в ней для нас, никто не знает. Замуж Тамару, красавицу нашу, едва ли кто возьмёт, и, стало быть, она вместе с нами проживать станет. А вот с сынишкой как быть, ежели она его на дух не переносит?

– Вот и я об племяннике башку ломаю, – поморщился Матвей. – Не примет его Тамарка ни сердцем, ни душой. Она настолько Ирека ненавидит, что на мальчонку всю ненависть свою перекинула. В её глазах сын Ирека это всё одно, что сам Ирек. А о том, что Ромка и её сын тоже, она и знать не хотит.

– Ромка? Гм-м-м… А кто этим именем мальца нарёк? – поинтересовался Пантелей Исаевич. – Уж не Анастасия ли, сестра моя досужая?

– Нет, та женщина в Кондуровке, у которой мальчонка покуда живёт сейчас, – вздохнул Матвей. – Имя ему при крещении дадут, а пока…

Он пожал плечами.

– Ладно, обмозгуем это, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Мальчонку окрестить надо, а как? Мать его признавать не хотит, отец басурманин… С батюшкой надо потолковать на сей счёт и послухать, какой он совет даст.

Пантелей Исаевич постоял немного и снова ошарашил сына своим, как всегда неожиданным, каверзным вопросом:

– Постой, а ты жениться подумываешь, сынок? Долго собираешься бобылём ходить? Я ведь ещё не известно сколь протяну, а внуков понянькать хочется… Сердце нет-нет да напоминает о себе, и кто знает, когда оно совсем остановится…

– Жениться не напасть, как бы женатым не пропасть, – поморщился Матвей. – Я ещё не так давно жениться пытался, да не вышло. А теперь нет у меня желания семьёй обзаводиться. Было, да сплыло.

– А это ведь как сказать, – хитровато прищурился Пантелей Исаевич. – А на Вере Самойловой женился бы?

Матвей с непониманием посмотрел на отца. Что-то в его словах показалось ему недосказанным.

– Эй, о чём это ты, папа? – спросил он заинтересованно. – Ты же знаешь, как Зинаида, матушка её, к сватовству нашему отнеслась. Ладно, сами ушли, а то б взашей выставила.

– Э-э-эх, давно это было, – покачал головой Пантелей Исаевич. – А вот позавчерась, когда ты в атамановой избе делами занимался, Севостьян, зятёк наш, заезжал. Так, дощечек привёз, тёсу, чтобы крыши накрыть сарайные.

– И что? – ещё больше заинтересовался Матвей. – Кроме как доски, он ещё вести какие-то о Вере привёз, я верно мыслю?

Прежде чем ответить на его вопрос, Пантелей Исаевич некоторое время молчал, переминаясь с ноги на ногу. И он добился своего, вызвал у сына сильнейший интерес.

– Дык чего ты молчишь, папа? – воскликнул Матвей. – С Верой что-то случилось? Может, Зинаида жениха, ей угодного, дочке присмотрела?

– В себя пришла Зинка, – не стал больше интриговать сына Пантелей Исаевич. – Сыновья ей рассказали, что ты спас её, вместе с сестрой из земли выкопав. Так она… она теперь белугой ревёт и себя на чём свет клянёт, что от ворот поворот нам дала. Теперь она из ноги ломит и хотит видеть только тебя зятем.

Почувствовав, как все внутренности обдало жаром, Матвей даже не нашёлся, что сказать.

– Так что, как считаешь, может, ещё разок съездим в Кондуровку со сватовством? – снова прищурился отец. – Я полагаю, что Зинка ещё благодарить станет, что мы сызнова сватать её дочку пришли.

– Обожди, дай всё обмыслить, – сказал Матвей, едва удержавшись от желания тут же согласиться. – Столько всего навалилось зараз, что все мозги наперекосяк.

– Что ж, приводи свои мозги в порядок, – хмыкнул Пантелей Исаевич, без труда догадавшись, что творится внутри у сына. – Ежели что, то со сватовством поспешать надо. Уже скоро выборы атамана… А там условие одно очень важное. Атаман должон быть женатым или, на худой конец, хотя бы помолвленным.

* * *

Никогда прежде Ирек не чувствовал себя таким несчастным и жалким ничтожеством, каким казался себе сейчас, лёжа на грязной подстилке в тюремной камере, в мрачном подвале. Не хотелось думать, что сейчас он не гроза степи, не всесильный наследник бия Саида, а жалкое существо. Обидно было так думать, но…

Время шло, и Ирек постепенно привыкал к своему положению. Он устал перебирать в памяти свою жизнь, выискивая причины, приведшие его к падению.

К хану Хивы его пока не водили, хотя за две недели, проведённые в тюремной камере в подземелье, к нему возвратились силы, исчезла слабость, и он стал чувствовать себя вполне сносно. Большую часть дня в заточении узник проводил в одиночестве, а вечером открывалась дверь, входил охранник, ставил на пол глиняный кувшин с противно пахнущей водой, рядом клал сухую лепёшку и уходил.

Не зная, как унять, заглушить терзавшие его тоску и тревогу, Ирек пытался не думать ни о чём. Но-о-о… ничего не получалось. Он корил себя за то, что за то время, пока караван следовал по степи, он не попытался бежать и скрыться на её бескрайних просторах. Если бы тогда он попытался бежать и у него бы получилось, то сейчас не сидел бы в мрачной камере, дожидаясь не ханской милости, а наказания в виде казни. Тогда он добрался бы до Каспия, а оттуда куда-нибудь далеко, в Китай или Индию… Как бы это было бы замечательно.

Ирек понимал, что, когда его приведут к хану, что-то доказывать жестокому повелителю Хивы будет сложно. Бегство из Хивы, затем попытка убить Хакима не давали ему никаких надежд на спасение, но… всё же маленькая, ничтожная надежда теплилась внутри, и он как дитя жил в ожидании чуда.

* * *

Нуйруз провела бессонную ночь, ожидая наступления утра. На первую половину дня повелитель Хивы назначил ей аудиенцию и…

Весь путь от Оренбурга до Хивы женщина терзалась в сомнениях. Она не знала, правильно ли поступила, предприняв такое длительное путешествие, не будучи уверенной, примет ли её хан вообще и соблаговолит ли выслушать. Документы, написанные собственноручно покойным бием Саидом, в которых он признавал её сына своим, грели ей душу. Но и сомнениям было где разгуляться в её голове. Хивинский хан, хоть и считался передовым монархом, но был и жестоким деспотом. В том, что он ей поможет, надежды было мало. Нуйруз уповала на былую дружбу повелителя Хивы с бием Саидом, а ещё на то, что считавший себя наследником бия Ирек привезён в столицу Хорезмского государства связанным, как опасный преступник.

Хаким позаботился о ней, поселив в комнате караван-сарая и оплатив проживание за месяц. Ещё он оставил ей денег, которых, если не шиковать, могло хватить более чем на месяц. На другой день Нуйруз пошла на базар и приоделась, посчитав непозволительным появиться на глаза хана в той одежде, в которой приехала.

С наступлением утра она привела себя в порядок и присела в ожидании посланца повелителя Хивы, который, как сказал ей Хаким, придёт за ней в караван-сарай и отведёт во дворец.

Так и случилось, провожатый пришёл за ней и, проведя по кишащим людьми улицам, привёл во дворец. Оставив её перед входом в тронный зал, он тут же удалился.

В ожидании приёма Нуйруз ёрзала на диванчике, будто он был нашпигован иголками. Коридор перед тронным залом был пуст, не считая стоявших у входа по бокам двух стражников. Но она не замечала их и всё перебирала и перебирала в голове слова, которые скажет хану.

И вдруг…

Двери в тронный зал распахнулись, и вышедший из них глашатай сказал:

– Заходи.

Нуйруз вошла и, увидев великолепие зала, обомлела.

Великий хан Хорезма Мухаммад Рахим Бахадур II встретил её, сидя со скучающим видом на троне, а рядом стоял его визирь Ислам-Ходжа.

Увидев её, хан поморщился, распрямился и спросил:

– Ты и есть ты самая Нуйруз, которая приехала в Хиву ко мне с просьбой о помощи?

– Да, это я, великий государь, – ответила Нуйруз, становясь на колени и кланяясь. – Я…

– Не утруждай себя и меня пояснениями, кто ты есть, – сказал хан, перебив её на полуслове. – Я наслышан, что ты наложница моего покойного друга бия Саида. Так же я ознакомился с теми документами, которые написал Саид. И теперь я спрашиваю тебя, женщина: для чего ты приехала в Хиву? Если что-то просить, то проси. Я исполню твою просьбу, если она не будет выходить за рамки разумного.

Изнемогая под тяжёлым взглядом повелителя, Нуйруз кое-как собралась с мыслями и заговорила:

– Покойный бий Саид является отцом моего сына, великий хан. Он никогда не любил своего другого сына Ирека и написал завещание, в котором признал моего сына своим и признал его своим преемником и наследником.

– И что? – ухмыльнулся хан. – У меня гарем, полный женщин, и из них только четыре являются моими жёнами. Согласно законам шариата, только от этих четырёх женщин сыновья могут претендовать на престол после моей смерти, а все остальные… От наложниц у меня тоже есть дети, но они не могут быть моими наследниками.

– Но великий хан! – всплеснула руками Нуйруз. – Бий Саид знал, что делал, когда писал завещание! Он написал его ещё задолго до своей смерти.

– Значит, он уже выжил из ума, когда писал его, – сурово сдвинул к переносице брови повелитель Хивы. – Я вот что скажу тебе, женщина неразумная… Я правитель этой страны и не могу идти против законов шариата. Иначе что подумают обо мне мои подданные? Я уже сказал и повторяю ещё раз, ты не была женой бия Саида, а была его наложницей. И потому твой сын, хоть и признанный бием Саидом, не имеет права быть его наследником. Да и чего печёшься ты? Рода, над которым главенствовал бий Саид, больше нет. Его погубил Ирек. А то, что от него осталось, вместе с людьми и землями поделят другие роды кайсаков, и справедливость восторжествует сама собой, без моего вмешательства.

У Нуйруз потемнело в глазах. Она вдруг поняла, что хан вовсе не собирается ей помогать и лучше немедленно удалиться, чтобы не вызвать в нём гнева.

– Ты меня услышала, я не могу тебе помочь в твоих замыслах, – видя её смятение, сказал хан мягче. – Я наслышан, что тебе пришлось провести много времени в пути, но ты не понимала, что делала.

Он повернул голову в сторону стоявшего рядом визиря:

– Когда из Хивы уходит ближайший караван в Оренбург?

– Через неделю, повелитель, – ответил вельможа.

– Найди в нём место для этой несчастной, – распорядился хан, указав рукой на окаменевшую от обрушившегося на неё горя Нуйруз. – Распорядись, чтобы её ничем не обременяли в пути и не обижали. Пока караван следует до Оренбурга, она под моей защитой и покровительством.

* * *

Из подземной тюрьмы-зиндана Ирека вывели под удары барабанов. Под проклятия толпы его повели от тюрьмы к дворцовой площади Хивы.

– Велик Аллах! – гудела толпа.

– Велика милость Аллаха!

– Велика милость повелителя Мухаммада!

Трубачи в центре процессии трубили в гигантские трубы-карнаи что было мочи. За ними следовали барабанщики, далее десяток стражников и два палача в красных чалмах и с широкими, сверкающими ножами у поясов.

Ирек шёл позади палачей, подталкиваемый стражниками. Перед тем как вывести из тюрьмы, на него надели белую рубаху и сцепили за спиной руки металлическими кандалами. Он шагал, бросая в стороны злые взгляды, и что-то выкрикивал, но его слова тонули в гуле толпы и грохоте труб и барабанов.

– Это вражеский шпион и осквернитель веры! – выскакивали из общего гула отдельные резкие выкрики. – Этот кайсак персидский соглядай! Он оскорбил своими лживыми высказываниями нашего повелителя!

Площадь перед дворцом была заполнена до отказа. И хотя казни на ней проводились часто, но зрелище очередного обезглавливания преступника никто пропускать не хотел.

У ворот дворца стражники стали кругом, в центре которого оказались Ирек и два палача. Трубачи затрубили, а барабанщики громче ударили в барабаны.

В эти минуты Ирек не думал ни о чём. Он очень хорошо понимал, для чего его вывели из тюрьмы и куда ведут. Но он не впал в отчаяние. Мысли о приближающейся страшной кончине заглушили все остальные, но не вызвали эмоций.

И вот… трубы и барабаны смолкли. Вместо них послышались выкрики глашатаев, громко оскорблявших того, над кем будет совершена казнь. Глашатаи несколько раз прокляли предателя веры кайсака, продавшего душу шайтанам и осмелившегося оскорбить своими грязными оговорами великого правителя Хорезма. Затем снова затрубили трубачи, и загремели барабаны.

Под их оглушительные звуки Ирека поставили на колени, палачи взяли в руки свои широкие ножи, и заполнившая площадь толпа замерла в ожидании. Стало так тихо, что, казалось, слышно гудение мух, летавших повсюду над людскими головами.

Ударил барабан. Один из палачей подошёл к Иреку, закинул ему голову назад, зажал её между колен и обнажил шею. С ножом в руке подошёл второй палач и, привлекая внимание толпы, крикнул:

– Я смерть твоя!

После его выкрика снова завыли трубы и застучали барабаны. Толпа в исступлении завыла. Палач под сумасшедшие звуки труб и барабанов, не обращая внимания на дикий вой толпы, поднёс к горлу Ирека нож и сделал движение, после которого голова должна была отделиться от туловища, но… это было обманное движение.

Палач под разочарованный вой толпы отвёл нож от шеи дрожавшего от жуткого страха Ирека, и в это время распахнулись дворцовые ворота. Появившиеся двое слуг расстелили ковровую дорожку, и тут… в окружении свиты на неё взошёл хан Хивы Мухаммад Рахим II.

В белой чалме, украшенной множеством драгоценных камней, в расшитой золотыми нитями парче, с кривой саблей в золотых ножнах у пояса, хан вышел из ворот, остановился на середине дорожки и что-то сказал остановившемуся на шаг сзади визирю. Тот в свою очередь подал знак глашатаю, и тот громко провозгласил вину приговорённого. Когда он замолчал, палач замахнулся для удара ножом и вдруг…

– Во имя Всевышнего, милостивого и великого, я дарую жизнь этому преступнику! – сказал хан, после чего развернулся и в зависшей над площадью тишине пошагал за ворота, обратно к своему дворцу.

34

Сватовство состоялось в середине ноября. К этому дню изба уже была отстроена полностью. Надворные постройки, баня, погребка… даже забором новым обнесли всё подворье. Зять Севостьян привёз дров на зиму, сена тоже понавёз. Всё бы хорошо, но-о-о… чего-то не хватало. Матвей знал чего, но помалкивал, а Пантелей Исаевич…

– Ну что, мёртвых похоронили, посёлок плохо ли, хорошо ли, но отстраивается. Все избы пущай не до конца выстроены, но уже под крышами и зиму прожить в них уже можно. Стало быть…

– Да понял я, папа, на что намекаешь ты, – не дав ему договорить, сказал Матвей. – Это ты про сватовство сказать собрался, так ведь?

– Ну-у-у… так, а ты что, против? – прищурился отец. – Я тебе ясно даю понять, что дела все переделаны, зимовать готовы, так что…

Он замолчал и развёл руками.

– И-и-и… когда сватать ехать мыслишь? – спросил Матвей. – По тебе вижу, что ты без меня всё обмыслил и порешил.

– Нет, без тебя никак нельзя, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Как же будем девку сватать, ежели ты вдруг заартачишься и ехать не захотишь? Тут это… «без тебя тебя женили» не прокатит, не получится.

– Хорошо, когда едем? – вздохнул Матвей.

– Завтра Севостьян приедет, Анастасию с собой прихватит, вот с ними и обговорим день сватовства, – улыбнулся Пантелей Исаевич. – Мыслю, через недельку в самый раз… А чего мудрить и оттягивать? Любишь её? Знаю, любишь. И она по тебе сохнет, по ней видно. Так надо ли тянуть, как считаешь?

– Считаю, что нет, – улыбнулся Матвей ответно, чувствуя, как заколотилось внутри бешено сердце. – Ладно, ждём приезда Севостьяна и тётки Насти, а там с ними всё и порешаем.

* * *

Хаким привёз Нуйруз к месту сбора готовящегося к переходу на Оренбург каравана. Он подвёл её к караван-баши, представил и сказал:

– Эта женщина в Оренбург с вами едет. Такова воля повелителя. Великий хан велел передать, что до приезда в город она находится под его высочайшим покровительством. А ещё хан велел заботами её не обременять и не обижать ничем. За всё лично головой отвечаешь, запомни!

Затем он отвёл Нуйруз в сторону и посмотрел на её потерянное лицо.

– Ну что, добилась, чего хотела? – спросил он.

– Сам знаешь, что нет, – ответила Нуйруз дрожащим от слёз голосом. – Я никак не ожидала такой встречи.

– Повелитель человек непредсказуемый, – сказал сочувственно Хаким. – Все свои действия он считает правильными и разумными, так что… давай не будем говорить об его достоинствах и недостатках здесь, на хорезмской земле. Если наш разговор, не приведи Всевышний, кто-то подслушает, то… в лучшем случае ты станешь рабыней, а я лишусь головы.

– Что ж, прощай, – вздохнула Нуйруз. – Спасибо за ту помощь, которую ты оказывал мне. Ну, а в том, что у меня не получилось, так я тебя не виню.

– Хоть на том спасибо, прощай, – кивнул Хаким и протянул ей мешочек с деньгами. – Здесь немного, но это лучше, чем ничего. В пути тебе деньги не пригодятся, но когда вернёшься домой…

Нуйруз взяла кошелёк, быстро спрятала его в складках одежды, и, когда Хаким собрался уже уходить, она остановила его вопросом:

– Послушай, а с Иреком что сталось? Я слышала, что хан остановил казнь и помиловал его в последний момент.

– Это ещё раз подтверждает, что повелитель человек непредсказуемый, – шёпотом ответил он. – Да, хан остановил казнь в тот момент, когда голова Ирека должна была отделиться от его туловища. Что с ним будет дальше, я не знаю. Да и никто не знает. Но он никогда больше не вернётся в свою степь и никогда не станет её хозяином.

* * *

После несостоявшейся казни Ирека снова вернули в подземную тюрьму, в его камеру. Он был в смятении. Ирек понимал, что ему сохранили жизнь, но не понимал почему. В том, что хан не просто так отменил казнь, он не сомневался. Оставалось только догадываться, что ещё, более страшное, приготовил ему повелитель Хорезма.

Неделю спустя рано утром дверь камеры распахнулась, вошли стражники, связали ему за спиной руки и вывели из подземелья на улицу. Его провели прежним маршрутом до дворцовой площади и постучали в ворота. Ворота открылись, его ввели сначала во двор, затем во дворец, провели по коридорам и остановили перед входом в тронный зал. А потом распахнулись двери, его ввели в зал, вывели на середину и тычком в шею поставили на колени.

Открыв глаза, которые закрыл, когда его ставили на колени, Ирек увидел сидящего на троне хана Мухаммада. Повелитель Хивы был одет так же, как выходил на площадь отменять казнь, но на этот раз его хмурое лицо и тяжёлый взгляд не сулили ничего хорошего.

– Вот и настал час нашей встречи с тобой, грязный кайсак, – заговорил он грозным голосом. – Если ты ждал после отмены казни от меня помилования, то знай: твои надежды несбыточны. Ты оскорбил меня, и… не будем обсуждать как, ты сам знаешь. Там, у себя в степи, ты осмелился считать себя мне равным, а это ещё более тяжкое оскорбление супротив того, которое ты совершил раньше, когда приезжал в Хиву. А теперь ты здесь стоишь передо мной на коленях и ждёшь пощады. Что ж, я готов тебя выслушать до того, как приму в отношении тебя своё решение. Если есть что сказать, говори, я слушаю.

По тону, каковым говорил с ним хан, Ирек понял, что никакие просьбы и мольбы о пощаде не тронут жёсткое сердце повелителя Хорезма. И то решение, которое он выскажет, им уже принято. И тогда он решил промолчать. Бывший бий хотел встать с колен на ноги, но стоявшие по бокам стражники не позволили. Тогда он гордо вскинул голову и расправил плечи.

– Вижу, гордыня переполняет тебя и сейчас, кайсак, – осклабился хан, и его глаза, как показалось Иреку, блеснули металлическим блеском. – И меня удивляет, как у такого мудрого человека, каковым был твой отец, мог родиться безмозглый верблюд, сам по себе ничего не значащий, но переполняемый гордыней.

Хан выпрямился на троне и расправил плечи.

– Так знай свою судьбу, кайсак, – продолжил он. – Я сохранил твою никчёмную жизнь, но проживать её ты будешь в цепях в темнице. И знай ещё… ты будешь до самой смерти завидовать рабам, ибо станешь худшим из них и будешь лишён того, чего не лишены они.

Высказав свою волю, повелитель махнул рукой, стражники подхватили под руки завывшего от отчаяния Ирека и поволокли его к выходу из тронного зала, так как идти сам он уже не мог – перестали слушаться ноги.

* * *

Разодетая так, как обычно рядятся свахи, Анастасия Елисеева пришла на двор старшего сына Зинаиды Самойловой. Она подошла к крыльцу, молча уселась на верхнюю приступку и стала дожидаться, когда на неё обратят внимание.

Ждать пришлось недолго. Вскоре из избы вышла Зинаида и окинула её оценивающим взглядом:

– Что ж, заходи, покалякаем, соседка. Вижу, по делу пришла, а не так, лясы точить попусту, в наряды свахи вырядившись.

Анастасия встала, и они вошли в избу.

– Ну, так чего, снова Матвея сватать явилась? – поинтересовалась, щурясь, Зинаида. – Хотишь вызнать, как я к этому отнесусь?

– Да, хочу, – не стала отрицать очевидного Анастасия. – Сохнет он по дочке твоей, места себе не находит.

– А моя-то Верунька как сохнет, вся вон не в себе, – вздохнула Зинаида. – Что говорю, будто не слышит. Маненько оттаяла, когда меня из Никольска сыночки живой привезли, а опосля будто сызнова в себя ушла.

– А может, сведём их и оженим? – осмелилась предложить Анастасия. – Матвей ведь не только тебя, но и дочку твою спас. Пусть создают семью, живут и радуются. Тем более что ты Матвею своей и жизнью дочки обязана. Или уже запамятовала, соседка?

– Ничего я не запамятовала, – буркнула Зинаида. – Я не ведаю, кем ты меня считаешь, но я добро помню. Я уже не раз покаялась, что в прошлый раз всё сватовство ваше испоганила. А Матвей ваш… Сокол ясный ваш Матвей, вот кто он.

– Тогда чего обсуждать и обмусоливать? – вскинула брови Анастасия. – Раз нам уже всё понятно, так давай сватовство зараз и обсудим.

– А что, давай, – просияла Зинаида. – Я только сейчас… – она повернула голову в сторону двери и громко позвала сноху: – Эй, Валюша, а ну-ка стол нам накрой, касатушка! Ко мне соседка по делу пожаловала и… без чаю нам никак не обойтись!

* * *

Сватать Веру Самойлову в Кондуровку Чернобровины выехали рано утром.

День казался тихим, безветренным, но к полудню, когда они уже подъезжали к посёлку, ноябрьская погода вдруг заявила о себе во всей красе. Колючий снег с дождём обрушился с небес на землю, и всё вокруг сразу же сделалось хмурым, промозглым и неприветливым.

Собираясь на сватовство, Чернобровины принарядились: папахи с кокардами, лихо сдвинутые набекрень, крытые добротным сукном полушубки. На ногах начищенные до блеска сапоги.

– У-у-ух, и непогодка, мать её ети, – поёжился Пантелей Исаевич. – А когда в прошлый раз сватать ездили, тепло было и вольготно…

– И крёстный с нами был, да нет его, – вздохнул Матвей. – Сгорел страдалец, царство ему небесное.

– И Трофим Никодимович был с нами, да и его нет сейчас, – вздохнул, вспомнив атамана, Пантелей Исаевич. – Ну, ничего, всем погибшим в пожарище царство небесное, а живым жизни долгой и счастливой – вот пожелание моё.

Приехав в Кондуровку, Матвей натянул вожжи у ворот избы Елисеевых. Там уже стояли три повозки. Лошадь Пантелея Исаевича, запряжённая в телегу, выдохнула ноздрями две струи пара и, закусив удила, закрутила головой.

Стоявшие на крыльце Елисеевы, увидев подъехавших родственников, обрадованно замахали приветственно руками.

– Ну вот, а ты сетовал, что мало нас будет, – хмыкнул Матвей, посмотрев на отца. – Гляди, Анастасия с Севостьяном, два его брата с жёнами… Ты, я… Да нас целая артель набирается!

– Ну что, приехали?! – воскликнул Севостьян, застёгивая на ходу полушубок и отворяя ворота. – А чего вдвоём? Что, больше привезти было некого на такое дело ответственное?

– Да нам одного тебя достаточно будет, горлопан, – огрызнулся Пантелей Исаевич, у которого с приездом в Кондуровку и вовсе пропало настроение.

– Да ты не шибко-то горюй! – прикрикнул на него Севостьян. – Нынче сватовство другим будет, не как в прошлый раз. Зинка сейчас норов свой поумерила, как шёлковая стала, на себя непохожая. Дни и ночи слёзы льёт горькие и, окромя Матвея, никого видеть в зятьях не желает!

* * *

В избе старшего сына Зинаиды Самойловой всё было готово к приёму сватов. Собрались родственники из Черноречки и Кондуровки. В переднем углу накрыли стол, а расставленные на нём кушанья с неизменным угощением – водкой прикрыли белоснежными полотенцами. Вера в горнице не присутствовала. Она сидела принаряженная в ожидании в другой половине избы.

Зинаида вся на нервах расхаживала из угла в угол, не обращая внимания на присутствующих родственников, и вдруг, когда она в бессчетный раз выглянула в окно, вся выпрямилась и воскликнула:

– Приехали… Уже приехали и на двор заходят…

Спешно вытирая платочком с глаз слёзы, она поспешила встречать гостей, а следом за ней оба её сына и их жёны…

* * *

– Ну что ж, благослови нас Боже, благостное дело делать едем! – перекрестился Севостьян, и следом за ним перекрестились все сваты. – Братан, выдай-ка плясовую на гармошке, пущай все вокруг видят, как мы сватать Зинкину дочку сызнова едем!

Рассевшись в повозки, сваты отъехали от ворот Елисеевых и поехали сватать невесту. До дома Самойловых было недалеко, всего лишь рукой подать, но… По существовавшим обычаям к дому невесты сватам нужно было ехать обязательно на лошадях, даже если он стоял по соседству.

Вот так, подбадривая друг друга задорными прибаутками, под весёлые мелодии гармони, на которой наяривал младший брат Севостьяна, сваты проехали по улице под ободрительные восклицания собравшихся зевак. Зинаида вместе с сыновьями и их жёнами вышла встречать сватов на крыльцо.

– Добро пожаловать в избу, гости дорогие! – заговорила она, всхлипнув. – Очень… очень рады всех вас видеть!

Пантелей Исаевич, приблизившись к крыльцу, чинно поздоровался за руку с её сыновьями, не обошёл рукопожатием и женщин. Казаки очень редко здоровались за руку с женщинами, но нынче случай был другой, особливый.

Войдя в избу, все перекрестились, сняли верхнюю одежду, разулись и, переступая порог горницы, снова трижды перекрестились, глядя на висевшие в переднем углу образа. Затем сваты поздоровались с собравшимися родственниками Самойловых, которых собралось немалое число.

В избе зависло неловкое молчание. Назначенный главным сватом Севостьян, обычно всегда энергичный и говорливый, на этот раз как будто воды в рот набрал. Он подыскивал слова, как начать разговор о сватовстве, но в голову лезли только воспоминания о прошлом конфузе, и мысли путались. Пантелей Исаевич стоял с ним рядом, тоже робея. Ему казалось, что стоит только заикнуться о своих намерениях, как Зинаида тотчас выставит их на посмешище или, чего доброго, затопает ногами и поднимет бучу. Но всё случилось иначе, не так, как ожидали сваты и родственники Самойловых.

Зинаида вдруг вышла на середину горницы, встала перед Матвеем на колени и, проливая горькие слёзы, навзрыд заговорила:

– Ты прости, прости меня, Матюша, сынок! Прости за то, что в прошлый раз вас эдак непотребно встретила и опосля выпроводила! Так ведь в тот раз я сама не своя была и сама не ведаю, каким местом думала! А ты… а ты… а ты ведь спас меня, не побрезговал. Едва живую из ямы выкопал, в кою кайсаки меня с сестрой твоей заживо погребли! Ежели бы не ты, Матюша… Ежели бы не ты, то… то не стояла бы я сейчас живая, а…

Она обхватила ноги растерявшегося Матвея руками и, целуя голенища его сапог, затряслась от рыданий.

– Ну вот, теперь уже всё ясно, – прошептал в ухо поражённому увиденным Пантелею Исаевичу Севостьян. – На Зинку, видать, озарение накатило. Мотай на ус. Ежели вдруг после женитьбы она вдруг вздумает в жизнь молодых нос свой совать, дык мы её, лярву, сызнова в землю закопаем, чтоб дурь вся из еёных мозгов вышла и в земельку впиталась.

С помощью растерявшегося Матвея, встав на ноги, Зинаида обвела сватов взглядом, вытерла платочком слёзы и громко сказала:

– Ну, так чего вы в нашу избу пожаловали, люди добрые? А ну, не молчите, сказывайте напрямки.

Севостьян от неожиданности поперхнулся, закашлялся, а лицо его раскрасилось и покрылось испариной. Он заморгал и невнятно вымолвил:

– Дык ведь мы это… Вот всей гурьбой пришли… ну… как сказать-то…

– Как есть, так и говори, – улыбнулась Зинаида.

Севостьян тупо уставился на жену Анастасию, ожидая, что она выручит его из затруднительного положения. Но та тоже стояла сама не своя. Такой свою своенравную соседку она видела впервые и не знала, насколько искренне её гостеприимство.

– Что ж, ежели вам сказать нечего, гости дорогие, знать, говорить буду я, – объявила, разведя руки, Зинаида. – Ежели мимо шли да в гости заглянули, то давайте чаю попьём и оставайтесь гостями. Ну, а ежели сватать дочку мою пришли, так дело другое. Будем с вами разговор вести как со сватами!

Севостьян взбодрился, одёрнул на себе китель, и в его глазах заискрились весёлые, озорные огоньки. Стали разглаживаться морщины и на озабоченном лице Пантелея Исаевича. И все в избе поняли, что пришло время заводить разговор о сватовстве.

– Что ж, раз всем ведомо с чем и зачем явились мы, – вдруг заговорила, возвращаясь к обязанностям свахи, Анастасия с подобающей событию торжественностью, – знать, и в недопонимание играть нечего. Мы вот купца в избу вашу привели распригожего! Прослышал он, будто товар здесь у вас распрекрасный имеется, вот и давай из ноги ломить, что обладать им страсть как хотит! Так что, покажите нам товар ваш, а мы купца на обозрение выставим. А там и обговаривать начнём, что и как, может, и сойдёмся?

– Может, и сойдёмся, – улыбнулась Зинаида, глядя на вытянувшегося в струнку купца и позвала дочь: – Вера! Выходи в горницу, доченька, пущай сватья на тебя полюбуются, покуда мы Матвея разглядываем.

В горницу вошла вся пунцовая от смущения девушка и остановилась посредине.

– Вот она, товар наш, – с любовью посмотрела на девушку Зинаида. – И купец ваш хо-о-орош! А храбрый, а красивый, а удалой, а пригожий! Он будет создаваемой семье надёжной опорой!

– Ну, смотри, – обратилась Анастасия к Матвею, беря за руку Веру и ставя её перед ним. – Может, зря нахваливают, чтоб быстрее с рук сбыть?

– Нет, не зря, – помотал головой Матвей. – Она ещё лучше и краше, чем говорят про неё.

После тщательного осмотра с различными церемониями Зинаида увела дочь обратно в другую половину, где не замедлила спросить:

– Люб ли он тебе, доченька?

– Люб, больше жизни люб, – залилась слезами, обнимая мать, счастливая девушка. – Я жить без него не могу ни дня, ни часа, ни минутки!

Анастасия, усердствуя в роли свахи, тоже увела жениха-племянника из горницы на крыльцо и спросила то же самое. Получив от него «тот же самый» ответ, она вернулась в горницу и сообщила его на ухо матери невесты. Зинаида в свою очередь шепнула ей на ухо, что и Вера любит Матвея.

С крыльца в горницу вернулся жених, а минутой позже вошла невеста. Анастасия поставила их рядом, перед ними расстелили цветастый платок. С другой стороны встал Пантелей Исаевич с иконой в руках.

– Ну, кладите три земных поклона отцу, – обращаясь к молодым, скомандовала Анастасия.

Матвей и Вера трижды поклонились, и Пантелей Исаевич благословил их. Молодые приложились к иконе и поцеловали отца. Далее Пантелей Исаевич, согласно обычаю, должен был передать икону жене, но так как её уже рядом не было, вернул свахе. Его сменила Зинаида, мать Веры, и повторилось то же самое.

Потом сваха дала в руки Матвея чекушку водки, а Вере Зинаида рюмочку.

– Ну, теперь наливайте вина в рюмку, – скомандовала Анастасия.

Вера подставила рюмку, а Матвей налил в неё водки.

– А теперь подносишь свёкру, – сказала Анастасия.

Вера поднесла рюмку Пантелею Исаевичу. Тот покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Сначала выпейте сами, покажите нам дорожку, поздравьте друг дружку с началом дела, чтобы Хосподь дал кончить скорее.

Обескураженная Вера поднесла рюмку Матвею.

– Кому подносишь? – спросила у неё Зинаида.

– Чернобровину Матвею Пантелеевичу, – пролепетала девушка.

– От кого берёшь? – спросил у сына Пантелей Исаевич.

– От Веры Карповны, – тоже назвал невесту по имени и отчеству Матвей.

– Тогда пейте на здоровье! – воскликнула Анастасия и обратилась к девушке: – А ты кланяйся ему, красавица!

Вера послушно поклонилась в пояс своему будущему мужу. Матвей ответил ей тем же и выпил половину рюмки. Затем он, кланяясь, поднёс недопитую рюмку Вере. Она тоже ответила поклоном на поклон и выпила то, что оставалось в рюмке.

– Ну, теперь поцелуйте друг дружку! – распорядилась сваха.

Матвей и Вера трижды поцеловались, и Анастасия забрала у них бутылку и рюмку.

Затем уже по распоряжению Зинаиды её снохи принесли на подносах полотенца и платки – невестины дары.

– Ну, возьми, Вера Карповна, платочек да подай его Матвею Пантелеевичу, – сказала Анастасия.

Вера покорно взяла с подноса платочек и протянула его Матвею. Он взял платочек, обтёр им своё лицо и поцеловал девушку.

После этого Анастасия снова дала Матвею чекушку и рюмку. Он налил в неё водку, а Вера подала её Пантелею Исаевичу, и оба поклонились ему. Тот сделал глоток и поморщился:

– У-у-ух как горько!

Матвей и Вера, строго помня наказ свахи, поцеловались и покланялись.

Пантелей Исаевич выпил рюмку до дна, и ему поднесли дар. Он взял полотенце, провёл им по губам сына и будущей снохи. Они трижды поцеловались. Потом Пантелей Исаевич провёл полотенцем по своим губам и по губам сына, и они поцеловались. Затем Пантелей Исаевич провёл полотенцем по своим губам и губам Веры, после чего молодые снова поцеловались.

Ну а потом всё повторилось с родственниками с жениховой стороны.

Церемония длилась больше часа, невеста наделила всех дарами, кого полотенцем, кого платком или косынкой, и каждый что-то клал на дары.

Когда всё это закончилось, жениха и невесту увели в другую половину дома и оставили одних, а гости…

– Что ж, давайте сходиться-рядиться! – прокричал Севостьян и набожно перекрестился. – Господи, благослови и вразуми!

– Господи, благослови и вразуми, – как эхо повторили его слова присутствующие и тоже перекрестились.

– А ну, столы на середину! – скомандовала Зинаида. – Сегодня, сейчас, сватов чествовать будем и в наипервейшую очередь спасителя моего разлюбезного. А ещё, как и где свадьбу проводить, будем обговаривать! Полагаю, что все со мной согласные в том, что сватовство состоялось и свадьбе быть!

35

От Рождества Христова до Великого поста – самое счастливое время для русской православной кухни, ведь наступает самый долгий мясоед.

Мясоед – это время, когда разрешены скоромные продукты: молоко и его производные, яйца, рыба и, конечно, мясо. Зимой этот период может быть короче или длиннее, зависит от начала Великого поста, который мог начаться уже в феврале, а мог и в конце марта.

Зимний мясоед всегда был совершенно особенным, и не только из-за своей длины. Дело в том, что именно в это время православные могли есть мясо. Так как весною и летом ни птицу, ни скотину не забивали, давали нагуляться на солнышке и на траве, бесплатном подножном корме. Так что в летние месяцы если не постились, то питались молоком, яйцами, иногда рыбой. Осенью – ещё было много заготовленного корма, да и хранить мясо было сложно – слишком тепло. А вот зимой запасы сена истощались, а морозы наступали – поэтому в избах православных делались большие мясные заготовки. Мясо морозилось, варилась тушёнка, а если наступала долгая оттепель, то хозяйки делали солонину.

Вообще дни, когда разрешалось хорошо покушать, были редки. В году было около двухсот постных дней: это четыре поста плюс постные среды и пятницы. И все эти ограничения обычно соблюдались. Именно поэтому проголодавшиеся православные так ждали зимний мясоед. В это время работы особенной не было, все собирались у тёплых печей, ходили в гости, пекли пироги и играли свадьбы…

К свадьбе как Чернобровины, так и Самойловы готовились тщательно. Ещё во время сватовства между Пантелеем Исаевичем и Зинаидой был заключён словесный договор, в котором затронулась тема о «кладке», о подарках жениха невесте и её родне. Решено было, что «кладка» составит сто рублей серебром, кроме того, невесте суконную на меху шубу, шерстяное платье, шёлковую кофту, шаль, башмаки и мыло. А вот то, что, согласно обычаю, жених был обязан подарить сапоги деду невесты, платок её бабушке, не обсуждалось, так как у Вари давно уже не было ни дедушек, ни бабушек. Кроме того, обязали жениха выставить четыре ведра сивухи, ведро красного вина, полпуда мёду, по десять фунтов кишмишу и орехов. В список запрашиваемого не забыли включить модные ботинки с калошами и вуаль для невесты.

Переговоры при сватовстве закончились «пропоем», на котором Матвей угощал гостей невесты спиртным и закусками.

А затем…

В избе Самойловых все обряды до свадьбы носили прощальный характер. В избу приходили подружки Веры и подсобляли ей шить приданое. Сама девушка о приданом отдельно не спрашивала, понимая, что всё заготовленное матерью сгорело во время пожара в избе, и потому была вынуждена довольствоваться тем, чем выручат многочисленные родственники.

У оренбургских казаков приданое играло большую роль, даже более значительную, чем «кладка» – подарки жениха. Это был один из немаловажных мотивов в выборе невесты и содержал всевозможные части женского туалета. Поэтому каждая заботливая мать с детства начинала готовить дочери приданое – покупать холст на полотенца, запасаться чулками, скатертями. Так и Зинаида запасла дочери одних только скатертей пятьдесят штук, много платьев, шубу, перину, пять подушек, три стёганых одеяла, и… всё приготовленное прахом пошло, сгорело в пожаре. Но… и Чернобровины шибко пострадали от пожара, лишившись всего, и потому во время сговора все сваты и родственники Самойловых обходили эту тему.

Весь период после сговора до свадьбы назывался девичник. Почти каждый день к невесте сходились её подруги, кондуровские девушки, и пели ей прощальные песни. Вечерами устраивались посиделки. На них приходили и парни. Изредка наведывался и жених.

В эти дни Матвею приходилось туго. Он был вынужден разрываться между Кондуровкой и Жёлтым. Днём он атаманствовал в родном посёлке, так как с должности исполняющего обязанности атамана его никто не отстранял, а ближе к вечеру спешил на девичник в Кондуровку.

* * *

Как-то вечером, после того как Матвей забежал домой, наспех перекусил и умчался в Кондуровку, задержавшиеся за столом Пантелей Исаевич, его зять Севостьян и сестра Анастасия, приехавшие в гости, налили себе ещё по рюмке самогона, выпили и продолжили разговор, касающийся свадебной подготовки.

– У-у-ух, я уже и сам не рад, что эту свадьбу затеял, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Гляжу вон на сыночка и себя поедом ем, что поторопил его. Могли бы и подождать ещё годочек.

– Куда ещё ждать-то? – возразила Анастасия. – Годов-то ему уже сколько? Давно пора было семьёй обзавестись. А сейчас, раз всё сладилось, остаётся только свадьбу отгулять и всё на том.

– Легко сказать, свадьбу отгулять, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Только вот на какие шиши, позвольте спросить? У меня осталась кубышка припрятанная, пожаром не тронутая, но денег в ней… боюсь, что не хватит.

– Как это не хватит, об чём ты? – возмутился Севостьян. – Чего горюешься зазря, Исаевич? Тебе вон помощь из войсковой казны как погорельцу на строительство избы немалую выдали. А избу мы тебе за так поставили. Корова у тебя сохранилась, лошадь тоже… Сараюхи и баню тоже поставили. Так куда же помощь тратить, ежели не на свадьбу?

– Боюсь, и тех денег не хватит, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ведь немалые затраты ждут нас. Столы накрыть, водки купить, да ещё за невесту аж сто рублёв серебром выплатить надо. Ну, соберусь, наскребу всё что есть, потрачу, а опосля на что жить, кто мне скажет?

– Кто? – округлил глаза Севостьян. – Да я тебе и скажу, только слухай! Неужто ты мыслишь, что мы тебя в беде, без помощи оставим?

– Не оставите, знаю, – снова вздохнул Пантелей Исаевич. – Но я не таков, чтоб деньги просить… И в долг жить тоже не желаю. Э-э-эх, зря я Матвея с женитьбой поторопил… Я ведь…

– А ну помолчи, братишка, не плачься! – свела к переносице брови Анастасия. – Ты давай не горюйся, а жить дальше себя настраивай. Да, нет у нас с тобой близких и богатых родственников, согласна. Много было, да все на погосте лежат. А мы с тобой…

– Эй, Настя, а почему только вы, а я? – снова возмутился Севостьян, беря в руку бутылку. – Пусть ваша семья поредела и уменьшилась, а моя? У меня, как и у Зинки, половина Кондуровки и Черноречки родственников! За Зинку молвить не стану, а вот за себя скажу! Моя родня дружная, вся меня почитает и уважает! Своих денег хватать не будет, дык я у них попрошу, мне не зазорно. Тебе все свои отдам, Исаевич, а сам за их счёт жить буду, так-то вот!

Анастасия с одобрением глянула на разливавшего по рюмкам самогон мужа, а затем перевела взгляд на брата.

– Так что не ломай головушку, Пантелей, выкрутимся, – сказала она и спросила: – А Марусю ты на свадьбу пригласил, не запамятовал?

– А то как же, конечно, её пригласил с мужем вместе, – морща лоб, ответил Пантелей Исаевич. – На другой день после сватовства письмецо отписал ей и отправил. Приедет или нет, судить не берусь. У нас здесь зима, снег, а у них там, на Кубани… – он пожал плечами и закончил: – А у них там хто его знает…

Они выпили ещё по рюмке самогона и…

– Не пойму, как всё выглядеть будет, – уже в который раз вздохнул Пантелей Исаевич. – Жених из Жёлтого, невеста из Кондуровки… В толк не возьму, как праздновать? На дворе зима, а не лето, столы не накроешь…

– Во, опять двадцать пять, – поморщился Севостьян. – Подумаешь, невеста в Кондуровке живёт… Как будто за тридевять земель. А вот Маруська ваша, вспомни, в какой далище живёт? И как свадьбу её играли, вспомни?

– Изначально в Жёлтом отгуляли, а опосля они там, на Кубани, продолжили, – вспомнив, прослезилась Анастасия. – Ладно, будя себя накручивать. Всё обговорили и по полкам разложили уже… И теперь только о хорошем думать надо, а не слёзы лить.

– Да нет, что обговаривали, я всё помню и со всем согласный, – поморщился Пантелей Исаевич. – Только не совсем ясно мне, как всё выглядеть будет. Венчаться молодые в Кондуровке будут, в церкви вашей, так как наша часовня сгорела и её ещё не отстроили. А опосля как? Сюда, в Жёлтый ехать, в избе жениха свадьбу начинать… Это я тоже помню. А вдруг мороз крепкий вдарит и метель, не приведи Хосподи, налетит?

– Предлагали тебе в избе нашей отгулять, – буркнула Анастасия. – Так ведь нет… ты же как бык упёрся. Ну а теперь-то что? Поглядим, что будет. Венчаться только в Кондуровке, больше негде, а опосля в Жёлтый двинем. Гуляем здесь три дня, а опосля в Кондуровку, в обрат вертаем продолжать гульбу у невесты. Долго рядились при сватовстве и обговорили, что и как, до обоюдного согласия.

– Ну ладно, как будет, эдак и будет, – согласился с сестрой и её мужем Пантелей Исаевич. – А теперь давайте ещё по одной жахнем и будя… Чему быть, того не миновать. Только об одном мечтаю, чтоб торжество гладко прошло и никакая беда нас не потрепала и никаким боком не коснулась…

* * *

Старшая дочь Пантелея Исаевича Рекунова Мария в сопровождении мужа и ещё пятерых кубанских казаков приехали в Жёлтый за два дня до свадьбы.

– Ну и ну, – развёл руками Пантелей Исаевич, увидев подъезжающие к воротам двое саней с крытым верхом и троих верховых, осадивших коней у ворот. – Энто хто? Уж не гости ли с Кубани пожаловали?

– Эй, уважаемый! – окликнул его казак через ворота. – Здесь ли Чернобровины проживают?

– Здесь! – выкрикнул Пантелей Исаевич, шагая к воротам.

– Так ты Пантелей Исаевич? – ухмыльнулся казак, заламывая на затылок папаху. – А меня узнаёшь?

– Тебя нет, – ответил Пантелей Исаевич, останавливаясь и глядя на него. – И тех, кто с тобой рядом, не признаю тоже. А по тому, что вы одеты в бурки и глядитесь не по-нашенски, сдаётся мне, что с Кубани вы пожаловали?

– Да, папа, мы с Кубани, – послышался из саней голос старшей дочери Марии. – А разговариваешь ты с зятем своим, мужем моим Ефимом Мартыновичем!

– Да ну? – развёл руками Пантелей Исаевич и, просияв от радости, закричал: – Надо же?! Ну надо же?! Письмо-то я вам отписал с приглашением на свадьбу, но то, что вы приедете, никак не ждал.

– А мы вот собрались и приехали, – отворяя ворота, крикнул в ответ зять. – Как ошалелые гнали, чтоб поспеть ко времени!

– Поспели, слава Хосподу, поспели, – обнимаясь и целуясь с подошедшей дочерью, сказал Пантелей Исаевич. – Дык что ж, загоняйте сани на двор, кормите-поите лошадок, и… всех в избу прошу пожаловать! Я сейчас Ракилю попрошу самовар поставить и баньку истопить. Умаялись, поди, с дороги и изголодались.

Побывав в медвежьих объятиях зятя и познакомившись с приехавшими с ним казаками, Пантелей Исаевич вытер рукавом шубейки выступившие на глазах слёзы и указал рукой на избу:

– Ну, заходите?

– А изба у тебя новая, большущая, – одобрил Ефим. – Мы тут через посёлок сейчас ехали, и… не только твоя, все избы новые стоят! А мы мыслили разруху здесь увидеть.

– Дык отстроились мы, слава Хосподу, – перекрестился Пантелей Исаевич. – Всем миром строились, благо из соседних посёлков казаки нам шибко подсобляли. И брёвна, и доски обозами везли… Вот и поспели к зиме, как сам наблюдаешь.

– Ладно, обо всём позже, в избе покалякаем, – сказал Ефим. – Сейчас покажи, куда коней поставить да гостинцы выгрузить. Баню тоже покажи, мы её сами истопим.

– Ну а я покуда в избу пойду, – сказала Мария. – В тепло хочу, озябла я… Вроде как и морозы не шибкие, но… маленько, но пробирают.

* * *

Свалившиеся на него предсвадебные заботы не угнетали Матвея, а наоборот, стимулировали его жизнь и поведение. С приближением дня свадьбы он чувствовал себя всё увереннее и много раз пытался представить, как будет выглядеть в церкви во время венчания рядом со своей красавицей-невестой.

Ёрзая от нетерпения в седле, Матвей ехал после посиделок из Кондуровки в Жёлтый тёмной ночью. Страшно не было, а вот чувство опасности было ему знакомо. Но в этот вечер все мысли притупились, кроме одной – о любимой и обожаемой Вере, которая уже скоро станет его любимой женой.

Так он доехал до своего подворья, въехал через калитку во двор и… с удивлением замер, увидев двое чужих саней.

«А это ещё кто?» – подумал Матвей и, оставив коня, поспешил в избу, ожидая всё, чего угодно, но только не… Увидев сидевших за столом кубанских казаков и среди них старшую сестру Марию, он вытаращил глаза и остановился, переступив порог горницы.

– Ну, чего же ты, сынок, проходи, – сказал Пантелей Исаевич с ухмылкой. – Гляди, сестра твоя старшая с зятем и другими казаками к тебе на свадьбу приехали. Проходи к столу, уважь гостей уважаемых, из дальнего далека к нам приехавших!

– Мария? Ты? – прошептал Матвей, приближаясь к сестре. – Ты приехала?

– А как же я могла не приехать на свадьбу братика, – сказала Мария, вставая и распахивая объятия. – Я просто не могла пропустить такое событие!

– Шуряк, а со мной не хочешь обняться? – встал из-за стола и распахнул руки для объятий муж Марии Ефим Рекунов. – Я ведь тоже тебя поздравить приехал с Кубани из станицы Радужной.

– Как же не обняться, зять! – воскликнул, приходя в себя, Матвей. – Ежели бы не твои казаки, приезжавшие в прошлый раз, то… едва ли бы мы с тобой сегодня встретились.

Ефим Рекунов и Матвей обнялись. Зять представил прибывших с ним казаков и…

– Что-то среди них я не вижу тех, кто меня и мою сестру выручал, – вздохнул Матвей. – Мне бы хотелось…

– При деле они, – перебил его Ефим. – Раз со мной не приехали, знать, другим заняты. А тебе что, нас мало? Да мы впятером…

– Всё, будя, – развёл зарождавшуюся распалку Пантелей Исаевич. – Кто приехал, тому и рады. А сейчас… А сейчас обсудим, как гулянку гулять будем. Три дня али дольше?

– Мы в самый раз через три дня в обрат уезжаем, – выслушав его, заговорил Ефим. – Путь до станицы нашей долог и опасностей полон, коих не счесть. У вас тут затишье, понимаем. Вы кайсаков, соседей своих, в стойло загнали, а в степи их ещё полным-полно. Мы к вам большим отрядом выехали да в каждом постоялом дворе попутно по пять человек оставляли, чтоб опосля, на пути обратном, в засаду степняков не влететь. Так вот не могём мы дольше чем на четыре дня задержаться, а потому дня через три в обрат двинем.

– А может, сопроводить вас? – вскинул брови Матвей и тут же поправился: – Ну, не вас, а сестру мою, Марьюшку! На большой отряд ни один степняк покуситься не посмеет.

– А что, разумно, – не стал отказываться Ефим. – Тем более…

Он покосился на жену, будто давая ей слово. И Мария, поняв сделанную мужем паузу, заговорила:

– Мальчонку Тамаринова я хочу с собой забрать, – сказала она. – Мы вот с Ефимом поговорили, прочитав твоё письмо, папа, раз мальчонка сестрой признаваться не хочет, так не быть же ему сиротой гольным при родственниках и среди чужих людей жить. А у нас он родным будет. У нас с Ефимом уже пятеро сыновей, вот и шестому местечко в избе нашей и в душах наших отыщется. Пусть кайсак беспутный отец мальчонки, но половина крови в нём наша, Чернобровиных, так нечего от него отбрыкиваться. Так порешили мы с мужем, и… ежели Тамара не одумается, поедет он с нами на Кубань.

Пантелей Исаевич, выслушав дочь, покосился на сына. Слова Марии прозвучали для него и Матвея неожиданным откровением.

– Ну и? Что скажешь, атаман без пяти минут? – спросил он.

Матвей пожал плечами.

– А что сказать, – вздохнул он. – Мария нас очень даже выручит, ежели заберёт мальчонку с собой. Сейчас он будто кутёк беспородный. Тамара зрить его не могёт. Ромка ей Ирека напоминает, хотя никаким боком не похож на него. Для Тамары Ирек будто тягун болотный, стало быть, и сынишку она воспринимает эдаким же татем. Я всё голову ломал, как быть с мальцом, и не находил как. А решение Маруси снимет нам головную боль, так получается?

В избе вдруг зависла тяжёлая пауза. Первым её прервал и заговорил Матвей.

– Папа, а правильно ли мы поступим, отдав мальчонку Марусе? – неожиданно засомневался он. – А вдруг Тамара одумается-таки и обратит на Ромашку любовь свою родительскую?

– Если бы захотела одуматься, то давно одумалась бы, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Но она по-прежнему стоит на своём. И мы мальчонку вырастить не могём. У тебя своя семья будет, а он… Я его тоже взрастить не смогу, здоровьем слаб и век мой не долог. Хочет забрать его Маруся, и это правильно, эдакое моё мнение. У них он человеком вырастит, а у нас…

Он вздохнул и махнул рукой.

– Слышу, вы возражать не станете, – выслушав брата и отца, заговорила Мария. – У нас он сыном расти будет, во всём равным всем остальным детям моим. А Тамара… Ежели она одумается, то я настаивать не буду, а не одумается…

– А ежели… – снова попытался вставить какую-то фразу Матвей.

– Цыц, не базлай чего не попадя, – оборвал его Пантелей Исаевич. – Мария дело говорит. Не примет его Тамара, и нам он, как ни крути, ни тем, ни сем придётся, дык как тогда быть прикажешь?

Матвей пожал плечами и промолчал.

– Я потолкую с Тамарой, – заговорила Мария. – Ежели сестра не отдаст мне мальца, тогда пусть сама растит и воспитывает. Ну а ежели отдаст…

– Решено, с собой его заберёшь, – буркнул Пантелей Исаевич и перевёл разговор на другую тему: – А теперь давайте о свадьбе потолкуем. Мы вас не ждали, а вы, слава Хосподу, приехали. Знать, и участие ваше нам как свет в окошке. Давайте Матвея изначально исправно оженим, а обо всём остальном опосля покалякаем.

36

Свадьба началась с соблюдением всех казачьих традиций.

Ещё с вечера в избе Самойловых провели обряд расплетения косы. Собравшиеся родственницы, распевая грустные песни, расплетали косу Веры по очереди – каждая по прядке. Косу расплели полностью, и Зинаида накрыла ей голову шалью. И с этого момента Вера навсегда потеряла право заплетать косу – символ девичества. Затем её отвели в баню, которую истопила мать, а мыла невесту её близкая подруга. Этот обряд носил как очистительный, так и обережный смысл. Матвей тоже накануне свадьбы вымылся в бане, но только один, как того требовали традиции.

В день свадьбы утром родственники и подруги наряжали плачущую невесту. Надевая на неё свадебный наряд, пели грустную песню, под которую рыдали все присутствующие женщины. В отличие от всех Вере плакать не хотелось. Да, она волновалась, но… хоть и приходилось плакать, выдавливая из себя слёзы, но так требовал обычай.

Веру одевали во всё новое. Свою старую тельную рубашку она разорвала от ворота до пола и бросила её, что символизировало разрыв с девичьей жизнью. Потом, перекрестясь, надела по очереди все предметы венчального костюма: рубашку, чулки, юбку, кофту. Последними Вера обула купленные женихом ботинки, положив в правый серебряную монету, а в левый несколько щепоток мака (чтобы хлеб водился). На голову ей прикололи венок из искусственных цветов и фату, под которой подобрали сзади волосы, чтобы не рассыпались по плечам. Как только она была готова к выданью, перед Верой встала Зинаида с заплаканными глазами и иконой в руках.

– Слушайся, дочка, свёкра, мужа, сестёр его и всю родню, – сказала она в качестве напутствия и… зарыдала, обняв Веру и будучи не в силах что-то ещё добавить.

* * *

В то время, когда в Кондуровке собирали к венчанию невесту, в Жёлтом от ворот подворья Чернобровиных отъехал свадебный поезд. Пятеро саней везли по паре резвых лошадок, а в санях царило предсвадебное веселье. Дружки, шаферы, сваты веселились вовсю, подогревая настроение весёлыми шутками, прибаутками и малыми порциями самогона.

Матвей с отцом ехал в первых санях. Он был весел, опьянён предстоящим событием, но внешне радости не выказывал. Казак был занят тем, что старательно обдумывал своё поведение, чтобы не дай бог не сделать что-то не так и стать всеобщим посмешищем.

В Кондуровке к свадебному поезду присоединилось ещё двое саней Севостьяна Елисеева и его братьев, и увеличившийся в размерах обоз к невестиным воротам подъехал в полном составе. У ворот возницы придержали лошадок, так как увидели встречающих родственников невесты с мётлами и палками в руках, что означало, что приехавшим просто так не войти на «охраняемую территорию». Тогда Севостьян вытащил из сумки заранее приготовленную бутылку водки и отдал охранявшим ворота караульным. Те её взяли и тот же час распили с присутствующими, после чего всем прибывшим было разрешено войти на двор.

Матвей с отцом, сойдя с саней, вошли через калитку на двор и направились к крыльцу. И в это время перед крыльцом родственники невесты расстелили ковёр, и тут же вперёд выступили две свахи. Сыпя шутки и прибаутки, они налили четыре рюмки водки и подали свахам от жениха. Все четыре свахи выпили, поздоровались, обнялись, расцеловались и завели приехавших гостей в избу.

Переступив порог, «гости» перекрестились и сняли верхнюю одежду. Изба оказалась полна народу, но приезжие вошли в горницу, хоть и втиснулись в неё с трудом. Встречавшие их девушки запели песню дружке: «Уж ты дружечка ли, друженька…». А потом спели песню шаферам: «У большого у боярина…»

За исполнение песен девушкам собрали немного денег, и… пока приезжие не сели за стол, маленькие ребята быстро заняли вокруг него скамейки и принялись продавать невестину косу.

Косу выкупал дружка. Он дал каждому мальчугану по копейке, и они, радуясь полученному, ушли из-за стола. На скамейки тут же расселись девушки и стали предлагать выкупить у них невесту. И её, не скупясь, выкупили за кусок пирога, десяток конфет и пригоршню орехов.

Когда выкуп закончился, дружка попросил теплеца и зажёг на божнице свечу. Все, молясь, стали усаживаться за стол, за которым поместились с трудом. А дружка…

– Эй, а ведь голубь без голубки гнезда не вьёт! – прокричал он. – Так и наш новобрачный князь без княгини сидеть не могёт!

И тогда, после его слов, вывели невесту.

– Сватушка, свахонька и весь православный мир! – закричал Севостьян. – Благословите своих чад милых во божий Храм ехать, под злат венец стать и Закон Божий принять!

– Бог благословит, – всхлипнув, сказала Зинаида и встала посреди горницы. Напротив неё встали рядом Матвей и Вера.

К Зинаиде протиснулся и встал с ней рядом крёстный Веры, заменив умершего отца девушки. Он взял в руки икону, а Зинаида – каравай хлеба. Матвей и Вера помолились на икону, три раза поклонились вместе в пояс и три раза в землю. Затем они оба наклонили головы. Крёстный поставил икону им на головы:

– Благословение Господне на вас. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Матвей и Вера поцеловали икону и вновь наклонили головы. На этот раз крёстный снова благословил их, но уже не иконой, а хлебом. Затем точно так же благословила их Зинаида.

Когда благословение было получено, Матвей взял Веру за руку, вывел из горницы, надел на неё шубу, оделся сам и вывел её на улицу. Все родственники поспешили одеваться и выбегать на улицу вслед за молодыми. А Матвей подвёл Веру к саням, усадил её в них с подоспевшими свахами, а сам уселся в другие сани рядом с тысяцким. Возницы подстегнули лошадок, и под выкрикиваемые поздравления толпящихся у ворот зевак свадебный поезд поехал в сторону поселковой церкви.

* * *

Как ни отговаривали Марию муж и отец ехать в Кондуровку на венчание Матвея, она упорно стояла на своём.

– Вот эдакая она у меня, с характером, – в конце концов, развёл руками Ефим. – Упрямая до невозможности. Как упрётся, так хоть что ей говори, так всё одно на своём стоять будет.

– Маша, ты бы здесь осталась, – пытался увещевать дочь Пантелей Исаевич. – Утомишься только от всего, что там происходить будет. Полна изба народу, притулиться негде будет. Да и… – Он собрался было сказать в довесок, что всё одно она ничего не увидит, как Мария, перебив его, сама сказала то, что не успел он.

– Чего не увижу, то услышу, – сказала она, поморщившись. – Я давно уже слепая и ушами не только слышу, но и вижу. Так что не отговаривайте меня, муженёк и папочка. Я сказала, что поеду, значит, поеду.

Настояв на своём, Мария поехала вместе со всеми в Кондуровку в свадебном поезде.

С мужем под руку, красивая, нарядная, она вошла в избу, сняла роскошную шубу и встала в стороне.

– Здесь постой, в уголочке, – сказал ей на ухо Ефим. – Я буду рядом, тебя собой прикрывать, чтоб не придавил никто.

– Хорошо, – сказала Мария. – Я тихо постою и послушаю. Только…

– Чего «только»? – спросил Ефим. – Может, поставить тебе табуретку?

– Нет, не надо, я на ногах постою, – отказалась Мария. – Я хочу просить тебя узнать, нет ли среди гостей сестры моей Тамары?

– Во как?! – округлил глаза Ефим. – Ты что, прямо сейчас, здесь с ней калякать об её сынишке мыслишь?

– Покуда не знаю, – пожала плечами Мария. – Сейчас я хочу только знать, здесь ли она. Папа говорил, что на сватовстве она не присутствовала, и… меня интересует, придёт ли она нынче на свадьбу или нет.

Ефим отошёл, с кем-то переговорил и тут же вернулся.

– Я тут потолковал с твоей тёткой Анастасией, и она сказала мне, что Тамара, не заходя сюда, собирается идти сразу в церковь на венчание, – сообщил он. – Так что делать мыслишь? Может, и тебя прямо сейчас в церковь отвести?

– Нет, не надо, – вздохнула Мария. – Давай постоим, и я послушаю, а ты поглядишь на начало свадьбы. Не зря же столько вёрст проехали, чтобы поглядеть на торжество свадебное.

Она недолго стояла в сторонке, за широкой спиной мужа, слушая процесс выкупа невесты и все сопутствующие обряду выкупа церемонии, предшествующие венчанию. Но уже скоро у Марии разболелась голова от непривычного шума, духоты и чрезмерного тепла, исходящего от раскаленной, как в бане, добела печки.

– Ефим, выведи меня на крыльцо, – тронув мужа за плечо, попросила она. – Что-то мне не по себе и головушка закружилась.

– Может, тебя это, к родственникам, к тётке твоей отвести? – поинтересовался обеспокоенно Ефим. – Здесь ещё не известно сколько всё продлится, а там…

– Нет, я немного постою на крылечке, а потом и на венчание пойду, – отказалась Мария.

Зная жену и то, что с ней спорить бессмысленно, Ефим помог Марии облачиться в шубу и вывел её на крыльцо.

– А ты ступай в избу и за меня не беспокойся, – сказала Мария. – Мне уже лучше, и я одна постою.

– Ты уверена, что эдак будет лучше? – засомневался Ефим. – А вдруг…

– Всё, ступай, – поморщилась Мария. – Я же сказала, что со мной всё хорошо, и я здесь одна постою.

Бормоча что-то себе под нос, недовольный Ефим вернулся в избу, а Мария… Она глубоко вздохнула и выдохнула. По голосам, доносящимся со стороны, женщина поняла, что она не одна на улице. За воротами в ожидании выхода из избы молодых собиралось много людей. Они переговаривались, препирались и всячески веселили друг друга, чтобы не скучно было томиться в ожидании и не мёрзнуть, пусть на слабеньком, но всё же морозце.

Послышался хруст снега, и Мария замерла, прислушиваясь. Она поняла, что кто-то идёт через двор к крыльцу. «Наверное, кто-то из припозднившихся, – подумала Мария. – Наверное, кто-то из подружек невесты».

Незнакомка взошла на крыльцо и, не входя в избу, остановилась.

«Смотрит на меня, – подумала Мария. – Наверное…»

И вдруг её осенило. Мария поняла, кто взошёл на крыльцо и смотрит на неё, не входя в избу.

– Здравствуй, Тамара, – сказала она.

– К-как ты узнала, что это я? – послышался полный изумления вопрос Тамары. – Т-ты же…

Она замолчала, а Мария продолжила:

– Да, я слепая, ничего глазками не вижу, сестрёнка. Но я за много лет слепоты научилась распознавать, кто передо мной. Не знаю, как это у меня получается, но… получается. И я к этому привыкла.

– Никогда бы не подумала, что ты приедешь на свадьбу, – справившись с изумлением, заговорила ровно Тамара. – То уехала и провалилась, а теперь вот зачастила…

Уловив раздражение в её голосе, Мария не стала отвечать младшей сестре в том же духе, а заговорила насколько могла мягко и доверительно:

– И прошлый раз, и в этот я приехала потому, что был достаточный для поездок повод. Какой, ты знаешь. Когда ты будешь выходить замуж и приглашение мне пришлёшь, я тоже приеду, обещаю.

– Я? Замуж? – опешила Тамара, и тут же её удивление сменилось раздражением: – Ты что, издеваешься эдак? Ты же знаешь, что замуж меня никто не позовёт никогда! Я растоптана, обесчещена… Моя жизнь превратилась в муку, и после всего, что со мной случилось дважды, ты считаешь, что кто-то захотит видеть меня своей женой?

Теперь пришла в замешательство Мария. Она расслышала и прочувствовала всю мучительную боль, с каковой высказалась младшая сестра, и… сразу не нашлась что ей ответить.

– Что, сказать нечего? – усмехнулась с горечью Тамара. – Правильно, разве можно тебе меня понять? Ты вон уехала в даль далёкую и отгородилась от всего невидимой стеной. У тебя всё хорошо, ежели не считать, что ты зрения лишилась. А я? Почто со мной стряслось то, что стряслось? Да и я готова ослепнуть и оглохнуть вдобавок, чем жить в позоре, в каковом живу! Матвею вон тоже счастье привалило, женится братец, счастья и благополучия желаю ему. А как же я? Почему я ни с чем осталась за все муки, мною принятые?

– Как же это ни с чем, – пожала плечами Мария и, не подумав, сказала то, о чём почти сразу же пожалела: – А сын? Ты про сынишку своего вспомни! Пусть забеременела ты от своего мучителя, будучи им изнасилованной, но…

– Если ты ещё раз заикнёшься про этого ублюдка, я перестану считать тебя своей сестрой! – резко высказалась Тамара, так её и не дослушав. – Заруби себе на носу, Маша, я не сынишку родила, а демона из себя вытолкнула. Ребёнок, сын или дочка, должны быть в счастливом браке, Господом Богом на небесах благословлённом, зачатыми, а ублюдки зачинаются при насилии! И не должны они жить, не должны, слышишь! Только в аду, только там им место, откуда они вылазят, а не среди людей!

– Постой, сестра, не горячись, – попыталась исправить невольную оплошность Мария. – Я тебя понимаю, ты ненавидишь ребёнка из-за его отца, похитителя, насильника и убийцы. Но он мальчик, тобою рождённый, и твой сын. В нём наполовину твоя кровь, наша кровь, Чернобровиных. И он не виноват в том, кто его отец. Главное, ты прими его, возлюби и тебе за это воздастся!

– Нет, не могу я его принять, не могу, как вы все это не поймёте! – огрызнулась Тамара. – Удавить, задушить, растерзать… вот на это я способна. И… так и будет, если это ублюдок окажется в моих руках и если только я смогу до него дотянуться.

– Постой, не говори так, это страшный грех о ребёночке так говорить! – ужаснулась Мария. – Не хочешь принимать его, так не принимай, Бог тебе судья, сестра. Но не говори больше так о младенце, как только что говорила.

– Что ж, если ты такую заботу о нём проявляешь, так забирай, увози его в свою далёкую станицу, – бросила раздражённо Тамара. – Если он будет где-то рядом, то я за себя не ручаюсь. Совершу два греха смертных, страшных. Сначала я убью ублюдка, а затем руки на себя наложу. Не веришь, не верь, но… как я говорю, эдак и будет.

Не известно, сколько ещё времени длился бы между сёстрами этот тяжёлый разговор, но дверь вдруг распахнулась и из избы на крыльцо стали выходить люди.

37

Когда все расселись по саням, дружки взяли икону и три раза обошли весь огромный поезд кругом.

– Бояре, бояре – по местам! – кричали они. – Как ясные соколы по гнёздам! Все ли сели, всё ли взяли? Мир православный, благословите!

Под песню «Уж ты дружка ли, друженька…» свадебный поезд стронулся с места и поехал в направлении церкви.

Невеста ехала в санях в сопровождении старшего дружки и двух свах со стороны жениха. А Матвей в сопровождении своего дружки и поддружьев поехал на других санях, отдельно от невесты.

У церкви поезд остановился. Под поздравительные выкрики ликующей толпы молодых ввели в храм в торжественной процессии. При входе с них сняли шубы, головные уборы и…

Когда жених и невеста перед лицом самого Господа и перед всей церковью дали слово, что они имеют твёрдое и непринуждённое намерение соединиться друг с другом и не давали ранее подобных обещаний, батюшка начал совершать таинство брака.

Таинственное священнодействие венчания началось с прославления Царства Святой Троицы. После этих молитв наступили важнейшие минуты венчания. Возложение венцов и слова батюшки «Господи наш, славою и честью венчай их» запечатлели церемонию. Церковь, благословляя брак, провозгласила венчающихся родоначальниками новой христианской семьи.

За молитвами батюшки и возложением венцов последовало чтение Евангелия.

После евангельского чтения была произнесена особая молитва, в которой батюшка молился Господу о том, чтобы он сохранил сочетавшихся в мире и единомыслии, чтобы брак их сохранил честным, ложе их сподобил нескверным, сожительство непорочным и сподобил их дожить до старости при исполнении от чистого сердца заповедей Его.

Затем была принесена чаша с красным вином, или, вернее, чаша общения, и батюшка благословил её на взаимное общение мужа и жены. Отныне всё у них должно было быть общее – и радость, и горе, и счастье, и несчастье. Вино при венчании раздаётся в знак радости и веселья.

Батюшка трижды обвёл новобрачных вокруг аналоя – круг, символизирующий вечность. Затем он снял венец с головы Матвея, дал ему поцеловать образок Спасителя на венце и сказал, выражая в своих словах пожелание жениху и всех благ в жизни. Так же он обратился к невесте.

Батюшка испросил новобрачным от Бога благословение на новую жизнь в мире и правде. Затем он прочитал молитву на разрешение венцов и…

По окончании браковенчания батюшка отслужил благодарственный молебен Господу Богу, после которого совершил отпуст, называя имена святых, покровительствующих новобрачным. После отпуста новобрачным провозгласили многолетие…

После венчания Вера ехала от церкви в санях с двумя своими близкими подругами и ещё с матерью Зинаидой и свахой. На всех пальцах обеих рук свахи были нанизаны кольца. Во время поезда она и Зинаида закрывали молодую полотенцем, чтобы нечистый глаз не испортил её. За санями Веры, в других санях ехал Матвей, а позади него тянулись в несколько рядов вершники. Один из них, он держал на длинном шесте вместо знамени полосатую плахту (юбку).

Отъехав от церкви, свадебный поезд прокатился по главной улице посёлка Кондуровка. Затем, выехав за околицу, продолжил свой путь в Жёлтый, в дом молодого мужа. Веру укрыли в санях для длительного переезда тёплым тулупом, а на ноги, прямо на ботинки, натянули огромные безразмерные валенки.

При въезде во двор Чернобровиных приглашённые на пир гости-казаки палили из ружей, так как считалось, что ружейный гром отпугивал нечистую силу. Перед крыльцом молодожёнов осыпали отборной пшеницей, чтобы будущая жизнь их была в полном достатке.

Уже в избе молодой жене заплели две косы и покрыли голову бабьим головным убором. Затем Пантелей Исаевич с Анастасией благословили их, провели ещё несколько полагающихся второстепенных обрядов, и гости стали рассаживаться за столы. Начинался свадебный пир, который обещал затянуться не на один день, а минимум на неделю.

* * *

Гостей на свадьбу ожидалось много, потому в горнице избы Чернобровиных установили два больших стола, которые соединили ещё одним столом, за который усадили молодожёнов под божницей.

Пантелей Исаевич лично сам рассаживал гостей за столы и, то ли намеренно, то ли так получилось, но родне невесты, которых приехало аж пятнадцать человек, достались места у правой половины стола, стоявшего справа, а родне Чернобровиных – места напротив.

– Ты нас разделил, чтобы не разодрались, Пантелеевич? – с усмешкой пошутил Севостьян. – Ежели так, то зря беспокоишься, передраться и разлаяться мы могём, выйдя из-за столов на улицу!

Ещё до первой топки, пока гости сидели чинно и покладисто, Севостьян пожелал молодожёнам счастья, долголетия, богатства, и… лукаво подморгнув им, крикнул:

– Горько! Горько!

Матвей встал, провёл тыльной стороной ладони по губам и неловко поцеловал тоже вставшую пунцовую от смущения Веру в губы.

И тут сидевшие за столами родственники и гости оживились. В избе стало шумно сразу после «первой разливки». А когда приложились к стопкам в третий раз…

– Сватья и гости дорогие, давайте выпьем за молодых! – закричала слегка захмелевшая Анастасия. – Чтоб сейчас, за столом сидючи, им «горько» было, а в жизни сладко! Горько! Горько!

Все встали и выпили.

Садясь на свои места, женщины затянули свадебную песню, а казаки дружно подхватили.

– Горько! Горько! – стали кричать всё чаще и чаще подвыпившие гости, и Матвей, наверное, в сотый раз, с большим удовольствием поцеловал млеющую от счастья красавицу-жену.

Затем выпили ещё, а потом ещё, и… пока гости держались на ногах, Севостьян поставил на поднос распечатанную бутылку водки, рюмку и подозвал жену. Поняв его с полуслова, Анастасия взяла в руки каравай и встала по одну сторону молодых, а Севостьян – по другую.

– Ну, разлюбезные сватья и гости, – обратился он к пирующим громким голосом. – Наш князь молодой с молодой княгинюшкой ждут подарочки от вас, как по традициям положено! Принимаются любые дары, хоть вещами, хоть деньгами! Вещи в сундук, а деньги в казну семейную! И для живности сараи готовы! Так что извлекайте дары, с собой принесённые, и дарите молодым!

Зинаида Самойлова первой вышла из-за стола и подошла к молодым. Севостьян налил ей в рюмку водки, а Анастасия отломила кусочек от каравая.

– Так вот, – громко заговорила Зинаида, – каков мой зять смел да удал, я уже знаю и жизнью ему своей обязана. И вот хочу пожелать, чтоб на выборах, которые уже скоро состоятся, его атаманом выбрали. Из него получится настоящий атаман, я знаю! А дочка моя верной и любящей женой ему будет, а за это я ручаюсь. Так вот, дарю я им на этой свадьбе двести рублей! А ещё коровушку-двухлетку с телёночком! А ещё…

Она в течение ещё нескольких минут перечисляла дары значимостью поменьше, но всегда необходимые в семейной жизни.

Молодые повалились в ноги щедрой родительнице. Прослезившись и расцеловав их, Зинаида отошла в сторону.

Подошёл Пантелей Исаевич.

– И я бы животину подарил, да нет её у меня, – заговорил он, доставая из кармана кожаный мешочек. – Сгорела моя животина, в огне погибла, акромя лошадки и коровки. Но я подарю молодым нашим что смогу, а это сто пятьдесят рублёв серебром. И желаю, чтобы детки наши в любви и согласии жили, а денежки с умом на семью свою потратили.

Один за другим стали дарить подарки близкие родственники. Начали родственники невесты. Кто-то, мало говоря, просто клал на поднос деньги и тихо извещал, что дарит ещё, кроме выложенной суммы, а кто-то громко выкрикивал:

– Два червонца и ярочку с двумя ягнятами!

– Двадцать пять целковых и новёхонький медный самовар!

– Отрез на форму казачью!

– Шаль пуховую и одеяло верблюжье!

Когда родня Самойловых закончила дарить подарки, пришла очередь родни Чернобровиных.

– Мы с Настенькой двести рублей дарим! – объявил Севостьян, налив себе из бутылки рюмку водки, выпив и снова налив, протянул рюмку жене. – А ещё мы дарим молодым телёночка-бычка, тёлочку-девочку и жеребёночка, тоже девочку!

Под бурные аплодисменты гостей он налил в рюмку ещё водки, выпил и…

– А ещё… – Не договорив, он махнул кому-то рукой, и в горницу вошла девушка с деревянной коробкой в руках. Она передала её Севостьяну и тут же удалилась.

– А ещё мы дарим вам… – интригуя всех, продолжил Севостьян, снимая с коробки крышку и доставая из него щенка с синей ленточкой вместо ошейника.

– А ещё дарим вам верного сторожа хозяйства вашего, – продолжил Севостьян, глядя на вытянувшееся лицо Веры. – Это сынок геройски погибшего при защите избы вашей Стерегуна, стража вашего верного, жизнь свою за вас отдавшего. Успел он, однако, огулять мою Боярыню перед своей геройской погибелью.

У Зинаиды, у Веры, да и у большинства присутствующих на глазах выступили слёзы. И снова присутствующие разразились бурей аплодисментов.

– Но и это ещё не всё! – объявил Севостьян, доставая из ящика ещё одного кутёнка, с розовой ленточкой на шее. – Это сестрёнка мальчика, уже подаренного. Сейчас, покуда они ещё щенята, то просто забавлять вас будут задором своим. А когда они вырастут, то… никому не позавидую, кто решится покуситься на добро ваше и тайно проникнуть на двор!

Вставшие со своих мест три брата Севостьяна с жёнами долго дожидались, когда стихнут аплодисменты, а потом объявили молодым, что дарят им по пятьдесят рублей от каждой семьи, козу с двумя козлятами, верблюжонка, гусака с двумя гусынями, селезня с четырьмя уточками и петуха с четырьмя курочками.

После них вышли со своими дарами Ефим и Мария Рекуновы. Ефим выглядел очень эффектно в своей черкеске, а Мария в платье, пошитом на кубанский манер, была настоящей красавицей.

– Увы, – начал издалека Ефим, – в отличие от вас, здесь проживающих, мы проживаем очень далеко от Жёлтого и Кондуровки. А потому не смогли привезти с собой на свадьбу для даров никакой живности. Но мы дарим от себя, от моих братьев и родителей, проживающих на Кубани в станице Радужной, и от казаков, здесь ныне присутствующих, вот что…

Он положил на поднос туго завязанный кожаный мешок. Мешок оказался настолько тяжёлым, что державшая поднос Анастасия едва не выронила его из рук.

– В нём четыре сотни серебром, – сказал Ефим, с удовольствием обозревая вытянувшиеся лица присутствующих. Он взял со стола стакан, заполнил его до краёв водкой и одним махом осушил до дня.

– Но это ещё не всё, – подмигнув вытаращившему глаза Севостьяну, Ефим подал рукой кому-то знак, и в горницу вошли три казака-кубанца. Один держал в руках вложенную в ножны саблю великолепной работы, другой – не менее великолепный кинжал, а в руках третьего все увидели новенький дальнобойный штуцер.

– Ты мужчина, Матвей, значит, тебе должно принадлежать достойного настоящего мужчины и казака оружие! – объявил Ефим, и его голос прозвучал как гром в погружённой в тишину горнице.

– Сабля и кинжал изготовлены из булатной стали ручной работы. Они ранее принадлежали одному из наших злейших врагов, богатому и влиятельному, но ныне покойному черкесскому князю. Это оружие – трофей, добытый лично мною в поединке с князем. И я считаю за честь подарить его тебе вместе со штуцером, оружием настоящего мужчины!

– А это тебе, красавица-сноха, – положила на руки Анастасии новенькую изящную шубку, сшитую из меха горностая, Мария. – Я не увижу, как она сидит на тебе, но уверена, что ты будешь выглядеть в ней настоящей царицей!

Дары продолжались, но то, что дарили остальные гости, уже вызывало мало интереса после даров казаков, приехавших с Кубани.

И вот, когда дары закончились, сватья и гости, выпив ещё водки, оживились.

– Эй, гармонист, а ну, сбацай нам чего-нибудь весёленькое! – крикнул Севостьян. – По всем пирующим вижу, что закисают они. Пущай встряхнутся и от души попляшут, чтобы свадьба наша не превращалась в поминки!

Гармонист растянул меха своей тальянки и заиграл плясовую, как наказывали.

– А ну, казаки, а ну, бабы, не засиделись ли вы за столом?! – крикнула призывно Анастасия, первой пускаясь в пляс. – Водки и еды ещё вдосталь, давайте протрясёмся малёха, повеселимся, а опосля за столы вернёмся и продолжим наш пир!

Казачки повскакивали со своих мест и пустились в пляс, стуча по полу каблуками и кружа над головами платочками. Казаки, раздвинув столы, расширили площадку для танцев и тоже пустились в пляс.

Вдоволь наплясавшись, гости стали рассаживаться за столы на свои места. Зазвенели стаканы, зазвучали поздравления, и уже за столами всё вновь ожило, заговорило, заклокотало.

– О-ох, я ужасно устала, – прошептала на ухо Матвея Вера. – Голова гудит… Сейчас легла бы на кровать, вытянула бы ноги и подремала бы чуток.

– Э-э-э, нет, не получится, – в ответ прошептал ей на ухо Матвей. – Это ещё только первый день к концу подходит. А гулять ещё неделю будут, никак не меньше. То здесь, в Жёлтом, то в Кондуровке. А мы при всём этом присутствовать должны.

Вера повернула голову, посмотрела на окна и обомлела.

– Ой Господи, этого ещё не хватало, – простонала она. – На дворе людей, наверное, видимо-невидимо. Ты только глянь, Матюша, сколько лиц за окошками на нас таращатся!

– Не обращай внимания, пусть себе таращатся, – ухмыльнулся Матвей. – Пусть любуются и радуются люди. У нас же свадьба, а не похороны.

И снова ударила плясовую гармошка, снова заскрипели полы под ударами ног. На этот раз гармонист выдавал барыньку, и люди кинулись в безудержный пляс, не жалея ног. В это время к молодым подошёл дружка.

– Ну что, пора вам опочивать идти, – сказал он. – Здесь пущай хоть до утра пьют, едят и пляшут, а ваше время пришло. Наступает ваша первая брачная ночь, которую вы проведёте так, как… – он запнулся, махнул рукой и добавил: – Ну, чего я вас учу. Как провести ее, вы и без меня знаете.

* * *

Мария сидела за столом среди пирующих и слушала, как поют, пляшут и веселятся на свадьбе люди. Ей было грустно от того, что она не могла видеть, как всё происходит. И вдруг… кто-то тихо подошёл к ней сзади и тронул за плечо. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым и… не мужской рукой, а женской, и Мария обернулась, подумав, что это рука Тамары и сестра о чём-то хочет с ней поговорить.

– Я это, племяшка, – вместо голоса Тамары она услышала шёпот склонившейся над ней тётки Анастасии. – Идём-ка выйдем в сени, Маша… дело у меня к тебе есть неотложное.

Заинтригованная Мария с её помощью вышла из-за стола и ведомая Анастасией сквозь толпу пляшущих и веселящихся гостей вышла в прихожую.

– Давай шубку твою наденем, головушку укроем платком, – сказала Анастасия. – Дело того стоит, и чтоб нас не слышал никто.

С её помощью, с зарождающейся в сердце тревогой, Мария облачилась в шубу, накинула на голову тёплый пуховый платок, и они вышли в сени.

– Как быть не знаю, совет нужон твой, – спешно заговорила Анастасия. – Там, из Кондуровки, муж кормилицы нашей, Кузьма с сестрой своей пожаловал. Так вот они робёночка Тамаринова сюда привезли.

– Как это? – опешила Мария. – Уже ночь наступает, и… что, они не могли ещё два дня подождать? Ты же с ними договаривалась, Настя?

– Вот тебе истинный крест договаривалась, – перекрестилась тётка. – И заплатила, и приплатила даже. А видишь, как получилось… Кто ж мог подумать-то…

– Да что стряслось-то, говори? – занервничала Мария.

– А то стряслось, что кормилица Ромашки захворала шибко, – стала отвечать на её вопрос Анастасия. – Как Кузьма сказывал, жаром вся пышет, сердешная. Уж полдня в забытьи лежит.

– О Господи, – перекрестилась растерянно Мария. – И что, мальца деть больше было некуда, кроме как в Жёлтый везти? Ну… хотя бы до утра пристроить, что было некуда?

– В том-то и дело, что было куда, – вздохнув, посетовала Анастасия. – Ко мне хотя бы завёз или к родне своей на ночку пристроил. Беда в том, что туповатый Кузьма мужик. Вбил себе в башку пустую, что мне из рук в руки мальчонку передать должон, запряг конягу и вот он уже тут как тут.

– И-и-и… где же они? – занервничала Мария.

– В бане покуда, – ответила Анастасия. – Больше некуда было поместить. Там тепло, не жарко. Хотела сначала Тамарке про дитё сообщить, да передумала и к тебе обратиться решила. Тамара-то вон полоумная стала после двух похищений, и кто его знает, какой крендель выкинет, робёночка увидев.

– Да, ты правильно поступила, тётя, – сообщила Мария. – А сейчас в баню меня сведи, к ребёночку. Я на себя заботу о нём теперь беру.

Анастасия привела её в баню, где сидели на полке муж кормилицы Кузьма и его сестра. На руках он держал завёрнутого в тёплое верблюжье одеяло младенца.

– У-у-ух, слава Хосподу, – выдохнул из себя облегчённо казак, увидев входящих Марию и Анастасию. – А я уж чего только не передумал… Мыслил, зазря привёз мальца к матери никудышной.

– Ты всё правильно сделал, что привёз, – сказала Мария, опередив готовящуюся наброситься на него с упрёками тётку. – А теперь в Кондуровку возвращайтесь, мы на вас не в обиде.

– Вставайте и со мной идёмте, – сказала Анастасия, хмуро глянув на Кузьму и его сидевшую с вжатой в плечи головой сестру. – Негоже отпускать вас со свадьбы домой голодными.

– Только о ребёночке там никому ничего не говорите, – сказала Мария, беря у казака себе в руки кулёк с младенцем. – А ты, тётя, где хотишь, а молочка раздобудь. Мальчонка, видать, голодный, и его надо бы покормить.

* * *

Мария сидела некоторое время с младенцем на руках на полке и раздумывала над тем, что делать дальше. Она была в растерянности. Женщина не знала, как поступить в неожиданно сложившихся обстоятельствах.

– Нет, Тамару посвящать в то, что мальца привезли, никак нельзя, – шептала она. – Что ей в башку взбредёт, никто не знает. Подымет скандал и всю свадьбу испоганит. Но что-то делать надо… А вот что?

Малыш зашевелился и пискнул.

– О-о-ох, балда бестолковая, – спохватилась Мария. – В бане хоть и не жарко натоплено, но достаточно, чтобы упреть в зимних верхних одеждах.

Она положила младенца на полок, рядом с собой, развернула одеяло и лишь после этого сняла с себя шубу. Младенец, почувствовав свободу, зашевелил ручками и ножками.

– Вот ты каков, кровиночка наша, – ласково прошептала Мария, осторожно касаясь кончиками пальцев его нежного тельца. – А хорошенький! А пригоженький! Настоящим казаком вырастешь! Красивым, сильным и храбрым! Я тебя…

Она перестала нашёптывать, услышав открывшуюся и закрывшуюся дверь предбанника. Кто-то тихо вошёл, и в этом не было сомнений. Затем осторожно открылась дверь бани, и волна холодного воздуха проникла внутрь. Дверь закрылась, и тот, кто вошёл, не проронил ни звука, видимо, стараясь быть неузнанным.

– Тамара, это ты… – прошептала Мария, почувствовав, как бешено заколотилось внутри сердце. – Но для чего ты пришла сейчас, сестрёнка?

– Захотела, вот и пришла, – чужим, незнакомым голосом отозвалась Тамара. – Я сейчас сделаю то, что давно должна была сделать, и уйду… Только не мешай мне, Маша.

– Ты что, пришла убить своего сыночка? – ужаснулась Мария. – Ну? Скажи, что это не так? Скажи, что я ошибаюсь?

– Не сыночка, а ублюдка я пришла убить, – таким же чужим, жутким голосом поправила её младшая сестра. – Он не должен жить и не будет жить. Об этом я тебя уже предупредила.

Мария не видела в эти мгновения лица сестры, но представляла, как оно выглядит. Перекошенный рот, белое как известь лицо и светящиеся красным демоническим огнём глаза.

– Нет, ты не посмеешь сотворить эдакое зло, Тамара! – прошептала Мария, пытаясь закрыть собой лежащее рядом дитя. – Опомнись, сестра! Я…

– Ты не смеешь мне мешать! – истерично взвизгнула Тамара. – Я убью это отродье, даже если мне придётся прежде убить тебя! Не закрывай его собой, Маша, отодвинься! Я не могу позволить жить этому выродку даже вдали от Жёлтого!

Словно почувствовав страшную беду, младенец громко закричал. Но его плач не остановил обезумевшую Тамару, а только подстегнул её. Издав звук, напоминающий рык атакующего хищника, она, занеся над головой большой кухонный нож, ринулась вперёд. Ещё мгновение и случилось бы непоправимое, но… выбросив вперёд обе руки, Марии каким-то образом удалось отразить удар, нацеленный на ребёнка.

– Ах вот ты как, калека слепая! – взвизгнула в ярости Тамара. – Ну, тогда…

Она снова ринулась в атаку, но уже не на визжавшего на полке младенца, а на закрывавшую его собой старшую сестру. Но и на этот раз её попытка претерпела неудачу. Марии удалось перехватить её руку с занесенным ножом.

– Убью! Убью тебя, гадина! – визжала Тамара, налегая правой рукой на нож, изо всей силы стараясь вонзить в голову старшей сестры, а свободной левой, сжав её в кулачок, колотила Марию по лицу. – Я зарежу вас обоих, ублюдка и его защитницу!

Ситуация становилась критической. Если правой рукой Мария как-то прикрывалась от ударов кулачка младшей сестры, а вот левая рука, которой она удерживала с зажатым в ней ножом руку Тамары, занесённым над её головой, стремительно слабела. И вдруг…

Послышался грохот в предбаннике, а затем с таким же грохотом распахнулась дверь в баню. Ворвавшийся с перекошенным лицом Ефим Рекунов схватил Тамару за волосы, выхватил из её руки нож, а её саму с силой швырнул на банный пол.

– Ах ты… – выкрикнул он и занёс ногу, чтобы припечатать к полу корчившуюся у его ног Тамару. Но…

– Не тронь её, Ефим, это моя родная младшая сестра! – остановила его окриком Мария, будто увидев, что собирается сделать муж. – Не в себе она и не мыслит, что творит!

– Ничего себе не мыслит! – буркнул сердито Ефим. – Чуток тебя и младенца не порешила. Да она просто буйная сумасшедшая!

– Свяжи её покрепче и на полок положи, только подальше от меня и младенца, – сказала, снимая с глаз повязку и вытирая слёзы, Мария. – Опосля ступай коней в сани запрягай и готовься ехать в дальнюю дорогу!

Ефим сначала посмотрел на неё полным недоумения взглядом, а потом на скорчившуюся на полу Тамару.

– Когда едем? – спросил он.

– Прямо сейчас, – шмыгнув носом, ответила Мария. – Сейчас младенца помоем, просушим, покормим, а потом попрощаемся и в путь.

– Ты уверена, что прямо сейчас надо уезжать, а не утром? – посмотрел на неё с сомнением Ефим.

– Да, уверена, – взёдохнула Мария. – Ребёночек будет раздражать сестру своим присутствием, и она может сызнова захотеть его убить. И тогда она всю свадьбу испоганит и опозорит всю родню.

– Да, ты права, – согласился с ней Ефим и вышел в предбанник, откуда быстро возвратился с мотком бельевой верёвки. – Сейчас я её так свяжу, что век сама не ослободится.

Он склонился над Тамарой, связал её, переложил с пола на полок и вышел из бани.

* * *

– А чего здесь стряслось? – ужаснулась Анастасия, входя в баню.

– Да так, ничего, – ответила Мария, заворачивая младенца в одеяло. – Искупала я ребёночка, а теперь пеленаю и в дорогу готовлю.

– Как в дорогу? В какую дорогу? – обомлела Анастасия и, увидев на полке связанную Тамару, всплеснула руками: – А энто ещё хто?

– Сестра моя младшая, – вздохнула Мария.

– А чего она там делает?

– Лежит, не видишь, что ли?

– Видеть-то я вижу, но почему она связанная? – прошептала Анастасия. – Али чего набедокурить успела, душа бедовая?

– Если бы успела, то сейчас меня и мальчика ты бы мёртвыми застала, – хмыкнула Мария. – Пока ты здесь отсутствовала, сестра моя в баню с ножом пришла и едва нас с Ромочкой не порешила.

– О Господи! – обхватила голову руками потрясённая тётушка. – А я её там, в избе, искала и не нашла. За столом она самую малость посидела, опосля женщинам подсобляла, а потом…

– А потом она проследила за нами, взяла нож и сынишку убивать пришла, – как только замолчала Анастасия, закончила за неё Мария. – Если бы Ефим не заглянул сюда своевременно и не сбросил с меня эту полоумную, то пришла бы ты сейчас к нашим ногам хладным.

– Дык, что ж делать-то теперь? – развела руками Анастасия. – Свадьба только-только началась, первый день токо отгуляли, а тут такое…

– Мы сейчас к себе, на Кубань уедем, – сказала Мария. – Муж мой с казаками уже лошадей в сани запрягают. – Она указала правой рукой на притихшую Тамару. – А её до утра хотя б не развязывайте, буйная она в своём помешательстве. Полагаю, когда мы подальше отъедем и мальчонку увезём, вернётся к ней какое-то здравомыслие, так как сынишки, которого она так люто ненавидит, рядом не будет.

– Но-о-о… как же вы уедете, не попрощавшись? – всхлипнула Анастасия. – Матвея сейчас с женой молодой в опочивальню увели, папа твой, Пантелей Исаевич… Да он с ума сойдёт, когда узнает, что вы уехали ночью, не попрощавшись.

– Ну почему же не попрощавшись, – пожала плечами Мария. – Папу ты позовёшь, с ним я попрощаюсь и с тобой тоже. Матвею сейчас не до нас, пусть женой молодой занимается. – Она ухмыльнулась и закончила: – А с сестрой мы уже попрощались, да так «крепко», что мы с мальцом едва живыми остались.

Анастасия всхлипнула и смахнула с глаз выступившие слёзы.

– А я вот мальчонке молочка козьего принесла, – сказала она. – Даже вскипятила до пенки.

– Это ко времени, – улыбнулась Мария. – Сейчас мы его покормим, и ступай, еды кое-какой собери нам в дорогу. И отца позови для прощания. О том, что здесь стряслось, покуда ему не рассказывай и про мальчонку тоже умолчи. Пусть остаётся в неведении, что мы его с собой забрали, и не расстраивается до времени, покуда опосля всё не всплывёт само собой.

* * *

Прощались недолго, но искренне. Ефим Рекунов, обнявшись и расцеловавшись с тестем, затем с Анастасией, забрался на коня и стал ждать, пока попрощается с отцом и тётей его супруга.

– Прощай, папа, – обнявшись и расцеловавшись уже который раз с отцом, всхлипнула Мария. – Ты уж прости, что мы вынуждены прямо сейчас уехать. Мы вот подумали и решили поспешить, покуда погода ясная держится, а ехать нам, ох, как далеко, сам знаешь.

– Знать-то знаю, – вздохнул горестно Пантелей Исаевич. – Погода держится и ещё продержится. А я вот не скумекаю никак, почто именно сейчас, на ночь глядючи отъезжаете? Ну, никак умом не охвачу сею поспешность. Вы будто не уезжаете, а бежите. Дождались бы утра хотя бы… И с Матюшей, и с женой его молодой, и с Тамарой…

Он замолчал и закрутил туда-сюда головой.

– Эй, Настя, а где моя дочка младшая? – задал вопрос сестре старый казак. – Почто я не наблюдаю её с собой рядом?

– Не ищи её, папа, не надо, – сказала, вздохнув, Мария. – Попрощалась я уже с ней. Не захотела она видеть, как я уезжаю, вот и ушла себе. А Матвею завтра и его молодой жене поклон мой передай и скажи на словах, что мы были счастливы хотя бы один день гульнуть на его свадьбе. А теперь прощайте…

Она снова обнялась и расцеловалась с отцом, затем с Анастасией и уселась в сани.

– Ну всё, поехали! – крикнула она в спину казаку-вознице. – Дай Бог нам гладкого пути и всякого благополучия в дальней дороге!

Сани выехали за ворота и исчезли в ночи.

– Ну что, идём заканчивать веселье на сегодня, Настя, – перекрестив вслед уехавших, вздохнул Пантелей Исаевич. – Завтра другой день, и к нему надо готовиться.

– Да, идём, братец, – посмотрев в сторону бани, вздохнула Анастасия. – Гостей не разогнать, дык они до утра пировать будут, покуда под столы не свалятся.

* * *

– Ну что, сыночек мой любимый, сейчас мы домой едем, – сказала Мария, коснувшись ладошкой крепко спящего завёрнутого в тёплую бурку младенца. – Здесь ты жил, как кутёк, никому не нужный. А там, куда мы едем сейчас, ты будешь жить счастливым и желанным, как все остальные мои сыновья, братцы твои двоюродные. Ты достоин той жизни, каковую я тебе готовлю. Хоть и не родная я тебе мать, но пуще родной лелеять тебя буду. И выращу тебя достойным казаком, храбрецом и верным служакой батюшке-царю и великому Отечеству нашему!

Склонившись над спящим младенцем, она поцеловала его в пухленькую щёчку, вытерла слёзы и зашептала необходимую для дальнего пути охранительную молитву.