1

Отрядный посёлок Оренбургского казачьего войска Жёлтый привольно расположился над широкой поймой Сакмары с заливными лугами и приречным лесом. За рекой возвышались южные отроги Уральского хребта, а к югу, в сторону Урала раскинулась бескрайняя волнистая степь. Вокруг посёлка протекало множество малых речек и родников, лес и степи изобиловали разнообразием зверей и дичи, а Сакмара и озёра были полны рыбы.

Форпост Жёлтый был основан по приказу губернатора Ивана Ивановича Неплюева 14 сентября 1742 года. Проводя работы по укреплению Оренбургской пограничной военной линии, по левому берегу Сакмары казаки заложили также Пречистенскую и Воздвиженскую крепости, Никитинский редут.

Название поселок получил благодаря яру с обнажённой желтоватой глиной…

* * *

Шёл 1883 год…

Изба Чернобровиных стояла посреди посёлка, рядом с часовней. Её срубил из листвянки ещё дед Пантелея Исаевича Чернобровина, а сейчас в ней проживал он сам и его семья: жена Агриппина, младшая дочь Тамара, шестнадцатилетняя красавица, и сын Матвей, двадцатипятилетний казак. Он, по словам отца, был «молод годами, да нравом крут, стервец».

У Чернобровиных были ещё двое детей – старший сын Авдей и дочь Маруся. Но жили они только в воспоминаниях семьи. Авдей вместе с дедом, отцом Пантелея Исаевича, погиб десять лет назад во время схватки с кайсаками, угнавшими поселковый скот, а дочь Маруся вышла замуж и уехала жить на Кавказ. Чернобровины давно её не видели и ничего о ней не слышали.

Несмотря на годы, изба была ещё крепкой и справной. Подгнивший передний венец в задней комнате и скрипящие под ногами домочадцев полы соседствовали с радовавшим глаз потолком из добротных досок, ровными крепкими стенами, в которые с трудом лез и гнулся кованый гвоздь.

Изба была просторной, светлой и тёплой. Слева, на оконном косяке в передней комнате, висела керосиновая лампа. Тут же стоял большой, всегда покрытый чистой белой скатертью стол, за которым семья собиралась вкусить пищу, которую, как обычно говорил Пантелей Исаевич, «Бог послал».

Слева у стены стояла широкая скрипучая железная кровать на чурбачках под ножками, чтобы была повыше. На ней спал Пантелей Исаевич с супругой Агриппиной Ивановной. Койка, на которой спала Тамара, находилась за печкой, ну а Матвей почивал в задней комнате.

Семья считалась зажиточной в посёлке, но жили Чернобровины скромно, не выделяясь.

В передней комнате, кроме кровати родителей и стола, справа у стены, в углу, была божница с иконами. Самая большая – икона покровительницы казаков – Казанской Божьей Матери. Чуть меньше – лики Николая-угодника с поднятой двуперстным крестом рукой, распятием Христа, архангела Михаила, святых угодников, крылатых ангелов и архангелов. На полке, перед каждой иконой – наплывы воска от плавящихся при горении свечей.

Из мебели присутствовали старинный кованый сундук, с неприкасаемыми вещами родителей, служивший межкомнатной перегородкой комод-сервант, ларь для муки и полки для посуды, рядом шкаф для хранения постельного белья. Вот и вся обстановка в избе Чернобровиных, а во дворе…

Во дворе – огород за избой, там же баня и колодец. Чуть правее хлев, в котором содержались под одной крышей две лошади, корова, тёлка-двухлетка, бычок и народившаяся весной тёлочка. Ещё в хозяйстве имелись десяток кур, десяток гусей и две большие собаки – верные сторожа хозяйства.

Всю ночь Матвей спал плохо, ворочаясь с боку на бок. Сон не шёл. Уснуть не давали мысли о приближении утра. Молодой казак дожидался его наступления по двум причинам. Первая – храп отца. Вся семья, в том числе и Матвей, уже давно привыкла к этому неуправляемому явлению. Пантелей Исаевич начинал храпеть сразу, как только ложился на кровать и касался головой подушки. Бывало, умается за день, пообедает – и на койку, вниз животом, вздремнуть на часок. И тут же начинал храпеть, раскинув во все стороны руки и ноги, заняв всю кровать. Но если днём на его храп совсем не обращали внимания, то ночью…

Минувшей ночью Пантелей Исаевич «старался» вовсю. Матвей не спал, слушая его густой, богатырский храп, который вывел из себя даже матушку.

– Да повернись же ты на бок, Пантелей! – время от времени тормошила она его. – У меня скоро голова разломится от твоего шума!

Отец что-то бурчал в ответ, поворачивался, скрипя пружинами койки, и, сменив позу, продолжал храпеть так же громко и «мелодично».

Вторая причина, по которой Матвей дожидался утра, была связана с воскресным базаром. Он, как и все желтинцы, любил посещать это место всевозможной торговли, встреч и развлечений.

Матвей должен был помочь соседу и другу Сабиржану Бакиеву выбрать коня у приезжающих торговать животными цыган или степняков киргиз-кайсаков. Киргизы продавали лошадей дешевле, и выбор всегда был большим.

Многодетная семья Бакиевых жила небогато. Если Чернобровины могли себе позволить купить военное снаряжение, то Бакиевым приходилось на него копить. Снаряжение для казака было обязательным и строго контролировалось атаманом. Обстоятельство, что приобрести за свои деньги строевых лошадей, обмундирование и снаряжение, стоило очень дорого, в расчёт не бралось совсем.

* * *

Как обычно, рано утром первой проснулась мать. Она разбудила Тамару, и, гремя вёдрами, они вышли из избы подоить корову и выпустить животных в табун.

Задремавший Матвей открыл глаза и, не услышав храпа отца, сделал вывод, что родитель уже не спит и вот-вот встанет с кровати. И вдруг…

– Ты уже не спишь, Матюха? – послышался вопрос Пантелея Исаевича.

– Нет, папа, сейчас уже встаю, – ответил тот отцу, потягиваясь и зевая.

– На базар идти за ночь не передумал? – снова спросил отец, скрипя пружинами койки и поворачиваясь со спины на бок.

– А почему тебя это интересует? – удивился Матвей.

Пантелей Исаевич сначала повременил с ответом, а затем, вздыхая, сказал:

– Тамара наша красавицей писаной становится. Годков всего шестнадцать, а выглядит на все двадцать.

– И что? – посмотрел в сторону койки отца Матвей. – К чему ты этот разговор завёл, папа?

Пантелей Исаевич снова повременил с ответом.

* * *

Подоив корову, Агриппина Ивановна встала со скамеечки и протянула дочери ведро с молоком.

– О-о-ох, что-то в глазах темно и внутри тошно, – сказала она, берясь обеими руками за поясницу.

– Тебе худо, мама? – заволновалась Тамара. – Говорила тебе, давай я корову подою, так ведь нет, ты сама под неё полезла.

– Ни при чём тут корова, и поясница сейчас пройдёт, – вздохнула женщина. – Душа беду какую-то чует. Уж который день беспокойство душу терзает.

– Да ничего, пройдёт, – улыбнулась ей дочь. – Войны покуда нет, и мы, слава богу, живём в довольстве.

– Живём покуда, хвала Господу, – вздохнула Агриппина Ивановна. – Ладно, я скотину со двора выпровожу, а ты ступай в избу и стол к завтраку накрывай.

Пожав плечами, Тамара с ведром в руке направилась к крыльцу, а мать, помахивая прутиком, пошагала к воротам выпускать в табун скотину.

* * *

– А разговор мой к тому, сынок, что за Тамару нам с матушкой боязно, – сказал Пантелей Исаевич, вставая. – Вон месяц назад в Пречистенке деваху украли, а весной – в Гирьяле. Участились случаи краж девок, как считаешь?

– Участились, так считаю, – ответил Матвей, тоже вставая. – Ты полагаешь, что и с Тамарой нашей такое стрястись может?

Отец вздохнул и стал натягивать портки.

– Не хочу думать о том, да беспокойные мысли сами собой в башку лезут, – сказал он. – Вот нынче она на базар собралась, а я весь в сомнениях, отпускать или не отпускать.

Матвей пожал плечами.

– Если сомневаешься, то не пускай её на базар нынче, – сказал он. – Хотя… она ведь не одна, а с подругой идти собирается, а мне за ней приглядывать некогда будет.

Отец покачал головой.

– Нет, не пойдёт так, – сказал он. – Ты уйдёшь, а она изведёт нас с матерью своими слезами.

– Так она и сама терпеть не может, если я приглядывать за ней буду, – помрачнел Матвей. – Тамара будет бегать от меня, как от чумного, а я… Мне придётся бегать за ней, так что ли?

– Не хотишь бегать, так с собой рядом её держи, – хмуро возразил отец. – Тамара тебе сестра, тем более младшая, и ты всегда помни об этом.

Дверь открылась, и в избу вошла девушка. Отец и сын сразу же прекратили разговор.

* * *

Жёлтинский базар, как и в других посёлках, проводился по средам и воскресеньям. На площадь с раннего утра со всех округ на телегах съезжались люди. Дни торговли выпадали разные – то густо, то пусто. Если в базарный день съезжалось мало народа, это означало, что торговцы собрались в Пречистенке или Воздвиженке. Ну а если на базарной площади протолкнуться негде, то значит, все приехали торговать и покупать в посёлок Жёлтый!

Базары выглядели везде одинаково. Тут продавали съестные припасы, разложенные на прилавках торговых рядов. Отдельно от рядов стояли телеги, с которых торговали овощами, поросятами, птицей, сметаной, творогом и различной домашней выпечкой. Торговля на базаре велась и с развалов: прямо на земле на рогожах продавцы раскладывали всякую всячину. Ещё по всему базару шла бойкая торговля с рук и вразнос корзинами, решетами, ложками, кожами, замками, ключами, иконами, посудой, книгами и прочим кустарным товаром. Вразнос торговали и съестным – грибами, копчёной и сушёной рыбой, леденцами, лесной ягодой, табаком, папиросами и пирожными.

Базарная толпа производила много шума. Торговцы зазывали покупателей, шумели пьяные, нищие попрошайки, выпрашивающие милостыню. Тут же играли гармошки, изредка шарманки, а разнообразные бродячие ремесленники и сапожники предлагали свои услуги – наточить ножи, починить обувь.

На восточной окраине базара велась оживлённая торговля коровами, телятами, верблюдами и лошадьми. Посредине площадки находились прясла, в которые заводили и устанавливали для осмотра покупателями облюбованных ими лошадей. Главными действующими лицами в конной торговле в основном были цыгане. Они усиленно орали, горланили, стараясь криками убедить покупателей в отличных качествах продаваемых лошадей.

Рядом с торгующими лошадьми цыганами «скромно» располагались степняки. Киргиз-кайсаки торговали верблюжьей и овечьей шерстью, шкурами, малахаями, верблюдами и овцами. Хозяева товара сидели в юрте и день напролёт пили чай, а продавали их слуги.

Прежде чем войти на базарную площадь, Матвей Чернобровин и Сабиржан Бакиев остановились. Вместе с ними застыли следовавшие сзади их сестры – Тамара и Айгуль.

– Ого?! – воскликнул Матвей, сдвигая на затылок картуз. – Сегодня что за день такой? Сколько же народу к нам на базар съехалось?!

Сабиржан привстал на цыпочки и посмотрел в сторону, где шла торговля лошадьми.

– А нам что, со всеми обниматься и целоваться? – сказал он угрюмо. – Мы коня выбирать пришли, а не по рядам толкаться.

– А мы как раз для того и пришли, – хохотнули девушки, во все глаза глядя в сторону торговых рядов. – Нам лошади не нужны, нам…

– Слухайте меня, красавицы! – повышая голос, строго посмотрел на них Матвей. – Здесь вы будете делать то, что я скажу, и находиться там, где я укажу. Если вы не согласны, то обеих сейчас же в обрат по избам отправлю.

– А как ты меня отправишь? – надула губки Айгуль. – Я не твоя сестра, я…

– А тебя я домой отправлю! – прикрикнул на сестру Сабиржан. – Я твой старший брат, и ты будешь делать всё, что я скажу, если слов Матвея тебе недостаточно.

2

Сын кайсацкого бия Саида Ирек с самого утра стоял в стороне от входа на площадь и, не привлекая к себе внимания, внимательно наблюдал за всеми, кто приходил на базар. Он нервничал, не видя той, за которой сегодня приехал. Стоявший рядом двоюродный брат Касымхан тоже пялился в сторону ворот.

– Нет, сегодня она не придёт, – тихо сказал он в затылок Ирека. – Ты видишь, сколько народу собралось? Все жители посёлка на базаре сегодня.

– Все, да не все, – огрызнулся Ирек, не оборачиваясь. – А она придёт, если только уже не пришла, не прошла мимо, а мы её проморгали.

– Ты считаешь, что она уже на базаре? – прошептал Касымхан. – И как мы её не увидели? Прошла через другие ворота?

– Нет, если она придёт, то пройдёт только через эти ворота, – буркнул Ирек, не оборачиваясь. – Изба её ближе к этим воротам, и она всегда ходит на базар отсюда.

– Послушай, брат, а давай за ней приедем в другой раз, – поморщился Касымхан. – Сегодня людей очень много. Если увидят, как мы девку крадём, нас разорвут на части!

Ирек обернулся, смерил его презрительным взглядом и покачал головой.

– Нет, брат, мы сделаем всё сейчас, – сказал он с нажимом. – Моё сердце изнылось в тоске, и я хочу забрать её именно сегодня.

– Но-о-о… если мы её проглядели и она уже вошла на базар? – засомневался Касымхан. – Как мы её искать там будем?

– Никуда она не денется, – процедил сквозь зубы Ирек. – Мне один надёжный человек сказал, что сегодня она обязательно придёт со своим братом. Пока брат будет лошадь выбирать и отвлечётся, Нуйруз её в юрту заманит и усыпит. Ну а там… мы с тобой сделаем то, ради чего приехали.

Братья перестали разговаривать и вновь заострили внимание на входе на базар.

* * *

Матвей и Сабиржан, орудуя руками и локтями, протиснулись в угол базара, где продавали лошадей. Девушки следовали за братьями.

– Ну вот, – сказал, посмотрев на Сабиржана, Матвей, – мы уже на месте. Но-о-о… как вижу, выбор нынче невелик.

– Сам вижу, – буркнул Сабиржан озабоченно. – Давай выбирать из того, что есть. Уже завтра я должен предстать перед атаманом с конём и во всём казачьем снаряжении.

– Ну вот, – возмутилась Тамара, – вы сейчас будете лошадь выбирать, а мы? Любоваться тем, как вы её выбираете?

Матвей, обернувшись, с недовольством посмотрел на сестру.

– Успокойся, мы недолго будем заняты выбором коня, – сказал он, сведя к переносице брови. – Скажи спасибо, что родители тебя вообще на базар отпустили, а я согласился приглядывать за тобой.

– Стойте здесь, не сходя с места, пока мы делом заняты, – добавил Сабиржан. – Чтобы всё время на виду у нас были, ясно вам?

Братья потеряли интерес к сёстрам сразу, как только цыгане вывели одну из лошадей на прясла. Конь был красивый, с гордо вскинутой головой, весь крепкий и статный.

– Обратите внимание, казаки! – закричал торговец. – Этому коню цены нет! Я и продаю его только потому, что мне и табору очень нужны деньги!

У Сабиржана округлились глаза, да и у Матвея тоже, но он не потерял рассудок от вида красивой лошади. Казак был настороже и не утратил бдительности, понимал, что цыганам доверять нельзя. Они всегда стремятся всучить покупателям какую-нибудь клячу, маскируя её под резвого коня. Матвей приблизился к пряслам, критическим взглядом осмотрел животное со всех сторон и сделал вывод.

– Нет, эта коняга тебе не подойдёт, – сказал он Сабиржану. – Конь молод, спору нет, но его уже успели запалить. Я не знаю, где они его гоняли, но он уже не может быть боевым конём.

Цыгане ещё какое-то время пытались продать коня, но, видя, что на него никто не позарился, вывели на прясла другую лошадь.

* * *

– Ну, что делать будем, Айгуль? – спросила у подруги Тамара. – Стоять вот тут и на лошадей пялиться, которых осматривают и выбирают наши братья?

– Даже не знаю, что сказать, – пожимая плечами, ответила та. – Мне очень хочется прогуляться по рядам. Но я не хочу сердить брата.

– Им можно нас сердить, а нам нет, – вздохнула Тамара. – Их вон больше лошади интересуют, чем мы. Но-о-о… я тоже не хочу сердить братца. Вот стою, где он меня поставил, и ожидаю, когда он на лошадей налюбуется и прогуляется вместе с нами по рядам.

– Наверное, долго ждать придётся, пока они коня выберут, – посетовала Айгуль. – Мои родители не один день деньги копили на коня Сабиру, и он не может купить абы какую лошадь. Ему нужна не просто кляча, а самый настоящий боевой конь.

– Да, я понимаю наших братьев, – вздохнула Тамара. – Им есть чем заняться, а мы? Почему мы должны наблюдать, как они коня выбирают? Мне это не интересно и вообще… я чего-нибудь вкусненького съесть хочу.

– Я тоже хочу, – призналась Айгуль. – Хотя бы какой-нибудь пирожок, а лучше…

Она замолчала, втянув носом ароматный запах жарившегося над костром мяса.

* * *

К наблюдавшему за входом на базар Иреку подбежал молодой кайсак.

– Она… Та, кого вы ищете, уважаемый Ирек, уже на базаре, – сообщил он. – Её брат выбирает коня, а девушка с подругой в стороне стоят, рядом с юртой.

– Точно она? – спросил Касымхан. – Ты не обознался?

– Нет, не обознался, точно она, – сказал юноша. – Я знаю её в лицо. Ты, уважаемый Ирек, уже указывал мне на неё в прошлый раз, и я её запомнил.

– Возвращайся обратно и делай так, как я сказал, – опередив раскрывшего рот брата, распорядился Ирек. – Выводите на прясла самого лучшего коня и отвлекайте внимание брата девушки.

* * *

– Все лошади, которых выводят на прясла, так себе, – высказал своё мнение Матвей после осмотра очередной лошади. – Цыгане пытаются сбагрить с плеч любой ценой тех коняг, которых они привели на базар и которые ничего не стоят.

– Да? А как же быть? – заинтересовался Сабиржан. – Что, ехать на базар в другой посёлок или дожидаться следующего раза, когда…

– До хороших лошадей ещё очередь не дошла, – ответил Матвей, оборачиваясь и отыскивая глазами девушек. Увидев их, он успокоился и указал Сабиржану на стоявших в стороне лошадей кайсаков. – Будем ждать, когда киргизы продолжат торги. Мыслю, у них будет что выбрать.

* * *

– О-о-ох, запах-то какой! – прошептала Айгуль. – На пирожки совсем не похожий. А я не завтракала с утра, думала полакомиться продающимися на базаре пирожными.

– Нет, пахнет не пирожными, – вздохнула, втянув носиком ароматный, заманчивый запах Тамара. – Пахнет мясом, вкусным-превкусным. И мясо где-то рядышком жарят.

Люди вокруг тоже почувствовали аромат жареного мяса и закрутили головами. И вдруг… перед девушками остановилась кайсачка.

– Что, проголодались, кралечки? – спросила она, глядя то на одну, то на другую. – Идёмте со мной в шатёр. Я там вас и мясом угощу, и чаем напою.

Айгуль и Тамара с недоумением переглянулись.

– У нас нет денег, – сказала Тамара. – Если бы они у нас были, мы здесь бы не стояли.

Кайсачка пожала плечами.

– Я же не спрашиваю у вас деньги, – сказала она. – Мы все пообедали, а мясо осталось. Баранина свежая, душистая. Жалко выбрасывать её собакам.

– А что, может быть, покушаем? – глядя на подругу, сказала Айгуль. – Чего мы будем страдать от голода, пока наши братья заняты любованием лошадей!

– Нет, я не могу подвести Матвея, – сказала Тамара. – Он же мне сказал, чтобы я стояла на месте. Матюша если не увидит меня здесь стоящей, то… он весь базар перевернёт. А когда найдёт меня среди киргизов…

– Да ты что, мы же быстренько! – вскинула брови Айгуль. – Сама знаешь, что если Сабиржан не увидит меня, то же самое будет.

– Не хотите – как хотите, – вздохнула кайсачка. – Выброшу мясо собакам. Пусть сожрут вкуснятину, если вы её покушать не желаете.

Она развернулась и пошла к юрте, а девушки…

– Я умираю от этого запаха, – вздохнула Айгуль. – Он теперь мне будет месяц чудиться, наверное. Хорошо бы поцведать этой вкуснятины хоть чуточек. Да и платить за неё ничего не надо.

– Ладно, идём, – вздохнула Тамара. – Только в юрте кайсаков задерживаться и не думай. Мяса поедим, чаю выпьем и живо обратно.

* * *

Кайсаки вывели великолепного коня и закрепили его в пряслах.

– Вот это да! – воскликнул восхищённо Сабиржан, сдвигая картуз на затылок. – Интересно, сколько запросят за этого красавца?

– Наверное, раза в три больше, чем ты держишь при себе, – усмехнулся Матвей. – Такие красавцы о-о-очень дорого стоят.

Сабиржан промолчал, лишь коснувшись ладонью кармана, в котором лежали деньги.

– А что, давай подождём, – предложил Матвей. – Посмотрим на покупателей, кто заинтересуется, послушаем, какую цену заломят кайсаки, и… заодно прикинем свои возможности.

* * *

Прежде чем войти в юрту, девушки заглянули в неё. Запах пряностей, которыми были приправлены лежащие на подносе куски баранины, ещё больше вскружил им головы.

– Ну, что замерли, проходите, – пригласила их кайсачка. – В юрте никого нет, мужчины заняты торговлей и в ближайшее время сюда не вернутся.

Девушки вошли и обвели взглядом жилище. Всё в нём было непривычно для них и необычно. Топчан, накрытый коврами, очаг в самой середине и…

– Вот сюда садитесь, – указала женщина, беря в руки поднос с мясом и ставя перед ними на столик. – Пока кушаете, я вам чаю приготовлю. Хороший чай, на степных травах заваренный…

* * *

Цыгане, кучкуясь в сторонке, угрюмо наблюдали за казаками, осматривающими красавца-коня, которого кайсаки выставили на продажу. Сами они в этот день не продали ни одной лошади. Никакие уловки не помогли им привлечь внимание покупателей к своему товару. А вот конь кайсаков завораживал взгляды как знатоков, так и простых зевак, знающих о лошадях только то, что лошадь – это лошадь.

– Какой красавец! – с восхищением высказывался Сабиржан, кружа с широко раскрытыми глазами вокруг прясел. – Казак, а не конь, самый настоящий воин!

– Да, из него получится настоящий боевой рысак, – соглашался, позабыв обо всём на свете, Матвей. – Только, боюсь, не по карману он тебе, Сабир. Чую, очень большую цену киргизы за него заломят.

Купить коня нашлось много желающих. Они уже окружили хозяина с предложениями о покупке, но… кайсак почему-то медлил и не называл цены животного, видимо, боясь прогадать, и дожидался, кто предложит больше. Желающие купить коня предлагали такие суммы, что у Сабиржана вытянулось лицо и свело скулы.

– Нет, мне его не купить, – вздыхал он со страдальческим видом. – Тех денег, которые у меня в кармане, хватит разве что на подковы этого красавца.

– Сочувствую тебе, Сабир, но…

Матвей пожал плечами, покрутил головой, ища глазами сестру, и, увидев её, снова переключился на продолжающиеся торги.

* * *

– Всё идёт так, как тобою задумано, брат, – сказал Касымхан, вернувшись к поджидавшему его у крытой повозки Иреку. – Нуйруз заманила девушек в юрту. Они уже едят мясо и пьют чай.

– А братья? Чем они заняты? – посмотрел на него Ирек.

– Они увлечены «смотринами», – усмехнулся Касымхан. – Идрис умело дурит всем покупателям головы. Они от коня глаз отвести не могут.

– Тогда, я думаю, нам пора, – сказал Ирек. – Ступай к юрте, брат, а я подгоню ближе повозку.

* * *

Твёрдо следуя полученным указаниям, молодой кайсак Идрис, увидев утвердительный кивок затесавшегося в толпу Касымхана, поднял вверх правую руку, обвёл взглядом толпу покупателей и зевак и заговорил:

– Да-а-а, я вижу многих людей, желающих купить этого великолепного скакуна. Но всех предлагаемых денег, даже если их сложить вместе, не хватит, чтобы заплатить за него.

Толпа пришла в движение и недовольно загудела.

– Тогда почему привёл его на базар и выставил на продажу? – выкрикнул кто-то.

Вслед за этим прозвучало ещё несколько негодующих выкриков. Но кайсак и бровью не повёл.

– Мой хозяин, которому принадлежит этот птицеподобный конь, предлагает следующее… – он снова обвёл взглядом притихшую толпу и продолжил: – Этому красавцу полтора года, и он никогда не был под седлом. Кто хочет получить его, пусть постарается.

– О чём это он? – покосился на Матвея Сабиржан.

– Помолчи, давай послухаем, – ответил тот. – На мой взгляд, киргизы что-то интересное замышляют.

– Мой хозяин предлагает победить жеребца в схватке с ним, – продолжил Идрис. – Кто из вас, желающих купить его, набросит на коня седло и удержится на нём пять минут и не будет сброшен на землю, тот и станет его хозяином!

– У-у-у! – загудела толпа, и сразу же нашлось немало охотников испытать удачу. Но кайсак сразу же остудил пыл многих желающих.

– Прежде чем пытаться усмирить коня и подчинить его своей воле, каждый желающий должен вложить в мою ладонь пятьдесят рублей! – выкрикнул Идрис. – Тот, кого конь сбросит с себя, будет считаться проигравшим, и его деньги останутся у меня. Ну, а тот, кто удержится пять минут, заберёт коня, и я верну ему его деньги!

Толпа, выслушав условия, сначала притихла, а потом взорвалась гулом негодования. Но нашлись и такие, кто подошел к кайсаку и принял его условия.

3

Кайсачка Нуйруз окинула заснувших девушек внимательным взглядом, после чего откинула закрывающее второй выход со стороны забора покрывало и помахала рукой. Увидев поданный ею знак, Ирек и Касымхан тут же вошли в юрту.

Бережно, тяжело дыша от возбуждения, Ирек завернул Тамару в небольшой ковёр и взял её на руки. Касымхан проделал то же самое с Айгуль.

Ирек недовольно глянул на двоюродного брата.

– Оставь её, зачем она нам, – сказал он. – Мы только за этой девушкой, которая у меня, приехали.

– Приехали за одной, а заберём и другую, – возразил Касымхан. – Зачем отказываться от сопутствующей удачи. К тому же её оставлять в юрте нельзя. Когда казаки кинутся искать девушек и найдут здесь вторую, Нуйруз и всем нашим крупно не поздоровится.

– Да, дело говоришь, брат, – после короткого раздумья согласился Ирек. – Давай выходим, пока казаки увлечены игрой с покупкой коня. А когда они придут в себя, мы уже далеко от посёлка будем.

Братья с девушками на руках вышли из юрты, сквозь прореху в заборе пролезли за территорию базарной площади и осторожно уложили девушек в повозку. Сверху они накрыли их лёгкими покрывалами, после чего Ирек замотал лицо платком, уселся на козлы и взял в руки вожжи.

– По посёлку шибко не гони, не привлекай внимания, – посоветовал Касымхан, взбираясь в повозку и располагаясь между девушек. – Доберёмся до околицы, а там… там уж никто нас не догонит и не разыщет.

* * *

Первый смельчак, даже не удосужившись накинуть седло на норовистое животное, вскочил на него и… Он продержался на нём лишь несколько секунд. Ошеломлённый конь, почувствовав седока, громко заржал и начал подпрыгивать и брыкаться. Под крики и улюлюканье слетевший с него неудачник отошёл прихрамывая в сторону и занял место среди зрителей, не стесняясь в выражениях, костеря себя и свою дурную голову.

Когда второй смельчак стал приближаться к коню, животное повело себя заранее агрессивно. Конь, хотя его и держали за уздечку двое кайсаков, резко развернулся, подпрыгнул и ударил задними копытами в грудь так и не успевшего коснуться его казака. Несчастный отлетел на несколько метров и… Он смог встать с земли на ноги лишь с посторонней помощью.

Третьего «претендента» конь просто укусил за плечо. Закричав от дикой боли, тот сразу же отказался от дальнейших попыток обуздать норовистого жеребца. Остальные, кто собирался вскочить на коня и усидеть на нём положенное время, сразу же отказались от этого желания, посчитав для себя правильным остаться целыми и с деньгами, чем покалеченными и без них.

Сабиржан Бакиев, сжав в кулаке деньги, то бледнея, то краснея, со стиснутыми зубами наблюдал за происходящим. Он боролся с желанием вскочить на коня и урезонить дикое животное своей сноровкой и удалью, но… видя, как конь расправлялся со всеми, кто пытался объездить его, он стал бороться с желанием вступить в схватку с животным, задаваясь вопросом «а стоит ли?».

– Да-а-а, хорош чертяка! – нашёптывал Матвей, глядя на красавца-коня. – Сразу видно, что в степи вырос и людей редко видел. Только вот не пойму, почему киргизы привели его на продажу, загодя не объездив?

– Вот потому и привезли, чтобы нас одурачить, – уныло буркнул Сабиржан. – Даже цыгане-прохвосты до этого не додумались – сдирать деньги с желающих оседлать дикаря, зная, что ни у кого не получится.

– А ты? – посмотрел на него с прищуром Матвей. – Ты попытаться не желаешь? Если получится, то и деньги останутся, и коня-красавца приобретёшь.

– Или приобретёшь, или всё потеряешь, – вздохнул Сабиржан. – Сам видишь, каков конь. Людоед беспощадный!

– Вижу, не слепой, – согласился с ним Матвей. – И полагаю, что рисковать тебе не стоит. Я получше тебя на конях держусь, уже не одного объездил, а с этим… Пять минут и я на нём не усижу. К такому ретивому коняге более долгий подход нужен.

Обернувшись и приподняв голову, он посмотрел в сторону, где стояли девушки, и, не увидев их, встревожился не на шутку.

* * *

Выехав за околицу посёлка, Ирек немного успокоился и расслабился.

– Как там девки? – крикнул он, полуобернувшись и посмотрев на брата.

– Они обе спят и не видят перемен в своих жизнях! – с ухмылкой отозвался Касымхан. – Нам остаётся мимо Алабайтала незаметно проскочить и за Урал переправиться, а там…

– Надо спешить, – вздохнул Ирек. – До Алабайтала ещё доехать надо. Если казаки хватились отсутствия девок и устроили погоню, то от нас мокрого места не оставят, в лапшу изрубят.

– Тогда погоняй, брат, погоняй! – прокричал Касымхан. – Сейчас наши жизни в твоих руках и от нашей расторопности много чего зависит.

* * *

Позабыв про коня, Матвей и Сабиржан поспешили на поиски сестёр. Толкаясь и работая локтями, они обежали ближайшие торговые ряды, расспрашивая людей о девушках, но никто их не видел.

– Найду, не знаю, чего с ней сделаю, – шептал Матвей, бегая по базару.

– Моя Айгулька больше носа со двора не высунет, – вторил обеспокоенно Сабиржан.

Наконец, потеряв надежду найти девушек, казаки вернулись к тому месту, где стояли их сёстры, пока они были заняты осмотром лошадей.

– Ну, куда они запропастились? – выкрикнул в отчаянии Матвей. – Уж не домой ли ушли, не сказав нам ни слова?

К ним подошёл цыган-торговец, занимавшийся продажей лошадей. Он держал за руку мальчика:

– Эй, Забар, расскажи казакам про девушек, которых ты здесь видел!

– Копеечку дайте! – сказал тот, протягивая грязную ладошку.

– Вот, возьми, – вложил в неё пятак Матвей. – А теперь говори, я слушаю.

– Эй, подожди, – протянул руку цыган. – Мне тоже кое-чего полагается. Сегодня я не продал ни одной лошади, а покушать и выпить чего-нибудь очень хочется.

– На, держи, – вложил ему в ладонь рубль казак и перевёл взгляд на цыганёнка. – Ну?

– Девушки, которые здесь стояли, очень красивыми были, – начал издалека мальчик. – Потом к ним киргизка подошла и пригласила в юрту пить чай и есть мясо.

– Чего-о-о? – округлил глаза Матвей. – И они пошли?

– Да, пошли, – кивнул мальчик. – И больше из юрты не выходили. А потом повозка крытая, которая за забором стояла, куда-то уехала. Вот и всё, что я видел.

Переглянувшись, парни поспешили в юрту, но в ней, кроме женщины-кайсачки, больше никого не было. Не раздумывая ни секунды, Матвей схватил её под руки, оторвал от земли и, глядя ей в глаза, прорычал:

– Где девушки, сука киргизская?

– Девушки? Какие девушки? – пролепетала она сведёнными от ужаса обескровленными губами.

– Ах, ты не знаешь, о каких девушках я спрашиваю? – взревел Матвей, с силой швыряя её на нары. – Ну, сейчас ты узнаешь, о каких! Всё… всё ты мне расскажешь, образина кайсацкая!

Он сорвал со стены висевшую на крючке плётку-камчу и принялся изо всей силы стегать ею кайсачку. Дико визжа и воя, она перекатывалась туда-сюда по нарам, но Матвей не ослабевал, а лишь усиливал порку.

– Говори! Говори, где девушки? Куда повезли их?! – ревел в ярости Матвей, с плеча стегая её камчой. – Убью, курва, если ничего мне не скажешь, как собаку, до смерти захлыщу!

Услышав доносившиеся крики, находившиеся на улице кайсаки поспешили в юрту. Матвей, несмотря на их присутствие, продолжал сечь женщину камчой, а Сабиржан, мгновенно оценив ситуацию, схватил прислонённый к стене юрты бердан и направил ствол в сторону мужчин.

– Кто первым сделает шаг, стреляю, – предупредил Сабиржан громким окриком замерших в нерешительности степняков. – У нас ваши соплеменники только что украли сестёр! И мы никого из вас не оставим в покое, пока вы не скажете, куда они поехали.

Кайсаки быстро перекинулись несколькими словами на своём языке, распахнули халаты и выхватили ножи из складок одежды.

Матвей мгновенно почувствовал возникшую угрозу для себя и своего друга. Отшвырнув камчу, он метнулся к другому бердану, стоявшему у стены. Вскинув оружие на уровень лица, он направил ствол на кайсаков, и… он не успел предупредить их о своём намерении стрелять, как в юрту стали втискиваться казаки, настроенные более чем решительно.

* * *

Наскочив колесом на кочку, телега подпрыгнула, и Тамара открыла глаза. Затуманенное сонными травами сознание ещё некоторое время пребывало в заторможенном состоянии, и она вела себя тихо, водя глазами то влево, то вправо. Наконец, осмыслив, что происходит что-то не то, девушка ощутила беспокойство, занервничала и попыталась вскочить.

– Ты что, взлететь хочешь, птичка? – услышала она насмешливый голос и увидела сидевшего рядом кайсака с ружьём в руках.

– Где я? – прошептала тихо Тамара, но тот услышал её.

– Ты едешь в новую жизнь, радуйся, – ответил он. – Теперь у тебя будет любящий мужчина, дети и вольная воля.

– Чего? – взвизгнула девушка, осознав, что похищена киргизами и они везут её в неизвестном направлении. – А ну отпустите меня, черти окаянные! Я хочу домой! Я хочу к родителям!

– То, что ты хочешь, больше не имеет значения, – сказал, полуобернувшись, управлявший лошадьми кайсак. – Теперь ты будешь делать только то, что я скажу. И как тебе будет житься в моей юрте, будет зависеть только от моей воли.

– Мама, мама, мамочка… – до конца осмыслив бедственное положение, в каковом оказалась, горько заплакала Тамара. Она попыталась прикрыть лицо ладошками, но не смогла пошевелить связанными руками. Ноги оказались тоже связанными.

– Что? Что случилось? – открыв глаза, воскликнула Айгуль. – Ты чего ревёшь, Тамара?

– Нас украли, вот чего! – истерично взвизгнула девушка. – И везут нас сейчас киргизы в степь! Нам никогда не увидеть больше родных! Нас там сделают…

Не договорив, Тамара в отчаянии закричала. Айгуль, тоже осознав беду, в которой оказалась, пронзительно завизжала и задёргалась, пытаясь освободиться от стягивающих руки и ноги крепких сыромятных пут.

* * *

Подошедший к юрте поселковый атаман сразу же взял выходящую из-под контроля ситуацию в свои руки. По его приказу казаки вывели кайсаков из юрты на улицу, обезоружили, связали руки и поставили на колени.

Атаман обвёл суровым, не сулящим ничего хорошего взглядом стоявших на коленях степняков и перевёл его на Матвея. Увидев слезинки на глазах казака, он смягчился.

– Ну, сказывай, что стряслось, Матюха? – спросил он. – Чем досадили тебе эти пентюхи степные?

– Они сестру мою украли, – ответил казак, шмыгнув носом.

– И мою тоже, – добавил стоявший рядом Сабиржан.

– Это точно они? – сведя к переносице брови, спросил атаман. – Почему вы на киргизов, а не на цыган подумали?

– Цыгане видели, как девушек кайсачка в юрту заманила, – ответил Матвей. – И больше они из неё не выходили.

– А ещё цыгане видели крытую повозку, за забором стоявшую, в самый раз рядом с юртой, – добавил Сабиржан. – А потом повозка тихо уехала.

– Куда, вы не знаете? – поморщился атаман. – За Сакмару или в сторону Алабайтала?

– Туда, дяденька, вон в ту сторону, – указал в сторону Алабайтала тот самый цыганёнок, который сообщил о краже девушек.

– Понятно, – вздохнул атаман и обвёл взглядом казаков, которые стекались к юрте кайсаков со всего базара. – Браты! – обратился он к ним. – Все бегом по домам, вооружайтесь и готовьтесь к преследованию похитителей!

– А с этими что делать? – крикнул кто-то, указывая на притихших с опущенными головами кайсаков.

– А этих всех в амбар, под замок! – распорядился атаман. – Всё их имущество тоже к амбару перенесите. И под охрану крепкую поместите, чтоб не разворовали и не разграбили.

* * *

Чтобы не слышать плача и стенаний несчастных девушек, Касымхан с согласия Ирека заткнул им рты кляпами и прикрыл их накидками.

– Мы уже на половине пути к Алабайталу, – сказал Ирек, подстегнув легонько лошадей кнутом. – Нам бы на казачий разъезд не нарваться.

– Да, туго нам придётся, если вдруг казаки остановят, – согласился с ним Касымхан. – Мы не сможем объяснить присутствие девок в повозке с заткнутыми кляпами ртами.

– Ничего объяснять не будем, – буркнул Ирек. – Сейчас день, и казаки в разъезды далеко от своих посёлков и станиц не отъезжают. Алабайтальские казаки стерегут дорогу мимо Алабайтала до переправы через Урал, а мы по ней не поедем.

– А по какой мы поедем? – заинтересовался Касымхан. – По той, которая мимо Верхне-Озерной станицы проходит?

– Нет, и по ней мы не поедем, – поморщился Ирек. – До Урала мы помчимся по степному бездорожью.

– А дальше как? – ещё больше заинтересовался Касымхан. – Там переправы нет, а река Урал глубокая.

– А там бросим повозку, девок на коней усадим и вплавь через реку переправимся, – объяснил план дальнейших действий Ирек.

– Ты считаешь, у нас получится, брат? – усомнился Касымхан.

– Да, я так считаю, – сказал Ирек, поворачивая лошадей с дороги в степь. – Будь внимательнее, брат, следи за погоней. Если жёлтинские казаки пустятся за нами вслед, они тоже хорошо знают степь и умеют находить отпечатки следов на её просторах.

4

Базар начал быстро пустеть. Торговцы и торговки сворачивали торговлю, казаки разбежались по домам вооружаться и седлать коней, арестованных кочевников повели в амбар закрывать под замок.

– Что, бежим тоже вооружаться? – предложил Сабиржан. – Лошадь я возьму у отца, а у тебя свой конь имеется.

– Нет, я поступлю иначе, – процедил сквозь зубы Матвей, набрасывая ружьё кайсаков сначала на плечо, а затем за спину. – Время идёт, и мне некогда бежать домой вооружаться и седлать коня.

Он посмотрел на лошадей кайсаков и остановил взгляд на том самом непокорном жеребце, который стоял в окружении цыган под седлом, уперевшись копытами в землю. Воспользовавшись шумихой, они сумели завести упрямца в прясла и, лишив подвижности, набросили и закрепили на нём седло. Теперь они пытались увести животное с базара, но конь…

Запрыгнувший на жеребца молодой цыган безуспешно пытался усмирить животное. Борьба шла нешуточная. Взбесившийся конь всячески выкручивался, подпрыгивал, брыкался, а цыган, сидя верхом, дёргал за уздечку и хлыстал коня плетью. Жеребец встал на дыбы. Чтобы удержаться в седле и не соскользнуть назад, наездник обеими руками схватился за переднюю луку. Тогда животное встало на передние ноги, а задними высоко подпрыгнуло и брыкнуло вверх. Цыган оказался вниз головой, его руки отцепились от седла, и он полетел на землю, но уздечки из рук не выпустил. Он быстро вскочил на ноги и с яростными ругательствами стал хлестать коня плетью по спине, шее и ногам. И этого ему показалось мало. Парень подобрал с земли толстую палку и стал яростно бить ею коня по морде, спине и… куда попало.

– А ну, прекрати! – подбежав к нему, воскликнул Матвей.

– И не подумаю, – огрызнулся цыган, но избивать животное перестал.

– Эх ты, а ещё цыган! – выкрикнул озлобленно казак. – Лошадей не избивать надо, а понимать их. Кони как люди. Они понимают только доброе к себе отношение! А ну, отойди…

Он схватился за уздечку и вырвал её из руки цыгана. Когда она оказалась в его руке, Матвей на мгновение усомнился в своих способностях усмирить дикого жеребца. Он с детства ездил на лошадях и в седле, и без седла, но те кони были смирные, объезженные, а этот строптивец…

На раздумья времени не осталось. Надо было срочно мчаться в степь за похитителями сестры, и потеря каждой минуты отдаляла его от увозимой кайсаками Тамары.

Окружённый цыганами, Матвей посмотрел на коня. Жеребец, захрапев, стал пятиться. Затем он попытался встать на дыбы, и казак с трудом удержал его за уздечку.

– Тихо, тихо, не бойся меня, – заговорил он проникновенным голосом, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев шеи жеребца.

Матвей знал, что конь едва ли понимает его слова. Выросший в дикой степи, он слышал только окрики пастухов на киргизском наречии, но тон, каковым заговорил с ним казак, конь воспринял положительно. Он перестал вырываться и храпеть и начал успокаиваться. Матвей провёл ладонью по его шее, а затем по голове. Видя, что животное «не возражает», казак погладил его могучую грудь, плечо и похлопал ладонью за седлом по крупу.

Стоявший в стороне цыган сделал шаг, чтобы приблизиться, но конь, заметив его, тут же захрапел и повернулся к нему задом.

– Стой, дурень! – остановил его Матвей. – Ты не знаешь, что сзади приближаться к коню нельзя, тем более что ты его сильно обидел?!

Цыган всё понял и отошёл.

В это время на великолепном скакуне подъехал Сабиржан. Он не бегал домой, чтобы вооружиться и одолжить у отца коня для участия в погоне за похитителями. Кайсацкий бердан, который он взял в юрте, висел у него за спиной, а уже оседланного, объезженного жеребца он взял у казаков из числа арестованных.

– Матвей, да брось ты его! – крикнул Сабиржан, гарцуя на пляшущем под ним животном. – Этот шайтан уже скинул нескольких всадников. Если ты сядешь на него верхом, то он взбесится и тогда уже с ним не справиться. Хорошо, если он сбросит тебя на землю, а если нога твоя застрянет в стремени? Он будет таскать тебя, пока голова не отвалится!

– Молчи, не разевай рот, – огрызнулся Матвей, которому спокойствие коня придало уверенности в своих силах. – Я сумел его успокоить, справлюсь и дальше. А ты скачи в сторону Алабайтала и не жди меня. Я тебя догоню.

Пришпорив пятками коня, Сабиржан поскакал в указанном направлении. А Матвей погладил коня и осторожно завёл поводья над его головой. Затем двумя руками взялся за седло, вставил левую ногу в стремя, оттолкнулся от земли и под одобрительный гул наблюдавших за ним цыган вскочил в седло. Правой ногой он сразу же поймал второе стремя и на мгновение замер, почувствовав, что конь занервничал под ним.

«Он недоволен, но не буянит, – подумал Матвей. – Нельзя сидеть пассивно, опустив поводья. Жеребец почувствует мою неуверенность и взбесится опять. Надо сразу продемонстрировать и закрепить моё превосходство над ним и заставить его скакать галопом. Пока он будет скакать изо всех сил, у него не будет возможности брыкаться, а когда он устанет, то слетят спесь и норов с этого гордеца…»

– Что ж, вперёд! – громко крикнул Матвей и пятками сапог поддал жеребцу под брюхо.

Жеребец с места проделал трёхметровый прыжок, и стоявшие поблизости цыгане едва успели отхлынуть по сторонам, а казак галопом помчался к выходу уже опустевшей базарной площади.

* * *

Рождённый и выросший в степи, Ирек хорошо знал местность и отлично ориентировался на её бесконечных просторах. Он читал степь как открытую книгу и заранее знал, где на пути может попасться овражек или ручей, и потому легко объезжал все препятствия. Где-то он гнал лошадей, подстёгивая их кнутом, а где-то придерживал, натягивая вожжи. И потому поездка протекала без осложнений и уже близилась к концу.

– Ну как девки, брат? – крикнул Ирек, не оборачиваясь. – Буйно или тихо себя ведут?

– Плачут обе, но не буйствуют, – ответил Касымхан, глянув ему в спину. – Может быть, освободить их от кляпов, брат?

– Нет, ещё рано, – возразил Ирек. – Сейчас мы будем проезжать по меже, разделяющей земли алабайтальских и верхнеозернинских казаков.

– Значит, и до реки недалеко? – встрепенулся Касымхан.

– Да, уже близко, – ответил Ирек. – Но до неё ещё надо доехать. Сейчас поедем тихо, чтобы не привлекать внимания казаков, если они вдруг попадутся на пути нашем. Ну а если они обратят на нас внимание, то приготовь бердан. Сдаваться им для нас – верная погибель!

* * *

Конь под Матвеем мчался как ветер, что радовало седока. Молодой казак любил езду галопом. Привычный к верховой езде с детства, он держался в седле легко и свободно.

Проскакав так больше версты, он, потянув за уздечку, попытался перевести коня на рысь, чтобы дать ему возможность отдохнуть. Матвей знал, что у даже самого выносливого животного есть запас сил. Хороший молодой жеребец может проскакать галопом три версты. А потом наступает усталость. Дыхание сбивается, и он может упасть и сдохнуть.

Жеребец нехотя перешёл на рысь, но Матвей почувствовал, что красавец под ним мог бы проскакать галопом расстояние намного больше того, которое осталось позади.

Проехав рысью ещё около версты, казак решил попробовать, будет ли жеребец поддаваться его управлению. Если конь уже воспринял его как хозяина, то будет подчиняться всем его манипуляциям. Ну а если он так и не смирился, то…

Чтобы не нервировать норовистого, впервые оказавшегося под седлом и всадником на спине скакуна беспорядочным подёргиванием за поводья, Матвей потянул за уздечку спокойно, но властной рукой, чтобы у коня не возникло сомнений, кто из них полновластный хозяин. Животное остановилось. Казак снова легонько пришпорил его каблуками сапог, и тот поскакал вперёд рысью. Казак потянул левый повод, и конь послушно повернул влево. Тогда Матвей потянул правый повод, и конь повернул вправо.

Чувство торжества от одержанной победы над норовистым животным на мгновение разлилось по внутренностям, но… чувство тревоги за сестру тут же погасило его.

– Надо торопиться, – прошептал Матвей и пришпорил тут же перешедшее с рыси на галоп, успевшее отдохнуть животное.

Матвей увидел Сабиржана издалека. Тот стоял рядом с конём и, видимо, поджидал его. Казак подъехал к другу, спрыгнул на землю и в знак благодарности провёл ладонью по загривку скакуна. Сабиржан удивился.

– Как тебе удалось усмирить его? Он стоит так спокойно, как будто все черти, в нём сидевшие, разом выветрились.

– Мы с ним просто подружились, – ответил Матвей и посмотрел на друга. – Ну, говори, почему именно здесь остановился?

Сабиржан указал ему на едва видимые полосы, оставленные колёсами повозки.

– Вот здесь кайсаки свернули с дороги в степь, – сказал он. – Я решил тебя подождать, чтобы вместе ехать за ними.

– Да, ты правильно решил, – одобрил Матвей. – Только в какую сторону отсюда они могли поехать?

– В сторону Верхне-Озерной станицы, я уверен, – сказал Сабиржан. – Ехать мимо Алабайтала к переправе через Урал они не решились. А вот мимо Верхне-Озерной…

– А что, там тоже казаки не очень-то празднуют киргизов, – вздохнул Матвей. – Придётся ехать дальше по оставшимся следам. Чую, они приведут нас к берегу реки, а там увидим…

* * *

У крутого обрывистого берега реки Ирек остановил повозку.

– Всё, приехали, – сказал он, отбрасывая вожжи и спрыгивая на землю.

Касымхан тоже сошёл с повозки, и братья подошли к обрыву. Как оказалось, место, в котором они остановились, являлось поворотом реки с впадающим в неё большим затоном.

– Ты уже бывал здесь, брат? – поинтересовался Касымхан, глядя с опаской вниз.

– Да, бывал, только с другой стороны реки, – ответил Ирек.

– Но почему мы приехали сюда? – вскинул брови Касымхан. – Здесь же обрыв и нет подхода к воде.

– Спуск есть, он чуть выше, – ответил Ирек. – Здесь мы выпрягаем лошадей из повозки, сажаем на них пленниц, проходим чуть выше и спускаемся к воде. Потом, по берегу затона, мы снова возвратимся сюда, войдём в реку и переплывём на другой берег.

– Да, но почему здесь? – недоумевал Касымхан. – Для того чтобы переплыть реку, мы могли бы найти место поудобнее.

Ирек посмотрел на него.

– Вот тебе не нравится это место и мне не нравится, – сказал он. – И казаки, кто пустился за нами в погоню, тоже знают про это место. Как ты считаешь, они подумают, что мы решили переплывать Урал с девушками именно здесь, где нет удобного подхода к реке и нет переправы?

Касымхан озадаченно поскрёб подбородок.

– Похоже, ты прав, брат, – согласился он после короткого раздумья. – Если казаки не обнаружат в степи наших следов, то они едва ли сюда приедут в ближайшее время.

5

Следы похитителей в степи обнаружить было сложно. На высохшей под лучами летнего солнца, с пожухлой травой земле отпечатки были почти невидимы. Но охотник на сурков Сабиржан Бакиев легко находил их.

– Вот в этом направлении они поехали, – вскакивая на коня, указывал он рукой. – Все следы, которые я вижу, ведут к Уралу. Я до конца не уверен, но так думаю.

Остановки на изучение следов отнимали много драгоценного времени, но иначе было нельзя. Утеряв направление, в степи легко сбиться с пути и оказаться в тупиковой ситуации.

В конце концов, преодолев большой участок степи, пролегавший между Жёлтым и Уралом, казаки увидели вдалеке большой зелёный массив и придержали коней.

– Господи, где были мои мозги? – вскричал Матвей, привстав на стременах. – Я примерно знаю, куда едут киргизы и в каком месте собираются переправиться через Урал!

Он пришпорил коня и помчался в сторону видневшегося вдалеке зелёного массива. Ничего не поняв, Сабиржан поскакал вслед за другом.

* * *

– Всё, здесь переплываем через Урал, – остановившись у кромки воды, сказал Ирек. – Река здесь широкая, но течение небыстрое. Лошади вполне способны переплыть через неё даже с ношей на своих спинах.

Братья путём угроз, побоев и запугиваний быстро сломили волю пытавшихся сопротивляться девушек, усадили Тамару и Айгуль на лошадей, заставили их обнять конские шеи, затем связали им руки.

– Вот, – сказал Ирек перед тем, как войти в реку, – так, в обнимку с лошадями, вы и поплывёте. Вздумаете освободиться, утонете, мы спасать вас не станем. Ведите себя спокойно и не мешайте лошадям плыть, тогда останетесь живы.

Он взял за уздечку лошадь, на которой сидела Тамара, и вошёл в реку. Касымхан последовал за братом, держа второго коня.

* * *

– Вон вижу крытую повозку! – привстав в стременах, воскликнул Сабиржан. – Прямо у берега стоит, только без лошадей!

– Они бросили её и переправляются на другой берег, – догадался Матвей, пришпорив коня. – Повозка им теперь не нужна, вот киргизы и бросили её!

Казаки быстро домчались до обрывистого берега и…

Ирек с Касымханом уже переплыли середину Урала и приближались к противоположному берегу.

– Девушки привязаны руками к шеям лошадей! – воскликнул Сабиржан, снимая бердан и проверяя его способность к выстрелу. – Сейчас я…

– Обожди, ты не шибко меток в стрельбе, – попытался его остановить Матвей, снимая с плеча оружие. – Не дай бог, не в киргизов, а в кого-нибудь из девушек попадёшь.

– Нам нельзя медлить! – огрызнулся Сабиржан, целясь. – Ещё чуток, и они скроются в лесу и тогда…

Он нажал на курок. Громыхнул выстрел. Один из похитителей, уже выходя из реки на берег, вздрогнул, вытянулся во весь рост и рухнул на прибрежную гальку лицом вниз. Второй, подбежав к нему, попытался поднять его, но… убедившись, что тот мёртв, громко закричал, упав перед убитым на колени и обхватив руками голову.

– Хороший выстрел, – процедил сквозь зубы Матвей. – Одного настигла «кара Божья». А сейчас я второго на тот свет отправлю, прямо с берега на «суд Божий».

Он тщательно прицелился, нажал на курок и выстрелил.

* * *

– Касымхан, брат, вставай! – теребил Ирек безжизненное тело двоюродного брата. – Нам пора уезжать, брат, вставай!

Касымхан, не шевелясь, пустым взглядом «созерцал» небеса. Пуля из ружья Сабиржана пробила его насквозь, вонзившись в спину между лопаток и выскочив из груди.

– Касымхан, братишка… – не веря в смерть брата, теребил его за одежду Ирек. – Мы уже дома, на своём берегу, нам остаётся только…

С противоположного берега прогремел ещё один выстрел. Ирек схватился за царапнутое пулей левое плечо и тут же вскочил с колен на ноги. Он поднял над головой руку и, сжав её в кулак, погрозил противоположному берегу.

– Вы убили моего брата, казаки! – закричал он искажённым от лютой ненависти ртом. – Но не думайте, что вам всё это сойдёт с рук. Я отомщу вам, собаки! Пока жив буду, буду мстить! Вы ещё горько пожалеете, что…

Следующая пуля Матвея просвистела так близко от его головы, что едва не отстрелила ухо. И она послужила Иреку сигналом к незамедлительным действиям. Он выхватил из-за пояса нож, метнулся к лошади, к которой была привязана Айгуль, и ударил девушку ножом.

Затем он сбросил истекающее кровью тело с лошади, подтащил к ней тело брата и, не обращая внимания на выстрелы с другого берега, прилагая немалые усилия, уложил на неё Касымхана.

* * *

– Эй, чего ты мажешь, Матюха? – закричал возмущённо Сабиржан. – Я вижу, что киргизин сбросил с коня мою сестру, уложил на него своего напарника, и… он собирается уезжать в лес!

– Всё я вижу, не ори! – огрызнулся Матвей. – С лошади он сбросил твою сестру и погрузил на неё раненого или убитого тобой кайсака. А у меня руки трясутся. Я боюсь, что, стреляя в него, случайно попаду в свою сестру!

– Ты боишься, а я нет! – вскричал возбуждённо Сабиржан и нажал на курок.

Громыхнул выстрел.

Как только он перезарядил ружьё и снова прицелился, к берегу подъехали около полусотни жёлтинских казаков во главе с атаманом.

– Ружья стволами вниз! – распорядился атаман. – За Уралом сопредельная территория, и мы не могём палить по ней с бухты-барахты!

– Но-о-о… там моя сестра, Трофим Никодимович! – воскликнул возмущённо Сабиржан. – Она вон лежит на берегу и не шевелится! А один из тех, кто её похитил…

– Он увозит мою сестру! – вскричал Матвей, видя, как кайсак запрыгивает на коня позади лежащей поперёк на животе девушки. – Если мы не остановим его прямо сейчас, немедленно…

Он разбежался, и… атаман, не успев остановить его, молча наблюдал, как отчаянный казак нырнул с обрыва и погрузился в воду.

* * *

Ирек вскочил на лошадь, на которой лежала связанная Тамара, взял за уздечку вторую лошадь с телом брата и помчался к лесу.

Матвей переплыл реку, вышел на берег и сразу поспешил к Айгуль. Склонившись над девушкой, он понял, что она жива. Казак помахал рукой остальным, наблюдавшим за ним с другого берега, и как смог громко крикнул:

– Она жива! Быстро переправляем её на наш берег!

Несколько казаков по приказу атамана спрыгнули в реку и поплыли на другую сторону Урала.

Подсобив переправить раненую Айгуль на свою сторону, Матвей предстал перед полным упрёка ликом атамана.

– Ну и… что ты собираешься мне сказать? – морща лоб, спросил тот, глядя на него. – Ты полагаешь, что поступил правильно?

– А то, что киргизы нагло, средь бела дня украли мою сестру, а я пытался вернуть её, вы считаете это неправильным, Трофим Никодимович? – в сердцах высказался Матвей. – Он, кайсак проклятый, прямо на моих глазах её в лес увёз!

– Ладно, что сделано, то сделано, – вздохнул сочувственно атаман. – Только чтить нам надо, что за рекой чужая, кайсацкая территория. На ней мы должны вести себя так, чтобы дров не наломать. Сейчас уезжаем, Айгуль надо спасать. А возвращать Тамару будем путём договорённостей, а не переть нахрапом.

* * *

Заехав в лес, Ирек привязал лошадей к кустам и быстро вернулся обратно к берегу. Прикрываясь прибрежными зарослями ивняка, он пронаблюдал, как переплывшие через реку казаки забрали Айгуль и поплыли обратно.

– Ну вот и всё, – прошептал он. – Девка моя, а брат… Я виновен за твою смерть, Касымхан, очень виновен… Но я отомщу за тебя, клянусь. Все жёлтинские казаки горько пострадают за твою смерть. Очень, очень они пожалеют, клянусь.

Вернувшись обратно, он отвязал лошадей, вскочил на ту, на которой лежала Тамара, взял за уздечку вторую с телом покойного брата и выехал из леса в степь.

Окинув взглядом степной простор, раскинувшийся перед ним сразу за лесом, Ирек пришпорил коня и поскакал в известном ему направлении.

* * *

– А ты не озоруй, Матюха, не озоруй! – прикрикнул атаман, сурово глядя на Матвея. – Там, за лесом, тоже степь, но она чужая и нам враждебная!

– Так что же делать, Трофим Никодимович? – чуть не плача, взмолился Матвей. – Мою сестру украли киргизы, а я должен стоять и ничего не делать?

– Постой, обуздай свой норов! – ещё громче прикрикнул атаман. – Поймать киргиза мы уже не могём. Он мырнул в степь на стороне своей, а там… ищи-свищи, но из степных краёв, коих мы не знаем, нам степняка не выудить.

– Так что же делать, атаман? – вскричал переполняемый отчаянием Матвей. – Они же не вернут сестру обратно! Не для того они её похитили!

– Ты не ерепенься, а вот на неё глянь, – указал на раненую девушку атаман. – Её спасать надо. У нас ещё киргизы, мною арестованные, есть. У них мы зараз дознаемся, кто верховодит над ними, а опосля в их стойбище наведаемся.

– Ничего они не скажут даже под страхом смерти! – выкрикнул Матвей в отчаянии. – Вы что, киргизов не знаете, Трофим Никодимович?

– Пусть они ничего не скажут и совсем языки свои поганые пооткусывают, – поморщился атаман. – Мы их отвезём к казакам алабайтальским, а там найдутся те, кто узнает хотя бы одного из них. Киргизы частенько к ним в станицу заглядывают. Они ведь соседи… Бок о бок живут, рекою разделённые.

– Атаман, сестра моя вот-вот представится! – крикнул Сабиржан. – До Жёлтого не довезём. Весь переезд не выдюжит!

– Понятно, все по коням и в Алабайтал девку везём, – распорядился атаман, отходя от Матвея и усаживаясь на коня. – Всем за Чернобровиным и Бакиевым приглядывать велю, чтоб дров не наломали, головушки отчаянные.

Матвей и Сабиржан не успели что-то возразить, как были окружены казаками и разоружены.

– Ну вот, – сказал атаман, посмотрев на них, – это для вашей же пользы. – А теперь мы со спокойной душой на Алабайтал двинем, будучи уверенными, что вы ничего эдакого не отмочите!

– Как же так, Трофим Никодимович?! – возмутился Матвей. – Сестру мою похитили, мы видели кто, а вы лишаете меня возможности преследовать ворогов?!

– Артачиться будешь, и коня заберём, – ухмыльнулся атаман. – Всё будет так, как я велю, и перечить мне не могу вам дозволить.

– Но они же, киргизы чёртовы, так сестру мою запрячут, что… – Матвей запнулся, будучи не в силах закончить фразу из-за душившего его гнева.

– Ты что, и башку свою сложить захотел? – закричал выведенный из себя атаман. – За Урал большим, а не малым числом ехать надо, чтоб волю свою степнякам навяливать. А сейчас мы не обладаем нужным для устрашения числом. Оставим Айгульку в Алабайтале, возвернёмся домой, а там и решать будем, что да как. Теперь у нас одна забота – дров не наломать!

6

– Ну что, ты добился своего? – с укором посмотрел на сына глава рода бий Саид. – Касымхан убит, а ты… Как ты объяснишь смерть своего двоюродного брата, Ирек?

– Он погиб как настоящий воин, – глядя в землю у своих сапог, ответил Ирек. – Пуля поразила его в спину и…

– Брось, не говори мне чепухи! – вспылил бий. – Я знаю, как всё было, и не хочу слышать лжи из уст своего сына!

– А что, – пожимая плечами, заговорил Ирек, – я ничего не нарушил в наших обычаях, отец.

– Обычаи соблюдать нужно и можно, но не переступать через них! – выкрикнул бий Саид раздражённо. – Надо иметь мозги, чтобы вести себя так, как выгодно, но не так, как в башку взбрело! Ты был моим любимым сыном, Ирек, и я собирался оставить на тебя всё! Но после глупой смерти Касымхана…

– Касымхан не твой сын, а сын твоей сестры, – напомнил обеспокоенно Ирек.

– У меня было двое сыновей, – заговорил, морщась, бий. – Старший, Закир, погиб, и ты остался один, не считая моих дочерей, твоих сестёр. Тебе я собирался оставить всё, чем я владею. А теперь… Я вдруг подумал, что ты не тот, на кого я возлагал свои надежды.

– Не тот? – воскликнул Ирек. – Если я не тот, кто тогда «тот»? Сам же знаешь, что у меня остались только сёстры, а у тебя только дочери! И у тебя нет выбора, отец.

– Вот как ты заговорил? – поморщился бий. – Уверен, что вместо меня во главе рода встанешь?

– Если не я, то кто, папа? – в сердцах высказался Ирек.

Бий Саид пожал плечами.

– Пока я ещё сам способен стоять во главе рода, – сказал он. – Но сегодня же, сразу как предадим земле Касымхана, ты садишься на коня, забираешь с собой ту, которая принесла нам столько горя, и уезжаешь далеко в степь, в аул, куда казаки не сунутся. Только делай, что говорю, и поспешай. Если сегодня они не приедут, то уже завтра нагрянут числом немалым, и мы не сможем противостоять им.

– Но почему? – воскликнул возмущённо Ирек. – Закон против них. Если они переправятся на наш берег с целью…

– Они соблюдать закон не будут, если переправятся, – вздохнул бий. – Ты соблюдал закон, похитив девушек? А казаки не прощают таких обид. Одна у тебя, а вторую ты убил или ранил, и они это видели. Так что пострадаем мы все из-за твоей глупости.

Ирек в замешательстве не нашёлся что сказать отцу.

– Несколько наших людей сейчас в руках казаков, – продолжил бий, отвлекаясь от задумчивости. – Я не знаю, что с ними сделают казаки, но не сомневаюсь, что они найдут способ развязать им языки. Беги, беги в степь, сынок, пока… пока ты ещё можешь это сделать, а потом, чую, поздно будет.

* * *

Атаману пришлось приложить немало усилий, чтобы не пустить желающих мщения казаков на другой берег.

– Браты, ну куда мы сейчас сунемся? – увещевал он, глядя на их угрюмые, пасмурные лица. – Мы даже не знаем, кто похитил девушек. Он, тать этот, верняком сейчас не в становище ускакал, а куда-то в степь бескрайнюю. Где мы его там искать будем?

– И что? Киргизы украли мою сестру, и всё на том? – возмущался Матвей. – Ежели прямо сейчас мы следом отправимся, то, быть может, настигнем его.

– Настигнем не настигнем, всё бабка надвое сказала, – стоял на своём атаман, хмуря лоб. – Но закон нарушать недозволительно. Там, за Уралом, не наши земли, а киргизские. А нам недозволительно на их территорию вторгаться, так как войны между нами нет!

– Так что же делать, Трофим Никодимович?! – вскричал с упрёком Матвей. – Мы видели похитителя, сестру мою, им украденную, тоже видели, а вслед за татем ты нас не пустил.

– Не пустил и не пущаю, – возразил ему атаман. – Твоя там сестра была или ещё какая краля, мы не разглядели. А вы одного из них убили с Сабиром. Тут дипломатию в ход пущать надо, а не нахрапом переть.

– Дык мы покуда дипломатию разводить будем, киргизы сестру мою на край света увезут! – возмутился Матвей. – А мы с дипломатией своей опосля краёв не сыщем!

– Уймись, не баламуть казаков! – в который раз прикрикнул на него атаман. – Вернёмся домой, с урядником потолкуем… Он сведущий в делах эдаких и, как быть, не с дурняка подскажет.

– А что он подскажет? – возразил Матвей. – Знамо дело, он скажет, что надо ждать и надеяться. А я вот спрашиваю, на что? Видано ли дело, чтобы киргизы из-за Урала похищенных ими людей в обрат вертали? Ежели прямо сейчас мы реку не переплывём и за сестрой моей не поскачем…

– Не переплывём и не поскачем, всё по закону делать будем, – уведя взгляд в сторону, возразил атаман. – Посулить могу одно: завтра, прямо с утра, все за Урал поедем к бию Саиду. Он человек рассудительный, глава рода. Он нас выслухает и примет приемлемое нам решение.

– А ежели не примет? – засомневался Матвей. – А ежели…

– Браты, будя собачиться, сестра моя помирает! – закричал в отчаянии Сабиржан. – Она уже едва дышит!

– Делай что хочешь, – посмотрел на Матвея атаман. – Я сказал, что сказал, а в остальном я тебе не указчик.

– Тогда я прямо сейчас и переберусь через Урал, – заторопился Матвей.

– Нет, ты поедешь с нами, – остановил его властным окриком атаман. – Сейчас мы поедем в Алабайтал… Девушка вон, Айгуль, на ладан дышит. До Жёлтого мы её не довезём. Вернёмся домой, а уж там…

Он махнул рукой и дал всем понять, что разговор окончен.

Казаки впрягли двух коней в брошенную киргизами повозку, погрузили в неё едва живую девушку и поехали в сторону станицы Алабайтал.

* * *

Выслушав сына, Пантелей Исаевич ещё некоторое время сидел за столом, сложив перед собой руки. Мать, Агриппина Ивановна, лежала за печью, на кровати дочери и горько плакала.

Сидевший у стены Матвей, нервничая, то сцеплял, то расцеплял пальцы рук. Он чувствовал себя виноватым в том, что не уберёг сестру, и с тоской ожидал справедливого осуждения родителями.

Открылась дверь, и в избу вошёл атаман. Он трижды перекрестился, глядя на образа, и замер в ожидании приглашения.

– Проходи, присаживайся, Трофим Никодимович, – глянув на него исподлобья, пригласил Чернобровин-старший. – Не серчай, что безрадостно принимаем тебя, гостя дорогого, но… сейчас нам, как сам ведаешь, не до веселья.

– Знаю, как нелегко вам, – сказал атаман, проходя от порога к столу и присаживаясь напротив Пантелея Исаевича. – Я вот только что киргизов допрашивал. Ни на один мой вопрос не ответили злыдни.

– А что ты у них воспрошал, Трофим? – поинтересовался старый казак.

– Вызнать пытался, чьего они роду-племени, – вздохнул атаман. – Но они ни единым словечком не обмолвились.

– Можно было б ни об чём их и не спрашивать, – сказал, понуро опустив голову, Матвей. – Киргизы против своих никогда и ничего не вякнут.

– Помолчи, Матвей! – строго одёрнул его отец. – Сиди и молчи, покуда не скажут. Сначала атамана послухаем. Знать я хочу, с чем он пожаловал.

Атаман пожал плечами и развёл руками.

– Да мне особливо и сказать-то нечего, – вздохнул он. – Завтра, прямо с утра раннего за Урал, к киргизам поедем дочку твою возвернуть договариваться. Там к нам алабайтальский атаман примкнёт со своими казаками.

Пантелей Исаевич покачал с сомнением головой.

– Сдаётся мне, что ничего у вас не получится, – сказал он. – Ежели киргизы девку умыкнули, то в обрат её уже не вернуть, хоть оппупырьтесь. Ни одного эдакого случая, как ни пыжусь, что-то не припомню.

– Надо было сразу за похитителем мчаться, – буркнул не спросясь Матвей. – А вы мне не дозволили.

– А дозволил бы, то что? – поморщился атаман. – Там ведь киргизская сторона. Если бы ты ушёл за реку, то… могёт быть, там бы и остался на веки вечные.

– Да я… – заговорил Матвей, досадливо краснея. – Да я б…

– Цыц, замолчь и не вякай! – прикрикнул на него отец, сведя к переносице брови. – Ты бы лучше за сестрой глядел, когда по базару шастали. Атаман дело говорит: киргизы – хозяева на своих землях. Мало того, они Тамару средь бела дня из-под носа умыкнули, а там, на своих землях…

Голос его дрогнул, и он замолчал, изо всех сил стараясь сдержать в себе рвущиеся наружу рыдания.

– Алабайтальский атаман узнал брошенную похитителями повозку, – после короткой паузы заговорил атаман. – На ней сын бия Саида Ирек не раз в Алабайтал приезжал.

– И вы что, на него грешите? – кое-как справившись со своими чувствами, спросил Чернобровин-старший.

– Покуда больше не на кого, – пожимая плечами, ответил атаман. – У бия много детей, но из сыновей только один, так мне атаман алабайтальский поведал. Сам отец много казакам докучал в молодые годы, а теперь сынок Ирек продолжает его разбойный промысел.

– Ежели у них это семейное, то ехать в разбойничье логово и просить чего-то не стоит, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Тамару уже, поди, увезли куда-то в степь далёкую, и… следов нам её не сыскать.

– А поискать всё же стоит, – вздохнул атаман. – Сегодня мы ещё с киргизами, которые у нас под замком в амбаре заперты, крепко покалякаем. Ну, а завтра… завтра за Урал-реку наведаемся. Не сиднями же нам сидеть-восседать, право дело. Кайсаки силу уважают, вот мы и покажем её, большим числом в их становище нагрянув.

* * *

Атаман вёл допрос, сидя на табурете посреди горницы поселковой канцелярии. В стороне за столиком расположился писарь. Казаки заводили с улицы по одному из арестованных кайсаков и ставили перед атаманом на колени.

– Ну а ты чего-нибудь сбрехнёшь мне, сукин сын? – задал он очередному арестанту вопрос, складывая ногу на ногу.

В ответ тишина. Кайсак, глядя в пол, не спешил отвечать.

– Эй, Рытов, этот киргизин тоже немотой хворает, мать его, – ухмыльнулся, качая головой, атаман. – Верни-ка ему дар речи, Гринька. Так стебани ему в скулу, чтоб мозги не вылетели и зараз русский язык вспомнил.

Высокий широкоплечий казак не стал заставлять атамана повторять дважды и так врезал допрашиваемого в скулу, что тот тут же рухнул на пол.

– Ай-я-я-я-яй, – с укором высказался атаман, – я же просил тебя не вышибать из него дух, Гринька! Кому же теперь мне вопросы задавать?

– Дык я это… Я ж слегонца приложился, Трофим Никодимович, – пнув распростёртое тело носком сапога, вздохнул казак. – Дык я это… Я его сейчас вынесу, а другого приведу. Покуда этого в чувство приводить будут, вы другому вопросы позадаёте.

Кайсаки держались стойко. Они хранили молчание, и атаман так и не получил ответа на свои вопросы ни от одного из них.

– Всё, моё терпение лопнуло! – объявил он арестованным свою волю. – Молчунов расстреляем всех до одного. А с бабой я сейчас вразумительно потолкую. Тоже рта не откроет, за руки и за ноги к коням привяжем и кнутами их подстегнём.

Женщина оказалась неразговорчивой. Она сидела перед атаманом, закрыв глаза и игнорируя всякий задаваемый им вопрос.

– Ну, хорошо, – вздохнул тот, – я сделал всё, что мог, но ты говорить не пожелала. Сейчас всех твоих соплеменников расстреляем, а тебя разнагишаем и по посёлку поводим. А потом к коням привяжем за руки и ноги и на куски разорвём. Теперь ступай в амбар под замок и утра дожидайся.

Со двора послышался залп, произведённый из нескольких карабинов. Кайсачка вздрогнула и сжалась. Дверь открылась, и в избу вошёл Матвей Чернобровин.

– Всё, атаман, татей расстреляли! – сказал он и кивнул на задрожавшую женщину. – А её когда лошадьми рвать будем? Может, сейчас, чего до утра тянуть-то?

– Нет, утром мы её нагишом, как воровку, по посёлку поводим, – сощурился атаман. – Ну а потом разорвём. Давай выводи её, Матвей, пущай поспит последнюю ночку спокойно.

– Стойте, стойте, не надо, – взвизгнула истерично кайсачка. – Я всё, всё, что знаю, расскажу.

– Вот как? – сделал вид, что очень удивился, атаман. – Да ты и по-русски очень хорошо калякаешь.

– Да, говорю я по-русски, – заплакала женщина. – Я ведь не киргизка, а татарка и с русскими в Илецкой Защите жила. Оттуда меня несколько лет назад похитили.

– И теперь твоя жизнь с кайсаками связана, – вздохнул атаман, возвращаясь на место.

– Да, связана, – всхлипнула женщина. – Я живу с ними, и сын у меня есть.

– Ты за Уралом у бия Саида живёшь? – перешёл к делу атаман.

Женщина не ответила, а всхлипнула и кивнула.

– Кроме скотоводства, чем ещё кайсаки ваши промышляют? – сузил глаза атаман. – Меня интересуют разбойные набеги, воровство людей, особливо молодых девушек.

– Не знаю, ничего не знаю, – замотала головой женщина. – У нас не принято спрашивать, чем мужчины занимаются.

– Ладненько, пусть так, – вздохнул атаман. – А что насчет девушек? Ты же подсобила кайсакам похитить их. Это бий Саид велел тебе мужчинам помочь?

Женщина плача помотала головой.

– Нет, – всхлипнув, сказала она, – сын бия Ирек меня заставил девушку в юрту заманить и чаем напоить с сонной травой.

– А он тебя где поджидал? – не выдержал Матвей.

– Он со своим двоюродным братом Касымханом в крытой повозке за забором дожидались, – ответила женщина.

– Они тебе велели не одну, а двух девушек в юрту заманить? – снова спросил Матвей, опередив атамана.

– Нет, мне было велено одну девушку заманить, русскую, – всхлипнула кайсачка. – А с ней вместе в юрту вошла и татарка. Они обе мяса покушали, чаю попили и уснули. А потом Ирек и Касымхан вошли в юрту и их вынесли.

– Это всё? – спросил атаман, завершая допрос.

– Да, это всё, – кивнула женщина, размазывая по щекам слёзы. – Я больше ничего не знаю. А вы… вы меня разрывать конями не будете?

– Теперь не будем, пощадим, – улыбнулся атаман. – Спи спокойно под замком в амбаре и своим не говори, что нам созналась в своём пособничестве.

Женщина округлила глаза.

– А вы разве их не расстреляли только что? – прошептала она растерянно.

– Нет, – ещё шире улыбнулся атаман. – Теперь мы знаем, что они не виноваты в похищении, и-и-и… это ты своим признанием спасла им их никчёмные жизни.

7

Матвей Чернобровин встал с утра пораньше и вышел на крыльцо. Он не поверил своим глазам, увидев отца, седлавшего коня, а рядом с ним плачущую маму.

– Ну, куда же ты, Пантелей? – причитала она. – С атаманом молодые все поскачут, а ты…

– А что я, – огрызался отец, подтягивая подпругу. – У молодых лишь ветер в голове да шило в задницах. – Вот совет какой атаману вдруг понадобится, а я тут как тут. Атаман всегда к моим словам прислухивается, и я не буду никому в походе помехой.

– Но ведь ехать-то до Алабайтала ого-го сколько, – вытирая слёзы, приговаривала мать. – А через Урал переправляться… Вдруг утопнет паром, а ты…

– А что я, – бурчал отец, – на коне верхом покуда ещё справно держусь, из седла не выпадаю. Потопнет паром, я с конём выплыву, да и стреляю без промаха и шашку ещё крепко держу.

Матвей сошёл с крыльца и приблизился к родителям.

– Права мама, не след тебе ехать с нами, – сказал он, останавливаясь. – Ты своё отвоевал, теперь мы, молодые, за вас биться с ворогами будем.

– Вот он, ещё один указыватель явился, – недобро глянул на сына старый казак. – Вам, молодым, ничего доверить нельзя, покуда седина в бороде и усах не засеребрится. Отпусти вас за Урал без пригляду, так вы и там набедокурите.

Почувствовав упрёк в его словах, Матвей помрачнел и поёжился.

– Так ты что, всю жизнь меня корить за Тамару собираешься, папа? – сказал он, с трудом сдерживая закипающую внутри ярость. – Ты же знаешь, как было всё. И любой бы на моём месте…

– Любой, да не любой! – повысил раздражённо голос отец. – Ты давай не балакай попусту, а в поход собирайся. Учить меня уму-разуму не пыжься, я сам знаю, что делаю, и советы мне пустые ни к чему.

Отец взобрался на коня, выехал со двора и поскакал к месту сбора у поселковой канцелярии.

– Вот ведь упрямец, – высказался в сердцах Матвей, проводив его взглядом. – Хворей на нём не счесть, а всё туда же…

– Так он твой отец, и ты, стало быть, в него пошёл норовом, – всхлипнула мама. – Ой, горемычная я, горемычная… Да я же… да я же…

Она не договорила и стала опускаться на землю, сотрясаясь от рыданий.

– Ничего, я присмотрю за ним, – пообещал матери, беря её под руки и подводя к крыльцу, Матвей. – А ты не терзай себя зазря и жди нас, мы же не на войну едем.

Он вывел коня, погладил его по загривку, по бокам и, почувствовав гордость за то, что нежданно-негаданно стал хозяином этого красавца, в необъяснимом порыве поцеловал коня в щёку.

– Жди здесь, Кайсак, – назвал его казак пришедшей на ум кличкой и пошёл в избу готовиться к походу.

* * *

Войдя в юрту, Ирек увидел отца сидящим на нарах в глубокой задумчивости. Не зная, заговорить с ним или уйти, он в нерешительности стал топтаться на месте. Бий Саид поднял на него глаза.

– Ты почему ещё здесь, в становище, а не скачешь куда подальше, спасая от возмездия казаков свою пустую голову? – спросил бий. – Я же сказал, чтобы ты садился на коня и уезжал, как Касымхана схороним.

– Ты меня выпроваживаешь, отец? – поджал обиженно губы Ирек. – Я же не сделал ничего такого, чтобы заслужить твою немилость.

– Это Касымхан не сделал, а мы его схоронили, – поморщился отец. – В его смерти не он, а ты повинен.

– Я? – дёрнулся, как от оплеухи, Ирек. – Но в чём моя вина, папа? Разве я нарушил какой-то обычай нашего народа?

– Ты нарушил мой запрет, – упрекнул его сквозь зубы бий. – А это самая страшная провинность в наших устоях.

– Но-о-о… мы же всегда так жили, отец! – воскликнул Ирек. – Мы никогда не считали казаков мирными соседями. Мы угоняли у них скот, угоняли в полон население! А что сейчас случилось, отец? Казаки – наши враги! Они заселили ранее принадлежащие нам земли.

– То, что они заселили, назад не вернёшь, – вздохнул бий. – И у нас осталось земель для кочевья немало. Мы живём на одном берегу Урала, а они – на другом и друг другу не докучаем.

– А что изменилось сейчас? – вскричал Ирек. – Как жили, так и жить будем. Никто в Жёлтом не видел, как мы с Касымханом девок умыкнули, да и… одну я убил сгоряча, когда брата застрелили, а вторую так спрятал в лесу, что никто и никогда не отыщет её там. Когда всё успокоится…

– Э-э-эх, глупец, они и искать её уже не будут, – вздохнул бий. – Казаки давно знают, что вернуть от нас что-то обратно уже невозможно. И приедут они не столько девку искать, сколько нас наказать.

– А мы что, дожидаться их здесь будем? – удивился Ирек.

– Сейчас вы сворачивайте становище и все до одного уходите, – сказал бий. – День и ночь без остановки идите. Казаки в далёкое преследование не пойдут.

– А ты? – напрягся Ирек. – Ты собираешься здесь остаться, отец?

– Такова моя воля, – ответил сыну бий. – Прямо сейчас сворачивайте становище, и в путь. Я хорошо знаю казаков и уверен, что уже скоро они сюда прибудут.

* * *

Жёлтинские казаки до Алабайтала домчались быстро. В станице их уже встречали казаки при оружии, в форме, готовые в любую минуту выступить за Урал на враждебную территорию.

Жёлтинцы и алабайтальцы обнялись, приветствуя друг друга, затем образовали один большой круг, в центр которого вышли два атамана.

– Каким числом прибыли, Трофим Никодимович? – поинтересовался атаман алабайтальцев подъесаул Равиль Халитов.

– В посёлке собралось триста сабель, но я взял только сотню, – ответил жёлтинский атаман.

– И моих набралось столько же, – хмыкнул атаман алабайтальцев. – Все хотят на тот берег идти, чтобы приструнить распоясавшихся киргизов.

– За мной ещё обоз из трёх телег плетётся, – вздохнул Трофим Никодимович. – На них пленных киргизов везут.

– А для чего они нам? – удивился атаман алабайтальцев. – Порубил бы ты их там у себя, за посёлком, да и закопал бы, чтобы от них не воняло.

– Нет, мы их на дочку мою менять собрались, – приблизился к атаманам Пантелей Исаевич Чернобровин. – Авось согласятся, чтобы без крови обойтись, как полагаете?

– Не-е-ет, никаких обменов не будет, – загудели алабайтальские казаки. – У них ведь как, что упало, то пропало.

– Тогда я пленных лично сам на том берегу изрублю, ежели не воротят дочку! – объявил старый казак и отошёл от атаманов на то место, на котором сидел до того, как вышел.

– А сестра моя как? – выкрикнул Сабиржан. – Отец сам приехать не смог, а я должен её увидеть.

– Плоха покуда твоя сестра, но живёхонька, – посмотрел на него атаман Халитов. – Сам сходи и погляди, покуда мы… – он обвёл взглядом присутствующих казаков: – Ну, так что, браты, сразу на переправу двинем или пищи вкусим, покуда обоз ваш подтянется?

– Нет, дело сгондобим, а опосля до еды очередь дойдёт, – вежливо отказался атаман жёлтинцев. – Айдате все прямо сейчас к переправе.

– К переправе так к переправе, – вздохнул атаман алабайтальцев. – Тогда все по коням. Кто постарше годами, на пароме на вражий берег поплывёт, а кто помоложе, тот вплавь. Тонуть будете, караул кричите! Мы на помощь враз придём, потонуть не позволим.

* * *

Видя собравшихся у парома на берегу Урала казаков, бий Саид покачал головой и тяжело вздохнул.

– Сотня, не меньше, – прошептал он. – А каждый из них десятка наших воинов стоит.

– Может быть, обрезать канат, по которому паром ходит? – предложил находящийся рядом слуга.

– И что это даст? – ухмыльнулся бий. – Они тогда сразу, как реку переплывут, без переговоров, с шашками наголо на нас обрушатся. А нам надо какое-то время выиграть, чтобы наш обоз подальше в степь ушёл.

Вернувшись от речного берега, бий Саид осмотрел опустевшее становище, тяжело вздохнул и вошёл в свою юрту, единственную оставшуюся на большой, с вытоптанной травой поляне.

* * *

Выехавших на поляну казаков постигло разочарование.

– Ого! А юрты где? – привстав в стременах, крикнул алабайтальский атаман. – Ещё вчерась, как мне докладывали, становище здесь было.

– Было, было, я сам видал, – подъехал на коне один из казаков-алабайтальцев. – Вечером, как стемнело, они ещё хоронили кого-то.

– А кто в оставшейся юрте остался? – сходя с коня, спросил старик Чернобровин. – Пойду-ка гляну, кто решил нас дождаться и в степь бежать не спешить.

– Постой, отец, я с тобой! – крикнул Матвей, спрыгивая с коня. – Что-то мне не нравится эдакое гостеприимство.

Чернобровины направились к юрте, а атаманы приказали казакам спешиться.

– Искать следы! – крикнул жёлтинский атаман. – Сейчас день, и их будет легко обнаружить.

– Да что их обнаруживать, вот они, – крикнул Сабиржан Бакиев. – Даже не сходя с коня, я их вижу.

– В погоню, в погоню пора, атаман! – зашумели жёлтинские казаки. – Далеко кайсаки уйти не могли. Мы их живо всех настигнем и прищучим!

– И? Что делать собираешься, Трофим? – спросил у Алтунина атаман алабайтальцев Халитов.

– В погоню пойдём, вот что, – ответил жёлтинский атаман. – А вы тут без нас прибирайтесь, алабайтальцы. Обоз наш дожидайтесь и того, кто в юрте остался, хорошенечко потрясите.

* * *

Крепко связанная по рукам и ногам, завёрнутая в плотное покрывало, Тамара всю ночь пролежала в лесу, в кустах, не имея возможности пошевелиться. Кляп во рту затруднял дыхание.

Чего только не передумала несчастная девушка за минувшую ночь, но одно поняла точно: прежняя её жизнь закончилась.

Она бы выла, кричала от душевной боли, но не могла – мешал кляп. Девушка едва не сошла с ума от терзавшего её горя, но… В первой половине дня, ближе к полудню, явился её мучитель. О его прибытии она узнала по стуку копыт и тихому ржанию лошади.

Кайсак вытащил её из кустов, снял покрывало, осмотрел и потрогал пальцами.

– Жива ещё…

Он не стал вынимать кляп изо рта девушки и снова завернул её в покрывало и уложил на коня поперёк седла.

Мужчина легонько подстегнул коня плетью, пришпорил и поскакал к выезду из леса.

* * *

– Ну что, заходите, раз приехали, – пригласил «гостей» в юрту бий Саид, не вставая и не меняя полулежачего положения.

– Вижу, ждал ты нас, старшина кайсацкий, – подходя к нему ближе, сказал Пантелей Исаевич.

– Ждал и, видимо, не зря, дождался вот, – вздохнул бий. – Что, громить нас пожаловали?

– А это как получится, – пожимая плечами, сказал Пантелей Исаевич. – Вернёшь мою дочку, так мы сразу уедем, а не вернёшь… не вернёшь, тады не серчай, Саид. Живым тебя и весь твой род не оставлю.

– Значит, это твою дочь мой пустоголовый сын умыкнул, – вздохнул бий, присаживаясь. – Только огорчить тебя хочу, Пантелей… её тебе не вернуть уже.

– Слова, которые говоришь ты, душу мне терзают, Саид, – покачал головой старик Чернобровин. – Вспомни молодость, когда вы скот у нас украли. А ведь поймал я тебя тогда и убить бы мог, да вот… Ты упросил меня живым тебя оставить. И вот ты жив, а мой отец и сын мой старший мертвы. Твои никого не пощадили, помнишь?

– Да, помню, было такое дело, Пантелей, – не стал отпираться и ссылаться на забывчивость бий. – Я уже тогда с жизнью прощаться начал, а ты меня отпустил.

– Так мне ещё не поздно жизни тебя лишить, Саид, – вздохнул Пантелей Исаевич. – А я так и сделаю, если дочь не воротишь.

В юрту заглянул казак Рогожин, посланный атаманом. Он покрутил головой и, разглядев не привыкшими к полумраку глазами Матвея, сообщил:

– Матюха, мы там в погоню за киргизами мылимся. Ты как, с нами или…

– Я с вами, – оживился Матвей и посмотрел на отца. – Что скажешь, папа?

– Поезжай, сынок, ты там нужнее, – дозволил Пантелей Исаевич. – А мы покуда с бием Саидом тут потолкуем по-своему, по-стариковски.

– Хорошего сына вырастил, Пантелей, очень хорошего, – одобрительно высказался старый кайсак. – А мой Ирек сумасшедший и непослушный. Он считает правильным то, что ему в голову взбредёт. А что взбредёт, то он и делает.

– Но у тебя же два сына, – нахмурился Пантелей Исаевич. – Ты же вправе выбрать, кого из них сделать своим наследником.

– Нет, у меня теперь только один сын, Ирек, – вздохнул бий. – А старшего мы уже давно схоронили.

– А с кем твой сын украл мою дочь? – поморщился Чернобровин.

– С моим племянником Касымханом, – снова вздохнул бий. – Его мы вчера, на закате дня похоронили.

– Значит, куда ни крути, наследник твой Ирек, – сузил глаза Пантелей Исаевич.

– Да, – кивнул бий, – и житья он вам не даст, помяни моё слово.

– Из всего следует, что дочь ты мне не вернёшь, – хмуря лоб, сказал Чернобровин. – А Ирек, получив от тебя бразды управления родом, станет для нас, казаков, угрозой.

Бий Саид пожал плечами.

– Вернул бы я твою дочь, Пантелей, да не могу. Она сейчас в полной власти сына. А его здесь нет, как видишь. Он вместе со всеми в далёкую степь уехал.

– Ничего, далеко уехать не успеет, – сужая глаза, процедил сквозь зубы Пантелей Исаевич. – Сам слышал, казаки в погоню выдвинулись. Уже скоро они всю твою свору настигнут и остановят.

8

Как только обоз кайсаков углубился в степь, Ирек подозвал к себе двоюродного брата Садыка:

– Дальше обоз поведёшь ты. Куда ехать, знаешь?

– Да, – кивнул тот.

– За вами будет погоня, учти, – продолжил Ирек. – Но вы не должны её бояться.

– А стрелять по казакам можно? – поинтересовался Садык. – Ну-у-у… если они по нам стрелять станут?

– Нет, не дозволяю, – покачал головой Ирек. – Если вы откроете стрельбу, то казаки всех вас изрубят. Увидите погоню, сами останавливайтесь и ждите их. – Он на мгновение задумался, поморщился и продолжил: – Разговаривать будешь с ними только ты один, а остальные пусть молчат и делают вид, что русский язык не понимают.

– А если обыскивать повозки начнут, что делать? – спросил Садык. – Стоять и молча наблюдать за ними?

– Стойте и наблюдайте, – вздохнул Ирек. – Того, что они искать будут, в обозе нет. Пусть как хотят проверяют, вы не препятствуйте. Как только казаки уедут, дальше поезжайте, а я вас в пути догоню.

Сказав всё, что собирался, Ирек пришпорил коня и ускакал в сторону, но не в ту, в направлении которой следовал обоз.

Проехав ещё несколько вёрст, Садык решил сделать остановку у степной речушки. Женщины тут же принялись готовить обед, а он собрал вокруг себя мужчин и предупредил:

– Скоро нас догонят казаки. Ирек велел в ссору с ними не вступать. Обыск начнут, не препятствовать. У нас нет того, что они искать будут. В разговоры с ними не вступать и всем делать вид, что русский язык не понимаете.

– А если они нас возьмутся шашками рубить? – поинтересовался кто-то. – Нам что, умирать молча?

– Ирек уверен, что казаки убивать нас не станут, – помотал головой Садык. – Они обыщут наш обоз и уедут, а вы… вы делайте так, как я говорю, а мне сам Ирек велел так делать.

* * *

Казаки показались в тот самый момент, когда женщины раскладывали на расстеленные пологи пищу, а с костров снимали котелки с кусками сваренной баранины.

Первым на временную стоянку кайсаков ворвался Матвей Чернобровин. Он осадил коня прямо у пологов с пищей, да так залихватски, что вставший на дыбы жеребец едва не угодил передними копытами в самую середину «дастархана».

– Эй, а ну, живо представьте передо мной вашего главного киргизина Ирека! – громко крикнул он, привставая в стременах и глядя сверху вниз на замерших кайсаков.

Хмуря лоб, он осмотрел их каменные лица и понял, что разговор со степняками не состоится, но…

Вперёд вышел Садык и заговорил:

– Мои люди на русском языке говорить не могут. Если есть вопросы, то задавай их мне.

– Я уже задал вопрос, и ты его слышал! – гарцуя на жеребце, повысил голос Матвей. – Мне нужен Ирек, я хочу его видеть.

Между тем подъехавшие казаки спешились и молча наблюдали за разговором Чернобровина и Садыка.

– Хочешь видеть Ирека? – сузил и без того узкие глаза кайсак. – Я бы тоже хотел бы его увидеть. Но его среди нас нет. Когда мы уезжали, его на становище уже не было.

Матвей обернулся и, обращаясь к казакам, крикнул:

– Эй, браты, этот киргизин утверждает, что Ирека нет в их чёртовом «таборе»! А я вот ему не верю! Давайте осмотрим их пожитки и узнаем, брешет этот кайсак или правду молвит.

– Всё обыскать! – распорядился атаман Алтунин. – Чужого не присваивать. Только Ирека и Тамару всем искать!

Казаки перевернули все повозки кайсаков, переворошили и прощупали до последней нитки всё их имущество, но… они никого не нашли, о чём тут же доложили атаману.

Весь красный от душившего его гнева Матвей подошёл к стоявшему со смиренным видом Садыку и обеими руками схватил его за грудки.

– Говори, где Ирек и его пленница, собака! – крикнул он, вытаращив глаза. – Не скажешь, изрублю в капусту как тебя, так и всю твою шайку!

– Руби, если тебе легче от этого станет, – сказал Садык, ни мимикой, ни жестом не выражая своего страха. – Мы сопротивления не оказываем и на всё воля ваша.

Матвей схватился за рукоятку шашки, но не успел её выхватить из ножен, как подошедший атаман положил ему на плечо руку.

– Не надо, не горячись, Матюха, – сказал он. – Кайсак верно сказал, они не сопротивляются и никаких преград нам не чинят.

– Но-о-о… они знают, где Ирек и моя сестра! – вскричал Матвей, убирая руку от рукоятки шашки. – Надо заставить киргизов сказать, где их искать, иначе…

– Они ничего не скажут, – вздохнул атаман, отводя его в сторону. – Но и рубить их не за что. Они же не виноваты, что Ирек сотворил.

– Да, не виноваты, пусть так! – горячился Матвей. – Но если мы их сейчас отпустим и они уйдут в степь…

– Ни убивать, ни задерживать мы их не могём, – снова вздохнул атаман. – Ехать искать где-то в бескрайней степи Ирека и твою сестру мы не могём тоже, абы ни сном ни духом не ведаем, где они. Хочешь не хочешь, Матюха, а сейчас мы все в обрат вертаем, больше нам здесь делать нечего.

– А ежели я не поеду? – заупрямился Матвей. – Ежели я…

– Не поедешь сам, велю связать и везти тебя в телеге, – не дослушав его доводов, строго предупредил атаман. – Думай про меня как хочешь, но на верную погибель я тебя здесь не оставлю. Не забудь, Матюха, что ты казак, а я – власть над тобой. Будешь своевольничать, сам ведаешь об том, какое тебя ждёт за это наказание.

* * *

В отвратительном настроении Пантелей Исаевич Чернобровин вышел из юрты бия Саида, сел на бревно и глубоко задумался. К нему подошёл атаман алабайтальских казаков Халитов и поинтересовался:

– Дозволь присесть рядышком, Пантелей Исаевич?

– Чего спрашиваешь, присаживайся, – вздохнул Чернобровин. – Бревно вон большое, не только нам двоим, а ещё многим места хватит.

Подъесаул присел рядом, достал из кармана трубку, кисет с табаком и закурил.

– Не поделишься тем, что из юрты от бия вынес, Пантелей Исаевич? – поинтересовался он. – Что-то вид у тебя кислый, уж не повздорил ли с киргизом?

– А что с ним ссоры разводить, не в том положении он, – поморщился Чернобровин. – В неравном, в незавидном…

– Но-о-о… вы о чем-то говорили? – полюбопытствовал атаман.

Старый казак пожал плечами.

– Много о чём талдычили, – сказал он. – Молодость вспомнили, да вот толку-то… Саид признал, что его сын Ирек дочку мою украл. А вот где его искать… Сбрехнул или нет, но стал уверять меня, будто не знает.

– Знает он всё, а сына покрывает, – хмыкнул атаман. – Киргизы никогда правды не говорят. Сдаётся мне, они и при разговорах друг с другом брешут, будто псы на привязи.

– Не ведаю, правду он говорил или брехал, как сивый мерин, но он поведал, будто сын его, Ирек, украл мою дочку без его дозволения. А ещё он сказал, что когда тот власть над родом своим получит, то все мы покоя лишимся.

– Если он власть получит и к нам соваться вздумает, мы его живо к ногтю прижмём и как гниду раздавим, – осклабился атаман Халитов. – Мы немало эдаких татей повидали. И все сейчас или хвосты поджали, или в могилах гниют.

Несколько минут они сидели молча. Докурив, атаман выбил пепел из трубки, вычистил её травинкой и, повернув голову, поинтересовался:

– Там ваш обоз на пароме только что переправили. Женщина-киргизка, которая в обозе приехала, слёзно просится с бием повидаться. Как мыслишь, дозволить, Пантелей Исаевич?

– Дело твоё, – пожимая плечами, ответил Чернобровин. – Здесь ты атаман, а не я.

– Да мне, в общем-то, наплевать на неё, – потянулся, хрустя суставами, атаман. – Хочет повидать, так и ладно. Только вот подумал я ненароком, а не собирается ли она что-то поведать бию, что могёт навредить вашим поискам?

– Может быть, и собирается, мне почём знать, – покосился на него Пантелей Исаевич. – У меня о другом башка трещит, а не о том, чего кайсачка хотит.

Только он замолчал, к атаману подбежал молодой казак, стоявший на посту у юрты.

– Атаман, там старшина кайсацкий до ветру в лесок просится, – сказал он. – Как быть, отпустить его или… пущай в юрте своей в уголок сходит.

– До ветру захотел бабай старый, – ухмыльнулся подъесаул и… от какой-то мысли, внезапно пришедшей в голову, вскочил с бревна.

Он посмотрел в сторону готовящихся к обеду казаков и позвал одного из них:

– Эй, Мусин, а ну, подь сюды?

Тот подбежал и вытянулся в струну:

– Чего звал, батька?

– Ты же по-киргизски дюже сведущ, Анвар? – спросил атаман, с прищуром глядя на него.

– Есть такое, могу балакать по-киргизски не хуже любого кайсака, – ответил казак.

– А что они промеж себя балакают, понять смогёшь? – заинтересовался атаман.

Казак пожал плечами.

– Мыслю, что смогу, – сказал он. – Я же…

– Всё, не надо мне обсказывать, где киргизскому собачьему языку обучился, знаю я, где… – атаман выразительно глянул на казака, стерегущего бия в юрте. – Сейчас Муса Саида до ветру в кусты сопроводит, а ты нырнёшь ужом в юрту и заныкайся где-нибудь внутри. Как бий воротится, я велю привести к нему в юрту пленённую жёлтинскими казаками кайсачку. Об чём они толковать будут промеж себя, ты внимательно послухай, запомни, а опосля мне передашь.

* * *

Вошедшая в юрту кайсачка сразу же поспешила к сидевшему на нарах бию, упала перед ним на колени и, обхватив ноги старика руками, стала целовать его сапоги.

– Всё, всё, успокойся, Нуйруз, – провёл по её голове ладонью Саид. – Знаю, знаю, что ты ни в чём не виновата. Это мой беспутный сын Ирек заставил тебя сделать то, что ты сделала.

– Да, так и было, Саид, – неожиданно заговорила с ним женщина на уйгурском языке. – Я видела, что пока тебя не было в юрте, сюда вошёл казак. И не заметила, чтобы он выходил.

– Хорошо, давай говорить по-уйгурски, – ответил ей бий. – А казак, если послан подслушивать, значит, затаился под нарами. Но мы его искать не станем, он всё равно не поймёт, о чём мы говорим.

– Саид, прости меня за всё, что я сделала, – сказала Нуйруз. – Ирек сказал, что убьёт моего сына, если я не сделаю того, что он велит. И ещё он запретил мне рассказать о своём замысле тебе, и я под страхом смерти подчинилась его воле. А теперь казаки здесь, а я…

Женщина, горько плача, закрыла лицо ладонями.

– За своего сына не беспокойся, – стал утешать её бий. – Я отправил его с надёжным человеком в татарскую Шишму. Его там никто не найдёт. А тебе я передам вот что…

Откуда-то из недр халата бий достал свиток и протянул его женщине.

– В нём свёрнуто три письма, – сказал он, передавая рулон из тончайшего шёлка Нуйруз. – Одно письмо тебе, потом прочтёшь. Второе тому, к кому я отправил в Шишму твоего сына, а третье – султану Хивы Мухаммаду Рахиму.

Перестав проливать слёзы, женщина взяла письма, быстро спрятала их в складках одежды и с недоумением посмотрела на бия.

– Что-то я не понимаю тебя, Саид? – прошептала она. – Ты как будто прощаешься со мной?

– Да, прощаюсь, но это я так, на всякий случай, – вздохнул бий. – Казаки, ушедшие в погоню, не найдут в обозе девушку. Ирек уже надёжно спрятал её. Скоро они вернутся, и кто знает, что они со мной сделают.

– А со мной? – всхлипнула женщина. – Они знают, что это я заманила девушек в юрту, опоила их сонными травами, после чего Ирек и Касымхан похитили их.

– Нет, казаки не такие шайтаны, как мы про них думаем, – ухмыльнулся бий. – Они способны на многое. Бесстрашны в бою, беспощадны к врагам, но не трогают никого, если их не трогают. И тебя они оставят в живых как женщину, а ты…

* * *

Жёлтинские казаки вернулись на поляну, бывшую становищем кайсаков, ближе к вечеру. По их понурым лицам без труда можно было догадаться, что погоня за обозом кайсаков не увенчалась успехом.

Пантелей Исаевич встретил сына стоя и…

– Вы не нашли Тамару, так ведь? – спросил он, будучи готовым заранее услышать отрицательный ответ.

– Мы нагнали обоз, отец, но ее там не было, – сказал Матвей, сходя с коня и уводя глаза в сторону. – Этого проклятого киргизина Ирека в обозе тоже не было. Он всё предвидел, предугадал и ушёл с Тамарой другим, не известным нам путём.

– Эдак я и думал, – вздохнул и взялся руками за голову несчастный отец. – Именно сейчас мы вернуть Тамару не смогём.

– А я полагаю, что мы её больше никогда не увидим, – тяжело вздохнул Матвей. – Мы даже не знаем, где её искать, и, чую, никогда не узнаем.

– Увидим не увидим, бабка надвое сказала, – возмутился старый казак. – Да, Ирек сбежал и увёз с собой нашу Тамару. Но у нас в руках его отец, бий Саид! Сейчас мы заберём его с собой, и… мы его обменяем на нашу Тамару.

Матвей недоверчиво посмотрел на отца.

– Ты считаешь, что Ирек пойдёт на этот обмен? – спросил он.

– Пойдёт, – кивнул Пантелей Исаевич уверенно. – Устои у них такие. Даже ежели Ирек не хочет выручать отца и расставаться с Тамарой, он всё одно будет вынужден пойти на обмен.

– Тогда что, забираем бия и уходим? – воспрял духом Матвей.

– Больше ничего не остаётся, – вздохнул отец. – Какими бы ни были киргизы подлыми негодяями, но родители для них – это всё. А нам больше не на что надеяться, сынок. Будем уповать, что всё у нас сладится и мы вернём Тамару, обязательно вернём.

Подошёл атаман жёлтинских казаков Алтунин и посмотрел на старика.

– Ну, что делать прикажете, Чернобровины? – спросил он.

– А что делать, в обрат домой вертаем, – ответил Пантелей Исаевич. – Всё, что могли, мы сделали.

– Домой так домой, – пожал плечами атаман. – А пленных что, отпускаем?

– А что с них взять, они люди подневольные, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Пущай себе живут, раз ни в чём не виноваты.

– Тогда что, едем? – недоверчиво глянул на него атаман.

– Да, возвращаемся, – кивнул утвердительно старик Чернобровин. – Только вот бия Саида «погостить» к себе возьмём. Он хоть и не виноват, но это с его слов. Всей подноготной мы не знаем. К тому же Ирек сын его… Думаю, этот негодяй сам привезёт нашу Тамару менять на своего отца.

– Ты что, и правда веришь, что такое может быть? – округлил глаза атаман. – А ведь ты хорошо придумал, Пантелей Исаевич! А что, всё может получиться зараз. Так что, бия забираем, а пленных отпускаем?

– Мы уже всё порешили, атаман, – вздохнул старик. – Дальше сам решай и сам командуй.

* * *

Поддерживаемый Нуйруз, бий Саид вышел из своей юрты и остановился у входа.

– Прошу в повозку, Саид! – крикнул атаман алабайтальцев Халитов. – Жёлтинские казаки оказывают тебе «великую честь» и собираются отвезти тебя к себе, «в гости».

– Да, я понимаю, – ухмыльнулся бий. – Меня решили взять в заложники. Только толку в этом не будет, уважаемые казаки. Мой бесшабашный сын не вернёт вам девушку. Он не уважает ни меня, ни вас и вообще никого.

– Мы забираем тебя только «погостить» у нас, а не в качестве заложника, – выкрикнул жёлтинский атаман. – А про твоего сына разговор не ведётся.

– Даже если и не ведётся, я всё одно понимаю, что вы забираете меня не просто так, – вздохнул бий. – Только хочу сказать, что зря вы всё это затеяли. Я никогда не буду заложником, и для меня как старшины рода унизительно быть чьим-то пленником. К тому же я стар и очень болен.

– У тебя нет выбора, Саид, – сказал Пантелей Исаевич, выходя из толпы казаков. – Даю обещание, что ты будешь жить в моей избе, не зная никаких унижений. Да, мы враги, но я уважаю врагов, которые…

– Не надо, не говори, каких врагов ты уважаешь, – осклабился Саид. – Я давно тебя знаю, и мы об этом только что говорили в юрте. Я бы мог уехать, чтобы спасти свою жизнь, вы все знаете. Но я люблю эту поляну, где мы сейчас находимся, и… я хочу умереть здесь и быть похороненным тоже здесь.

– Эй, Саид, но убивать тебя никто не собирается! – крикнул атаман алабайтальцев, уже сидя верхом на лошади.

– Вы убивать меня не собираетесь, а я идти к вам в полон не собираюсь, – ответил кайсацкий бий. – Мой непутёвый сын, ослушавшись меня, причинил вам горе. А я… а я…

Он поднял вверх правую руку, сделал резкое движение слева направо и, закатив глаза, с перерезанным острым лезвием горлом, осел на землю.

Нуйруз дико завизжала, упала на колени перед мёртвым телом своего хозяина и обхватила его руками. Самоубийство старшины кайсаков было для всех присутствующих настолько неожиданным, что казаки застыли с широко раскрытыми глазами и открытыми ртами.

– Отец, что сейчас было? – округлив глаза, посмотрел на закрывшего глаза Пантелея Исаевича Матвей.

– Не знаю, как ты, но я мыслю, что Саид поступил как настоящий храбрый воин, – ответил отец. – Но нам от этого ни холодно, ни жарко, сынок. Смерть бия лишила нас последней возможности увидеть когда-нибудь нашу Тамару.

Он с помощью Матвея с трудом взобрался на коня, подстегнул его плёткой и поскакал к переправе.

9

Известие о смерти отца застало Ирека врасплох. Он сначала растерялся, услышав страшную весть, и впал в уныние. Но, хорошо всё обдумав, он быстро взял себя в руки.

– Как это случилось? – спросил он, грозно глянув на сообщившего ему страшную новость двоюродного брата Садыка.

Тот, боясь смотреть ему в глаза, пожал плечами:

– Не знаю, как и почему, но… как сообщил один из воинов, оставшихся с бием во время переправы через реку казаков, уважаемый Саид сам перерезал себе горло.

– А почему он так поступил? – выхватив из-за пояса камчу, вскричал в ярости Ирек. – При мне отец никогда не заводил разговор о смерти, и вдруг… А ну, приведи мне того посланца, Садык. Я хочу посмотреть на него и задать кое-какие вопросы.

Посланца бия быстро привели и поставили перед ним. Прежде чем задать ему первый вопрос, Ирек сначала отхлестал его камчой, а затем, выпустив пар, поинтересовался:

– Говори всё, что знаешь, и не пытайся юлить. Я очень хочу знать всё, что случилось там, на поляне, во время моего отсутствия.

Кайсак, не смея поднять взгляд, рассказал всё, чему явился свидетелем, и когда закончил, весь ссутулился, опустив плечи, ожидая уже более жестокой порки камчой. Но Ирек поступил иначе.

– О чём говорил старик-казак в юрте с моим отцом, ты знаешь? – спросил он.

– Нет, я ничего не слышал, – ответил кайсак. – В то время, по велению вашего отца я прятался в степи и, что происходило на поляне, наблюдал издалека.

– С моим отцом, до его смерти, ещё разговаривала Нуйруз, я правильно тебя понял? – грозно свёл к переносице брови, задавая вопрос, Ирек.

– Да, так и было, – поклонившись, ответил кайсак. – Я не знаю, как и почему казаки впустили её в юрту вашего отца, но они её впустили. Нуйруз долго находилась в юрте, но о чём они разговаривали, я тоже не слышал. А потом бий вышел. Казаки собрались возвращаться обратно, на свою сторону за Урал. Бия они хотели забрать с собой, но… ваш отец, не желая ехать с ними, сам перерезал себе горло.

– Понятно, это казаки довели отца до самоубийства, – свирепо вращая глазами, сделал вывод Ирек. – Это они, проклятые, виноваты в его смерти! А я… я должен отомстить им за смерть отца, и… я займусь этим сразу после похорон.

– Да, но это опасно, брат! – раболепным взглядом посмотрел на него Садык. – Они тебя схватят или убьют сразу, как только увидят.

– А пусть попробуют! – гордо вскинул голову наследник бия. – Я должен участвовать в погребении отца, а там… – он исподлобья осмотрел двоюродного брата: – Пусть одна повозка с моей пленницей продолжает следовать туда, куда мною велено. А мы все возвращаемся. Надо гонцов разослать по аулам и становищам сегодня, прямо сейчас.

* * *

Переправившись на правый берег Урала, казаки не спешили прощаться и разъезжаться по домам. Показное самоубийство кайсацкого бия Саида воздействовало на них удручающе.

– Извиняйте, браты, всё, что могли, мы сделали! – обратился к жёлтинским казакам атаман алабайтальцев. – Уж не взыщите, ежели что не так.

– Вы, да и все мы сделали всё, что могли, – поддержал его Алтунин. – Проморгали девку, и чую, в обрат её уже не вернуть. Давайте отобедаем все сообща и распрощаемся. Сделать что-то ещё…

Не находя слов, он посмотрел на стоявших с хмурыми лицами Чернобровиных и развёл руками.

Пантелей Исаевич увёл глаза в сторону и сокрушённо вздохнул.

– А я вот не согласный, – сказал он негромко, но все его услышали. – У меня дочь кайсаки умыкнули, любимую, младшенькую. И как теперь мне быть, кто скажет? Как жить дальше с тяжким грузом утраты, не зная, жива ли моя доченька или покойная? Кто знает, как этот аспид Ирек с ней поступит, кады прознает про смерть отца? Вобьёт себе в башку басурманскую, что это мы с бием в отместку за Тамару расправились, и тогда…

Голос его дрогнул. Пантелей Исаевич замолчал, смахнул рукавом с глаз слёзы и шмыгнул носом.

– Ладно, папа, – вздохнул Матвей, приобняв убитого горем отца за плечи. – Ты же сам понимаешь, что казаки откликнулись на нашу беду и подсобили участием в преследовании похитителей. Они сделали всё, что могли, и не вини их ни в чём. Видать, эдак Хосподу было угодно, что он дал нам испытание эдакое.

Сначала пищу вкушали молча. Казаки были подавлены неудачей и своим бессилием что-то исправить. Ну а когда выпили самогона, языки начали развязываться. Жёлтинцы и алабайтальцы принялись бурно обсуждать все свои действия и выискивать причины постигшей их неудачи.

Матвей посмотрел на сидевшего в стороне и беседующего с атаманами отца, вздохнул, покачал головой и передал стакан с самогоном сидевшему рядом казаку Григорию Рытову.

– Выпей, – сказал он. – Моё нутро чегой-то первача не воспринимает.

– Оно понятно чего, – вздохнул тот, беря стакан и выливая в себя его содержимое. – Чего дальше делать кумекаешь, Матюха? Ежели понадоблюсь, дык обращайся. Сам знаешь, я тебе завсегда подсоблю.

– Делать чего-то надо, но в башку не идёт, что именно, – задумался Матвей.

– Ты не знаешь, у меня спроси, – сказал сидевший напротив Сабиржан. – А я мыслю, что Ирека захватить надо. Вот тогда мы и сестру твою возвернём.

Вытаращив глаза, Матвей уставился на друга.

– И-и-и… ты знаешь, как это сделать? – спросил он.

– Знаю, – кивнул утвердительно Сабиржан. – Когда наши казаки поскачут обратно, нам с тобой надо будет остаться и вернуться на ту сторону.

– И-и-и… что нам это даст? – ещё больше заинтересовался Матвей.

– Бий Саид умер, и его будут хоронить сегодня, до заката, а может быть, завтра во время восхода, – стал развивать свою мысль Сабиржан. – Я уверен, что Иреку уже доложили о смерти отца и он обязательно приедет.

– А почему он приедет сюда хоронить отца, а не увезёт тело подальше отсюда? – задал вполне уместный вопрос Матвей, и Сабиржан пожал плечами, не зная, что на него ответить.

* * *

Плотно перекусив, жёлтинские казаки стали собираться в обратный путь. Не зная, как быть, ехать вместе со всеми или принять предложение Сабиржана и остаться на похороны, Матвей с задумчивым видом прошёлся по поляне и вдруг…

– Казак, подойди, – услышал он донёсшийся из-за кустов голос пленённой кайсачки. – Я хочу тебе что-то сказать.

Матвей подошёл к кустам, за которыми затаилась Нуйруз, и, покрутив туда-сюда головой, остановился.

– Слушай, казак, – заговорила женщина, не выходя из своего укрытия. – Я видела, как ты разговаривал с другими, и по твоему лицу поняла, что ты собираешься тайно вернуться за реку.

– Ну… допустим, – буркнул недовольно Матвей.

– А ты не боишься умереть? – заговорила Нуйруз проникновенным, вкрадчивым голосом.

– Нет, не боюсь, – уставился он на кусты, пытаясь разглядеть в них укрывшуюся собеседницу.

– Не боишься, а зря, – снова заговорила женщина. – Уже скоро, на поляне, соберутся очень много людей, приехавших проститься с бием. И если ты попадёшься им на глаза, то тебя растерзают.

– Это ты считаешь, а я полагаю иначе, – поморщился Матвей. – Я затаюсь в укрытии и застрелю Ирека, как только его увижу.

– Тогда погибнешь сам и никогда больше не увидишь свою сестру, – вздохнула сочувственно кайсачка. – А ты подумай-ка о родителях. Они ведь совсем одни останутся, ещё и тебя лишившись.

Её слова резанули Матвею слух, и он поморщился.

– Эй, а почему это вдруг ты обращаешься ко мне с какими-то советами? – посмотрел он недоверчиво на кусты. – С твоей помощью украли мою сестру, а сейчас… Почему я должен верить, что ты желаешь мне добра, и следовать твоим советам?

– Послушай и поверь, я не враг тебе, – ответила женщина. – Заманить твою сестру в юрту меня заставили. А вторая девушка, которая с ней была, сама зашла.

– Выходит, что мою сестру похитили намеренно, заранее подготовившись, – сжав кулаки, высказался сквозь зубы Матвей.

– Уже пора было об этом догадаться, – подтвердила Нуйруз. – Ирек давно воспылал страстью, как только увидел девушку и потерял покой.

– А у него что, жены нет? – сам не зная почему, поинтересовался Матвей.

– Есть у него жена, да намного его старше, – не замедлила с ответом женщина. – Ирек по существующему обычаю был обязан жениться на ней после того, как её муж, старший брат Ирека, погиб.

– Понятно, мою сестру он похитил, чтобы сделать своей наложницей, – скривился от неутолимой ярости Матвей.

– В наших становищах такое не возбраняется, – вздохнула где-то в кустах кайсачка. – Я тоже была когда-то похищена и увезена в степь. И теперь я…

– Слушай, говори, чего тебе от меня надо, и прощай, – сказал Матвей, покосившись в сторону прощавшихся друг с другом жёлтинских и алабайтальских казаков.

– Мне вскоре понадобится твоя помощь, но не сейчас, а позже, – озадачила его своим ответом Нуйруз. – Взамен я помогу бежать твоей сестре. Скорую вашу встречу не обещаю, но… я всё сделаю, чтобы она вернулась домой.

– И… как мне отнестись к твоему обещанию? – засомневался Матвей. – Как к очередному надувательству?

– Нет, как я обещала, так и поступлю, – заверила его женщина. – Кроме как на тебя, я положиться ни на кого не могу. Да и ты будь осторожен, казак. В вашем посёлке есть человек, с помощью которого Ирек организовал похищение твоей сестры. Кто он, я не знаю, но без его участия ничего бы не получилось.

* * *

Перед возвращением в Жёлтый перед казаками встал вопрос, как быть с пленными кайсаками.

– Даже не знаю, что с ними делать? – задумался атаман Алтунин. – С одной стороны, вроде как и спрос чинить с них не за что. В похищении девушек участия не принимали, не бедокурили, а с другой… что с них взять-то? Под арестом содержать – морока одна. Кормить, поить надо, а толку-то с того?

– Да-а-а, обменивать их на кого-то киргизы не станут и дочку мою не вернут, – согласился с ним Пантелей Исаевич. – Да пущай себе уходят. Мы же не вурдалаки какие, чтобы даже вражин зазря губить и кровушку ихнюю лакать.

Все подумали, покумекали и порешили степняков отпустить и по домам разъезжаться.

Пантелей Исаевич кряхтя взобрался в седло и обвёл всех пасмурным взглядом.

– Ну что, поскакали в обрат, жёлтинцы, – сказал он. – Видит Бог, что вины вашей в том нет, что всё зазря прошло. Значит, Господу эдак угодно было.

– Да, всё в руках Господа, – тут же согласился с ним атаман Алтунин. – А сейчас все по коням, браты! По приезде в Жёлтый я обо всём доложу войсковому атаману!

Все казаки, как жёлтинские, так и алабайтальские, вскочили в сёдла, и лишь Сабиржан Бакиев и Матвей Чернобровин остались стоять на земле, держа своих коней за уздечки.

– Эй, а вы чего? – округлил глаза атаман. – Приказа ждёте особливого?

– Да нет, я в Алабайтале задержаться на денёк-другой, мыслю, – сказал Сабиржан. – Все знаете, что здесь сестра моя раненая. Хочу возле неё побыть, а уж потом домой вертаться.

– Понятно, у Сабира сестра здесь страдалица, а ты? – свёл к переносице брови атаман, строго глядя на Матвея. – Уж не на другой ли берег сунуть нос мылишься без права на то и подмоги?

– Теперь уж мне там делать нечего, – глубоко вздохнул и пожал плечами Матвей. – Что смогли, то сделали, а что недоделали, теперь уж и не завершить. Я вот решил Сабира одного не оставлять. Мало ли чего. Погостим маленько в Алабайтале, опосля зараз оба и воротимся.

– Ты взаправду эдак решил? – не поверил в искренность ответа сына отец. – А может, ещё есть какая причина тебе оставаться в Алабайтале?

– Да, есть, – кивнул Матвей. – Не хочу лицезреть, как матушка сокрушаться будет после того, когда ты ей всё обскажешь как есть.

– Что ж, будь по-твоему, – не стал возражать Пантелей Исаевич. – Ты казак взрослый, и у тебя своя башка на плечах. Только учти и не забудь, ты единственная опора нашей старости, сынок. Не бедокурь здесь, Матвей, и домой живым вертайся. Не доставляй нам с матушкой ещё большего горя, чем уже есть.

10

Когда умирал важный киргиз, извещались вся его родня и друзья, чтобы они могли приехать поклониться праху. Если родственники находились далеко, ждали их прибытия и хоронили покойника позже.

Выждав два дня, Сабиржан Бакиев и Матвей Чернобровин ночью переправились через Урал и залегли в нанесённый разливом валежник, тщательно в нём замаскировавшись.

Казаки с интересом наблюдали, как съезжавшихся на траурную церемонию гостей с воплями встречали кайсаки. Они принимали у приезжающих лошадей, и те… Женщины входили в юрту, где лежал покойный бий Саид, а мужчины шли в другую юрту, где их принимали и угощали чаем.

– Сабир, – обратился шёпотом к лежавшему рядом другу Матвей. – А почему в юрту входят только женщины?

Сабиржан, достаточно хорошо знавший обряды похорон мусульман, шёпотом ответил:

– В юрту, где лежит тело, вхожи только женщины. Бывает, допускаются и мужчины, но только носильщики и те, кто будет обмывать тело.

Вскоре мужчины, испив чая, выстроились в полусогнутых позах за юртой, где лежало тело, и принялись выкрикивать какие-то непонятные фразы.

– А сейчас они чего вытворяют? – покосился на Сабиржана Матвей.

– Они произносят молитву «Аллах акбар, рахмет кылсын», – ответил тот.

– Много их съехалось, очень много, – прошептал задумчиво Матвей. – Если мы попытаемся сейчас захватить Ирека, то… наша попытка никак не окажется незамеченной.

– Если приехали все, кого пригласили, то похороны состоятся сегодня, – тихо сказал Сабиржан. – Но я думаю, что ещё не все собрались. Бий Саид был очень богатым и знатным человеком среди киргизов. О его смерти оповестили всех вокруг на расстоянии кундук жер (дня пути). Из каждого оповещённого аула или становища приедут по три человека: мулла, аулагасы, аксакал. А с ними кто-то ещё. Они привезут с собой подарки и раздадут их.

– А отпевать бия когда будут? – не удержался от интригующего его вопроса Матвей. – Перед похоронами или как?

– Этого точно сказать не могу, – после короткого раздумья стал отвечать Сабиржан. – Чтецов Корана будет много, и каждый будет читать часть, а их всего тридцать. Приехавшие на аш молитвы будут читать под открытым небом, а может быть, и в юрте умершего. Всё будет зависеть от того, какое примут решение.

Ближе к вечеру тело покойного бия вынесли из юрты головой вперёд. Его лицо было покрыто белым платком, нижняя челюсть подвязана. Облачённое в три савана (кепин) тело вынесли на носилках, сделанных из трёх палок. При выносе мулла совершил молитву (жаназа).

– Послушай, Сабир, а чего с похоронами так затянули? – косясь на друга, поинтересовался шёпотом Матвей. – Я не раз видел, как хоронят мусульман у нас в посёлке. Умершего ночью или утром хоронят в наступивший день, умершего вечером хоронят утром и не ждут приезда дальних родственников.

– Да, кайсаки мусульмане, – зашептал в ответ Сабиржан, – но они хоронят своих покойников, особливо знатных, как только все близкие соберутся на обряд погребения. Таков у них обычай. И сегодня, как мне думается, съехались все.

Увидев кого-то, он, стараясь действовать как можно тише, взвёл курок бердана.

Матвей чуть привстал и, проследив за взглядом Сабиржана, увидел того, ради кого переправился на кайсацкий берег реки.

– Стой, не стреляй, – прошептал он, хватаясь за ствол бердана Бакиева. – Мы не уйдём отсюда живыми, если ты нажмёшь на курок!

– Ничего, до берега добежать успеем, – тяжело дыша, огрызнулся Сабиржан. – Мы для чего сюда пришли, вспомни?!

– Для того чтобы найти Ирека и похитить его, – вспомнил Матвей. – Но сейчас возможности похитить этого киргиза у нас нет. Так что лучше, когда бия унесут хоронить, мы тихо вернёмся на наш берег.

– Нет, я не хочу возвращаться просто так, не отомстив, – заартачился Сабиржан. – Если нет возможности Ирека похитить, то пока ещё есть возможность его убить. И не пытайся меня остановить, Матюха! Я…

Позади, за их спинами, в лесных зарослях, хрустнула под чьей-то ногой сухая ветка. Казаки в одно мгновение замолчали и, готовясь к самому худшему, резко обернулись.

* * *

Увидев троих киргизов с луками в руках, Матвей и Сабиржан на мгновение растерялись. Но состояние растерянности тут же сменил так называемый момент истины, который подстегнул их к незамедлительным действиям. Так как больше ничего не оставалось, они одновременно вскинули берданы и выстрелили.

Сабиржан промазал, а Матвей уложил на месте одного из троих кайсаков. Один из них тоже выстрелил, но выпущенная наспех стрела просвистела у левого уха казака, не причинив ему вреда. Тогда Матвей выстрелил второй раз и убил его наповал. Третий киргиз, оставшись один, тут же ретировался.

– Всё, бежим к реке! – выкрикнул Сабиржан, выбираясь из укрытия. – Сейчас здесь будет целая свора кайсаков, и от них мы не отобьёмся.

Матвей и без него понял, что они оказались в скверной ситуации. Пробежать по лесу до реки надо было метров сто, и он собрался сделать это быстро, но…

Ему пришлось задержаться и зарубить ещё двух кайсаков, вдруг возникших на пути.

Но на этом ничего не закончилось. Из-за деревьев выехало ещё несколько всадников с арканами в руках. Мгновенно сообразив, что ему сейчас не избежать пленения, Матвей метнулся в сторону и избежал роковой петли. Точным выстрелом навскидку он выбил из седла ещё одного кайсака и, воспользовавшись замешательством остальных, что было сил побежал к реке. Когда до воды оставалось не больше десятка метров, казак был вынужден снова остановиться, увидев кайсака, тащившего за собой на аркане Сабиржана Бакиева.

«Сам погибай, но брата выручай!» – мелькнула в голове казачья заповедь. Матвей не раздумывая выхватил нож, метнул его в кайсака, и тот выпал из седла с пробитым острым лезвием горлом.

Откуда-то сзади просвистел летящий аркан, но казаку и на этот раз удалось увернуться от петли. Он схватил попавшуюся на глаза толстую палку, замахнулся и швырнул её в всадника. Кайсак удержался в седле, но предпочёл развернуть коня и скрыться в лесу за спасительными стволами деревьев.

На мгновение наступило затишье. Готовый ко всему Матвей с шашкой в руке осмотрелся. Сабиржана он не увидел и с облегчением подумал, что другу удалось добежать до реки и, возможно, переплыть на другой берег. А вот мысли о том, как быть самому, пробудили в его душе сначала беспокойство, а затем тревогу.

Не было сомнений, что кайсаки не отказались от попыток захватить его и оставаться на их стороне становилось крайне небезопасно. Но куда бежать? Киргизы всюду, и пробраться к реке незаметно невозможно, но… оставаться на месте было ещё опаснее, и тогда Матвей решился на отчаянный рывок.

Он бежал к речному берегу, не думая ни о чём, кроме как оказаться в воде и плыть к противоположному берегу. И вдруг… перерезав ему путь, с арканами выехали десяток всадников. Больше о спасении нечего было и думать. И тогда осознав, что он погиб, Матвей решил дорого продать свою жизнь. Он остановился, вытянул вперёд руку с шашкой, но в этот момент, откуда-то сбоку, аркан со свистом упал ему на шею и петля мгновенно затянулась.

Как свора изголодавшихся зверей, кайсаки набросились на него, избили и связанного по рукам и ногам доставили в становище.

* * *

Ирек не стал разговаривать с пленником после поимки. Сначала он на закате дня похоронил отца, а затем, уже поздно ночью, выбрал время для встречи с Матвеем. Войдя в юрту, он переступил через лежавшего на земле, связанного по рукам и ногам казака, уселся на нары и, ухмыльнувшись, сказал:

– Вот ты какой вблизи, Матвей Чернобровин. А я представлял тебя себе несколько иначе.

– А я таким тебя и представлял, каким вижу, – ухмыльнулся Матвей. – А в общем-то, все вы киргизы для меня как один, круглолицые, узкоглазые…

– Не пытайся меня оскорбить, казак, – осклабился Ирек. – Ты ещё не знаешь, что ждёт тебя впереди. А уже скоро ты об этом узнаешь. И мне тебя жаль, казак… Храбрость и гордость с тебя слетят так быстро, что и сам не заметишь.

В юрте зависла тягостная пауза. Кайсак с ухмылкой смотрел на связанного пленника, а Матвей с лютой ненавистью смотрел на него.

– Видишь, как в жизни бывает, – заговорил первым Ирек. – Ты думал, что охотишься на меня, а на деле… а на деле я приготовил для тебя ловушку, и ты попался в неё, как желторотый птенец.

– Это тебе повезло, что я попался, – огрызнулся Матвей. – А всё должно было иначе быть.

– Нет, иначе быть не могло, – покачал головой Ирек. – Всё получилось так, как я задумал, и вот ты здесь, хотя… хотя мог бы быть сейчас дома. Я не считал тебя врагом и не помышлял заполучить тебя, чтобы сделать рабом. Но ты сам упорно добивался того, чего добился, и вот теперь ты, как и твоя сестра, в моей власти. Она наложница, а ты бесправный раб, существование которого будет зависеть только от моего настроения.

– Что с моей сестрой? – выслушав его, задал вопрос Матвей. – Почему ты похитил именно её?

– Это долгая история, – хмыкнул с издёвкой Ирек. – И я не намерен обсуждать её с тобой, бесправным животным.

– Тогда лучше убей меня, собака, – прорычал Матвей озлобленно. – Запомни, кайсак, покуда я жив, ты не будешь чувствовать себя спокойно.

– Я тебе устрою такую жизнь, что ты будешь всегда испытывать потребность умереть, – вздохнул Ирек. – А за себя я не боюсь. Твоя ненависть не страшит меня, а только забавляет.

* * *

Насладившись своим превосходством над пленником, Ирек вышел из юрты. Какое-то мгновение спустя вошла женщина и склонилась над казаком. Матвей открыл глаза.

– Чего тебе? – спросил он, узнав кайсачку Нуйруз. – Тоже заглянула надо мной поиздеваться?

– Я пришла покормить тебя, хозяин велел, – ответила та, помогая ему сесть. – А на меня не сердись. Я предупреждала тебя, чтобы был осторожен, но ты не послушал.

– Развяжи меня, – попросил Матвей. – Не могу же я вкушать пищу со связанными руками.

– Нет, не могу, – ответила отказом женщина. – Если я развяжу тебя, то не доживу до утра.

– А почему вообще Ирек решил меня накормить? – спросил Матвей. – Я даже проголодаться не успел.

– Ирек никогда не объясняет своих прихотей, – вздохнула Нуйруз. – Но кто не исполняет их, тех сурово наказывает.

Она поднесла к губам казака чашу с густым бараньим бульоном, и он был вынужден его выпить. А варёное мясо, которое женщина поднесла к его губам, Матвей есть отказался.

– Всё, сыт я уже, – поморщился он. – На душе кошки скребут и кусок в рот не лезет.

– Это сейчас не лезет, а потом будешь вспоминать о нём, – сказала женщина и добавила: – Когда хозяин сделает тебя рабом, тогда велит кормить отбросами.

Выслушав её, Матвей пожал плечами.

– Что будет, то и будет, – вздохнул он. – Я не знаю своей судьбы, но полагаю, что она будет милостива ко мне. А то, что я в плену, так это ниспосланное мне испытание.

– Может быть, и так, – не стала возражать Нуйруз. – Раз ты здесь, по рукам и ногам связанный, значит, так должно быть. Ты вот здесь, а второго, с кем пришёл ты на наш берег, так и не нашли.

– У-у-ух, – вздохнул с облегчением Матвей. – А я, грешным делом, подумал, что погиб он.

– Нет, живой он, – усмехнулась женщина. – Я сама слышала, как Ирек с двоюродным братом Садыком о нём разговаривал. Садык сказал, что тот, с которым ты был, нырнул в реку и уплыл, а Ирек, выслушав его, как мне показалось, и не рассердился вовсе.

– А чего ему сердиться? – вздохнул Матвей. – Сдаётся мне, что это только я Иреку был нужен, а Сабиржан… Смогли бы его словить, то рядом бы сидел, а не смогли… И пенять не на кого из-за своей нерасторопности.

– Он ушёл, а тебе за двоих страдать предстоит, – покачала головой Нуйруз, собираясь выходить из юрты. – Это только сегодня Ирек такой добрый, а вот что дальше будет, тебе ещё узнать предстоит и на зубок поцведать.

Сказав, она приподняла полог и выскользнула из юрты. Проводив её хмурым взглядом, Матвей едва не закричал от отчаяния, осознав трагизм и глубину беды, в которой оказался.

11

Прошло лето, наступила осень и приближалась зима.

Проснувшись рано утром, Пантелей Исаевич Чернобровин лежал в кровати, переваривая в голове странный сон, который привиделся ему под утро. Снились дочь Тамара и сын Матвей. Что они делали, Пантелей Исаевич не помнил.

Мучительно заныло сердце. Мысли спутались, но образы детей никуда не делись. Стройная красавица Тамара, не в меру храбрый и удалой Матвей… Где они теперь? Живы ли сейчас или…

За печкой скрипнула половица, и послышался слабый дребезжащий голос супруги:

– Пантелеюшка?

– Чего тебе, Агриппина?! – выкрикнул Пантелей Исаевич, встрепенувшись.

«А чего же я интересуюсь?» – подумал он, зная, что жена повредилась умом от горя.

– Чего тебе, Агриппина?! – снова выкрикнул он, но уже тише. – Может, чего принести?

Не дождавшись ответа, он встал с кровати, зачерпнул в баке ковшик воды и поднёс его супруге.

– На-ка вот, испей, – сказал он. – Сейчас всё с тебя сойдёт и покой нахлынет.

– А Тамара не приходила? – сделав пару глотков, спросила супруга. – Там ведь коровушки, поди, не доены?..

– Доит их сейчас Тамара, лежи, – сказал Пантелей Исаевич. – Ты спи-отдыхай, а я коровушек в табун выгоню.

– Я сейчас подсоблю ей, – попыталась встать с кровати Агриппина Ивановна. – Я сейчас… Я…

– Всё, лежи, не вставай, мы с дочкой сами управимся, – удержал её Пантелей Исаевич. – А я тебе обскажу опосля, что у нас получится.

В избу вошла маленькая сухенькая Ракиля Ишмухаметова, приставленная атаманом подсоблять по хозяйству осиротевшим старикам Чернобровиным. Послушная, опрятная и очень расторопная. Любое дело спорилось в её ловких руках. Женщина вошла в избу с ведром, полным парного молока.

Пантелей Исаевич посмотрел на неё:

– Налей-ка кружечку, Рая.

Выпив молока, он почувствовал прилив бодрости, словно от живой воды.

– Животину в табун выгнала, Рая? – поинтересовался Пантелей Исаевич. Он всегда называл Ракилю этим именем, так как оно звучало проще и для него привычнее, а она охотно откликалась на него.

– Да, выгнала, – ответила женщина.

– Хворых нет?

– Как будто нет, – пожала плечами Ракиля.

– Ну-у-у… тогда занимайся с Агриппинушкой, а я покуда к атаману схожу, – вздохнул Пантелей Исаевич. – К обеду щец свари. Да капусты больше в чугунок клади, чтоб ложка стояла.

Отказавшись от завтрака, он вышел из избы и пошагал к атаманской поселковой администрации. По улице Чернобровин-старший двигался не спеша, заложив за спину руки и слегка нагнув в раздумье голову. Он старался прогнать теснившиеся в голове тёмные мысли и думал о том, что просить у атамана и от чего отказаться, если тот вдруг что-то предложит.

«Главное, просителем не казаться, – мысленно поучал он сам себя. – И держи себя ровно, Пантелей. Не забывай, что ты казак, а не нюня, и веди себя должным образом…»

* * *

Поселковый атаман Трофим Алтунин сидел за столом в горнице и смотрел застывшим взглядом в сторону окна. Уже два дня он не мог заставить себя взяться за работу, хотя дел накопилось немало. Все его мысли были направлены на налёт кайсаков, угнавших с пастбища стадо коров. Казаки хоть и организовали преследование, но запоздало. Мало того, степняки не просто угнали коров за реку Сакмару, но и переправили их на пароме, связав и разоружив паромщиков.

Вернувшись в посёлок, злые от постигшей их неудачи казаки собрали круг, который с самого начала превратился не в обсуждение, а в ругачку. Казаки, не соблюдая традиций и правил, спорили, вымещая душившую всех досаду, вызванную бессилием что-либо изменить.

«Да-а-а, обнаглели киргизы, мать иху, – уныло думал атаман, сидя за столом. – А всё началось в самый раз после похищения Тамары и Матвея Чернобровиных. Мы проявили тогда слабость, не доведя до конца того, что начали, и вот… киргизы возомнили, что всё им дозволено, и снова стали вершить набеги на наши, казачьи территории…»

Трофим Никодимович тряхнул головой и криво поморщился.

Хлопнула входная дверь, послышались неясные, приглушённые голоса, потом вошёл писарь.

– Атаман, там к тебе пришли, – сказал он. – Что сказать посетителю?

– Кто явился? – вскинул брови атаман.

– Старик Чернобровин, – ответил писарь.

– Пантелей Исаевич?

Атаман даже привстал из-за стола.

– Что ж, пущай заходит, – вздохнул он. – Негоже почтенного человека, не выслухав, выпроваживать за двери.

Когда Пантелей Исаевич вошёл, атаман отвалился к спинке стула, вздохнул и вяло улыбнулся.

– Можа, не ко времени я? – спросил старый казак, приближаясь к столу и протягивая руку. – Ведаю, что стряслось в посёлке, и… ежели не до меня тебе нынче, Никодимыч, то я, пожалуй, пойду…

– Бери стул и садись на него, – досадливо махнул рукой атаман. – Ежели с делом каким пожаловал, то давай говори, с каким.

Пантелей Исаевич уселся напротив Алтунина.

– Та-а-ак… та-а-ак, – протянул атаман, не спуская глаз с озабоченного лица Чернобровина. – Давненько мы с тобой так вот, с глазу на глаз, не калякали. Так с чем ты пришёл, Пантелей Исаевич, говори.

– С чем я пожаловал, ты и сам знаешь, – вздохнул старик. – Вот хочу послухать, что ты мне скажешь.

– Нет у меня покуда никаких сведений о детях твоих, извиняй, – развёл руками атаман. – Я уже много писем отправил в войсковую канцелярию, но ответов покуда нет.

– Сдаётся мне, и не будет никаких ответов, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – А не будет потому, что отвечать им нечего.

– Ну, хоть что-то они должны нам отписать, – поморщился атаман. – Хоть что-то, но они же делают.

– Ничего они не делают, – поморщился старик.

– А я уверен, что…

Атаман вдруг понял, что ни в чём не уверен, и, пожав плечами, замолчал.

– Вот-вот, помолчи лучше, – вздохнул Пантелей Исаевич. – А я пойду, пожалуй. Что-то нужда отпала обсуждать дело то, с каковым я к тебе явился.

– Раз пришёл, так давай обсудим, – оживился атаман. – Сначала скажи, как супруга твоя Агриппина Ивановна поживает?

– Поживает? – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Да никак она не поживает, токо небо коптит. От тоски по детям умом тронулась супружница моя, сам ведаешь. Не ест ничего, одну токо воду дует. Ежели бы не Рая…

Он вздохнул, шмыгнул носом и смахнул рукавом выкатившиеся из глаз две крупные слезинки.

– Да-а-а, понимаю я беду твою, Пантелей Исаевич, шибко понимаю и всей душой тебе сочувствую, – вздохнул атаман. – Вот не знаю, осерчаешь ты или нет, но я…

Он замолчал, как будто задумавшись над тем, сказать, что собирался, или воздержаться.

– Ну, говори, что собрался, – насторожился Пантелей Исаевич. – Чем-то порадовать или огорчить меня мыслил, Никодимыч?

Атаман пожал плечами.

– Порадую или огорчу, сам не ведаю, – сказал он. – А вот дочке твоей старшей я письмо отписал и отправил. В нём я всё сообщил, что стряслось с семьёй вашей.

Старик Чернобровин изменился в лице. Он тяжело перевёл дыхание, ладонь правой руки приложил к груди и стал медленно-медленно подниматься, упираясь левой рукой в край стола. Затем казак покачнулся из стороны в сторону и выпрямился во весь рост.

– А вот это ты зря сделал, Трофимка, – сказал он каким-то чужим голосом. – Я что, просил тебя об этом?

Он покачнулся, но устоял.

Атаман встревоженно вскочил, намереваясь прийти ему на помощь, но Пантелей Исаевич отстраняющим жестом остановил его.

– Для какого ляду ты это сделал, Трофим? – тяжело дыша, спросил он. – Она ведь, Маруська, как замуж вышла, уехала на Кавказ, все связи с нами напрочь оборвала. Уже больше десяти лет от неё ни слуху ни духу, а ты…

– А я посчитал незазорным вас примирить, вот и отписал писульку, – вздохнул атаман. – А там уж прав или не прав я был, жизнь покажет.

* * *

Молодой резвый жеребец бежал по едва просматриваемой дороге в бескрайней степи. Время близилось к вечеру.

Управлявший лошадью, сидевший на козлах крытой повозки юноша выглядел молодо, лет на семнадцать-восемнадцать, не больше. Но одетый в черкеску, в заломленной на затылок папахе, он, несмотря на возраст, казался бывалым, много чего повидавшим в жизни воином.

Вооружение молодого казака тоже было внушительным. К поясу пристёгнуты два кинжала: прямой – кама и кривой – бебут. Тут же, из-за пояса, торчала рукоятка ножа. Справа от юноши лежала изготовленная из кизиловых веток в форме рогача рогатка. Она в основном использовалась в разведке, когда нужно было по-тихому вывести из строя противника. Орудуя двумя рогатками, умелый казак мог противостоять вооружённому противнику, выбить у него оружие, оглушить и доставить в расположение языка. Рядом с рогаткой лежало ударно-дробящее оружие, так называемое гасило, или кистень. Из-за голенища сапога выглядывала ещё одна рукоятка «тайного» оружия, называемого засапожник. Это оружие «последнего боя», железный заостренный штырь до тридцати-сорока сантиметров. Находясь в безвыходном положении, например в рукопашной схватке, казак мог воспользоваться им и убить или тяжело ранить противника.

За спиной казака откинулась занавеска, и показалось лицо женщины. Её можно было бы назвать красивой, если бы не чёрная повязка, скрывающая глаза.

– Где мы, Борис? – поинтересовалась она, коснувшись легонько пальцами плеча управлявшего лошадью казака.

– Всё там же, в степи, – ответил, не оборачиваясь, юноша. – А ты что, заскучать уже успела, Маруся?

– На душе чего-то муторно, – вздохнула женщина. – Вот только что почуяла.

Юноша покрутил туда-сюда головой, привстал, посмотрел назад, затем вперёд и пожал плечами:

– Вокруг спокойно вроде как… Я никого не углядел.

– Если ты не углядел, это ещё не значит, что где-то рядом никого нет, – сказала обеспокоенно женщина. – Степняки хорошо умеют на степных просторах прятаться. Их не видно, а они здесь.

Юноша, натянув вожжи, остановил лошадь, спрыгнул с повозки и, встав на колени, приложил ухо к земле. В течение нескольких минут он прислушивался, а затем, встав на ноги, сказал:

– Стук копыт слышал многих лошадей. И все они в нашу сторону скачут.

– Тогда бери вожжи и погоняй, – сказала женщина. – Может быть, по пути отыщется какое-то укрытие, за которым мы сможем схорониться.

Больше не тратя времени на разговоры, юноша вскочил в повозку, взял в руки вожжи и взмахнул кнутом.

* * *

Подгоняя коней нагайками, трое всадников скакали по степи. Одетые в черкески, папахи на головах, заросшие усами и бородами лица… Трудно было определить, какой национальности принадлежали воины, но и жителями степей они не являлись точно.

Скакавший впереди мужчина правой рукой потянул за уздечку, а левую поднял вверх.

Всадники остановились.

– Ну что, казаки, – обратился он к остальным. – Отсюда в обгон пойдём. Нам надо будет опередить повозку и у степного ручья затаиться.

– А почему эдак, Гордей? – поинтересовался другой казак. – Чего в прятки-то играться? Тут дело сурьёзное, а мы…

– Давайте не будем обсуждать наказ Ефима, браты, – посмотрел на него Гордей. – Мы не могём обсуждать повелений есаула. Как он сказал, эдак и действовать будем.

– Тогда что, в обгон? – сказал третий казак, приглаживая ладонью шею пляшущего под ним коня.

– В обгон, – кивнул Гордей, легонько подстёгивая нагайкой красавца-коня. – Мы должны вперёд доскакать, чтобы…

Он не договорил и пришпорил бока скакуна каблуками.

* * *

Из-за холма неожиданно выехал внушительный отряд всадников. Подстёгивая коней нагайками и пришпоривая, они ринулись догонять мчавшуюся по степи повозку.

Борис сначала пытался оторваться от преследователей, но уже вскоре уставший жеребец стал сбавлять бег. Да и преследователи не особо усердствовали, видя, что повозка замедляет ход. Грабить купеческие обозы не требовало больших усилий, и потому степняки заранее предвкушали лёгкую добычу, но…

– Сколько их? – выкрикнула Мария, готовя к стрельбе штуцер.

– Человек двадцать, не меньше, – задорно и бесшабашно крикнул Борис в ответ. – Ну, ничего, где наша не пропадала, сноха! Даст Бог, отобьёмся!

Он обернулся к Марии и засмеялся, сверкая зубами:

– Я слыхал, что калмыки, кайсаки и степняки всякие разные так себе младенцы по сравнению с горцами, с кем мы воевать привыкшие, а значит, мы им сейчас… Готовь оружие, сноха. Чую, уже скоро применять его буду.

Женщина хотела что-то сказать, но промолчала. Уверенный тон юноши, его решительный настрой, бесшабашность, вера в собственные силы… Где-то внутри она усомнилась, что Борис в одиночку сможет отразить атаку степных разбойников, и предпочла дать ему умереть с честью, как настоящему воину, а не как нуждающемуся в помощи желторотому юнцу.

Борис ослабил вожжи. Утомлённый бешеной скачкой, конь умерил бег и пошёл шагом. Юноша бросил вожжи, обернулся и посмотрел на застывшую в ожидании женщину.

– Что ж, прости, сноха, ежели сложу головушку и не смогу тебя уберечь, – сказал он, натянуто улыбнувшись. – Но я запросто так не отдам ворогам свою жизнь. Я покажу степнякам, чего стоят кубанские казаки в бою и почём фунт лиха!

Всё поняв, женщина протянула ему штуцер, который держала в руках, и юноша залёг с ним в задней части повозки.

Тщательно прицелившись, Борис выстрелил. Скакавший впереди остальных степняк взмахнул руками и вылетел из седла.

Юноша обернулся, взял из рук Марии заряженный бердан и снова прицелился. Преследователи были так близко, что можно было стрелять по ним, уже не целясь.

Вторым выстрелом Борис вышиб из седла ещё одного степняка и положил ружьё с собой рядом. Перезаряжать его не было времени.

– Да подсобят нам Бог, святые угодники и ангелы небесные! – громко воскликнул он, выхватывая из ножен правой рукой шашку, а левой кинжал. – А ну…

Он откинул прикрывавший заднюю часть повозки полог и, увидев выстроившихся в ряд разбойников, опешил.

Увидев его, степняки рассмеялись и стали засовывать в чехлы луки, которые держали в руках. Они явно не считали юного казака опасным противником и смотрели на него как на балаганного шута.

Демонстрируемое ими пренебрежение разозлило Бориса и вывело его из себя.

– Что, весело? – закричал он возмущённо. – Ну-ну, хохочите громче, тати раскосые! Я сейчас вам подкину ещё шибко весёлую шутку!

Он замахнулся левой рукой и метнул зажатый в ней кинжал в ближайшего к нему разбойника. Остальные сразу же перестали смеяться, как только, крутанувшись в воздухе, кинжал впился в горло их собрата.

– Ну, чего не хохочете, собаки?! – выкрикнул хриплым, сорванным от волнения голосом юноша и взмахнул шашкой. – Живым меня взять даже не надейтесь! Мы, казаки, не созданы для плена, рабства и унижений.

Демонстрируя разбойникам свою решимость, Борис снова взмахнул над головой шашкой, и в это время брошенный одним из степняков аркан опоясал его плечи, лишив возможности продолжить бой.

Заарканивший его степняк тут же пришпорил лошадь и с громким гиканьем помчался в степь. Не успев что-то сообразить, юноша оказался на земле и…

Разбойник стегал коня нагайкой, и тот не скакал, а летел вперёд. Юноша скользил за ним по земле. Трава, жухлые, полувысохшие кустики обжигали до резкой боли руки, шею, лицо. Борис не слышал выстрела, прозвучавшего откуда-то из степи, он не видел, как волочивший его на аркане степняк вылетел из седла, он не чувствовал боли на содранных руках, лице, и мыслей в голове не было. Пустота, безразличие ко всему – к себе, к тому, что случилось, и…

«А как же сноха?»

Мысль о жене брата Марии обожгла, встряхнула, заполнила собой всё. Что со снохой, которую он обязан был защищать и доставить до места? И вдруг, пугая самого себя, юноша поднялся на колени, затем медленно встал на ноги и сорванным голосом хрипло закричал:

– Ма-ри-я!

12

Кайсацкий плен с самого начала стал для Матвея Чернобровина тяжким испытанием. Люди Ирека привезли его в глухую степь и посадили в глубокую яму, закрыв тяжёлой железной решёткой.

По степи ехали трое суток. Со стянутыми руками, привязанный к повозке, Матвей был вынужден идти за ней следом, с трудом передвигая подгибающиеся от усталости ноги. Жаловаться на что-то не было смысла. Ещё в самом начале пути он предпринял попытку сопротивляться, но… сразу был жестоко наказан за свою прыть.

Расположившись на скамеечке, Ирек хладнокровно наблюдал, как с Матвея содрали одежду и привязали его руками к повозке. Один из кайсаков достал из мешка плеть, состоявшую из нескольких кожаных плетений, на концах которых были закреплены свинцовые шарики. Повинуясь жесту Ирека, кайсак нанёс десять ударов по спине казака. Боль была невыносимой, потемнело в глазах, но Матвей, хоть и упал на колени, но не позволил себе вскрикнуть, чтобы не показать киргизу всю ту муку, которую он испытал во время жестокой порки.

– А ты крепок духом, казак, – оценил его стойкость Ирек, отдав команду прекратить порку. – Но это только начало… Уже скоро я переломаю тебя, как тростинку, и ты… Впрочем, сам скоро всё узнаешь и испытаешь на собственной шкуре.

Весь путь до дальнего становища Матвея больше никто не трогал. Еды ему не давали, лишь изредка поили водой. Добрались до места на третьи сутки вечером, и ему дали немного еды, а затем посадили в яму, которая оказалась уже обитаемой.

– Добро пожаловать в ад, – поприветствовал его невидимый в темноте арестант. – Правда, в отличие от ада здесь очень холодно.

– И тебе желаю здравствовать, уважаемый, – ответил он, пытаясь разглядеть собрата по несчастью. – Ты один или, акромя меня и тебя, здесь ещё кто-то есть?

– Был один, а теперь ты и я, – ответил «сокамерник». – Вот только надолго ли…

Матвей, наконец, рассмотрел своё новое место жительства привыкшими к полумраку глазами, и у него заныло сердце.

– Господи, Владыка Небесный, да за что мне наказание эдакое? – вскричал он, перекрестившись. – За что я попал сюда, Господи? Какой великий грех сотворил я, сам того не ведая?

– Я год уже в плену кайсацком, – подал голос «сокамерник». – И тоже не пойму за что.

– А бежать отсюда возможно, не знаешь? – спросил Матвей. – Как можно год выдержать в этой норе?

– Я бежать пытался два раза, – вздохнул незнакомец. – За первый побег мне такую порку устроили, что едва выжил. А за второй побег наказали шибче, калекой меня сделали.

– И ты хочешь предложить мне смириться с неволей? – возмутился Матвей.

– Ничего я тебе не предлагаю, – ухмыльнулся незнакомец. – Я тебе поведал то, что со мной случилось. А как быть тебе дальше, сам кумекай.

* * *

Борис Рекунов окончательно пришёл в себя на берегу степного ручья, когда казаки развели костёр, подвесили над ним котелок с водой и стали извлекать из котомок продовольственные запасы.

– Вы мыслите, они ночью сюда не сунутся? – с угрюмым видом поинтересовался юноша. – Мы истребили половину их шайки, но тех, кто улизнул, осталось немало.

– Останется ещё меньше, ежели сунутся, – улыбнулся Гордей. – Но пока у нас есть время сытно поужинать, а уже опосля браться за дело.

Во время приёма пищи разговаривали мало. А когда поужинали…

– Так как вы здесь оказались, браты? – замер в ожидании ответа Борис.

– Интересуешься… – ухмыльнулся Гордей. – А сам догадаться могёшь?

– Мог бы, то не спрашивал, – буркнул юноша. – У нас с братом какой уговор был… я довезу Марию до места и… обратно тоже привезу.

– Да-а-а… задурил ты мозги брату и убедил его в том, о чём сказал, – хмыкнул другой казак, Кузьма Ремнёв. – А когда вы уехали, Ефим хорошенечко подумал и отправил нас за вами вслед.

– Ты его брат младший, а Мария жена любимая, – ухмыльнулся третий казак, Маркел Баранов. – Вот он и послал нас вслед за вами, чтоб подсобить, ежели что.

– Сам видишь, не зря послал он нас, – вздохнул Гордей. – Степь калмыцкая всегда полна разбойников. Сам представь, что было бы с вами, окажись вы в их руках.

Юноша недоверчиво осмотрел ухмыляющиеся лица казаков. Они были молоды, двадцати пяти лет каждый, но… значительно старше его. Они уже не раз участвовали в боевых схватках с горцами, а он…

«Чёрт возьми, да все они сговорились! – мелькнула в голове Бориса внезапная догадка. – Я вёз Марию, а они скрытно за нами следовали».

– Вы всё заранее обговорили, так ведь? – попытался вывести их на чистую воду юноша. – Брат отправил меня со своей женой, как бы доверив мне ответственное дело, а вы… вы по его указке сопровождали нас издали, так ведь?

Казаки переглянулись и рассмеялись.

– А что, хорошо придумано, – сказал Гордей. – И ты не серчай на брата, Боря. Если бы не степные разбойники, то ты довёз бы Марию до места без оказий и без нашего вмешательства. Но… сам видишь, без нашей подмоги ты бы давеча не выдюжил.

– Он бы не справился, много разбойников было, но нанёс бы им большой урон, – неожиданно высказалась Мария. – Борис вёл себя как настоящий воин и сделал всё, что мог.

Юноша вытаращил глаза и посмотрел на сноху.

– И ты всё знала, Мария, – вздохнул он. – И как я об этом не догадался?!

– Да что теперь переливать из пустого в порожнее, – хлопнув себя по коленям, сказал Гордей. – Всё сладилось, как и было задумано. Ты показал себя хорошим храбрым воином, Борис. Об этом мы доложим твоему брату.

– Видели мы, как ты застрелил двух степняков, – улыбнулся Кузьма.

– И как третьего укокошил, метнув в него кинжал, – хмыкнул одобрительно Маркел. – Не растерялся ведь, а бой с ними принял!

– Не мог я поступить иначе, я же казак! – воспрял духом юноша.

– Вот-вот и я эдак подумал, когда тебя степняк на аркане за собой тащил, – не замедлил пошутить Гордей. – Пришлось застрелить его, чтоб тебя по земле не размазал.

– А как мы ещё восьмерых подстрелили, так они и поджали хвосты, – ухмыльнулся Маркел. – Видел бы ты, как они в степь ломились, будто в праздничных скачках участвовали.

Они разговаривали ещё четверть часа, а потом…

– Всё, за дело, браты, – глянув на звёздное небо, сказал Гордей. – Оставляем здесь лошадей, повозку, и костерок пущай теплится.

– Что, мыслишь, пора? – потянулся Кузьма, вставая.

– Пора, а чего тянуть, – ответил Гордей. – Я мыслю, что после эдакой трёпки степняки напасть сызнова поостерегутся. Но… мы, пластуны, должны всегда всё предвидеть и начеку быть.

– А я куда, тоже с вами? – вскочил с решительным видом Борис.

– Нет, – покачал головой Гордей, – забирай из повозки своё оружие и в лесок Марию уводи. Что будешь там делать, подсказывать не станем. Ты же уже настоящий казак, Борис, и ушлый пластун к тому же…

* * *

После проведённой в яме недели в арестантской жизни Матвея наступила первая перемена. Его захотел увидеть Ирек и приказал доставить к нему в юрту.

Когда казака ввели в юрту, он увидел сидевшего за столиком хозяина, который обгладывал с костей баранину, проглатывая куски, и облизывал лоснящиеся от жира пальцы.

Два кайсака, которые привели Матвея, насильно поставили его на колени и, чтобы он не сопротивлялся, приставили к спине остриё пики.

– Жрать хочешь? – поинтересовался Ирек, держа обглоданную кость в блестевших от жира пальцах.

– Нет, сыт я, – отказался Матвей, чувствуя, как от приступа голода заурчал желудок.

– Ладно, пожри вот, – бросил ему обглоданную кость бий.

Матвей вскинул голову и не удостоил взглядом подачку киргиза.

– Что ж, не хочешь, не надо, – вздохнул Ирек, располагаясь поудобнее на нарах. – Видимо, хорошо тебя кормят там, в яме.

Матвей никак не отреагировал на его едкую издевательскую реплику. Он только предпринял попытку встать на ноги, но остриё копья, упершееся между лопаток, заставило его остаться на коленях.

Ирек ухмыльнулся.

– Знай на будущее, раб, что, завидев меня, ты должен тут же вставать на колени, – сказал он. – Забудь, что ты был когда-то казаком. Ты теперь моя вещь, с которой я могу поступать, как мне заблагорассудится.

– Тогда лучше убей меня, собака, но по-твоему не быть, – процедил сквозь зубы Матвей, одарив киргиза полным ненависти и презрения взглядом.

Выслушав его, Ирек сменился в лице. Оскорбление, прозвучавшее от бесправного пленника, покоробило его. Первым его побуждением было немедленно зарубить наглеца, и рука даже потянулась к сабле, но… видимо, какая-то мысль, мелькнувшая в голове, заставила его отказаться от задуманного.

– Уведите, – приказал кайсакам Ирек. – Я подумаю, как наказать раба за его гордыню. Не кормить, не поить… Нужду справлять из ямы тоже не выпускайте.

* * *

Поздняя осень…

Дуют ветры то со степи, то со стороны реки Сакмары. По небу плывут лохматые дождевые тучи.

Пантелей Исаевич сидел в горнице за столом в глубокой задумчивости.

Сколько времени минуло с той поры, как ушла из дома старшая дочь Мария? Сколько долгих лет? Пантелей Исаевич уже и думать о ней забыл. Уехала, не кажет носа, ну и ладно. А атаман взял вот и удружил. Не спросясь и не посоветовавшись, написал и отправил ей письмо.

У Пантелея Исаевича вдруг всплыло в памяти далёкое прошлое, которое показалось ему недавним, и, что самое досадное, он никак не мог изменить его и оттолкнуть от себя. Стояло оно в глазах, тревожило и пугало. Он думал, всё, вырвал из сердца с корнем старшую дочь. Вышла замуж за кубанского казака, укатила с ним на Кавказ и… будто пропала. Ни одного письма она не прислала за десять лет и ни разу родителей навестить не приезжала.

От чего случилось так? Почему он дал согласие на их брак, Пантелей Исаевич никак не мог понять. Как-то всё спонтанно получилось. Но случилось ведь! Казалось, он шибко обиделся на Марию и забыл её, но… не совсем с корнем выдернул из сердца, не получилось.

«Ах, Мария, Мария! – думал он. – Как мне сейчас хочется увидеть тебя. Если обдумать всё спокойно, рассудительно, тогда и понимание придёт, что как была ты нашей любимой доченькой, такой и останешься…»

Пантелей Исаевич зажмурился. А когда открыл глаза, так сразу всех своих детей увидел перед собой. Старший сын, давно уже погибший в схватке с кайсаками, только мелькнул и сразу же исчез, будто за дверь из избы вышел. Мария, лет восьми, в цветастом до колен сарафанчике, сидела напротив и смотрела таким ясным и чистым взглядом, что слёзы умиления показались на глазах старого казака. А вот Матвей, всклокоченный, раздосадованный, пытается вытянуть из реки рыбину, попавшуюся на крючок его удочки…

Но вот он исчез куда-то, а в душе Пантелея Исаевича осталось желание увидеть, вытянул ли упрямец из реки добычу или нет. А вот Тамара…

Во дворе залаяла собака, и Пантелей Исаевич встрепенулся.

– Вот ёшкин кот, – прошептал он. – Или сызнова этот стервец Сабирка явился коня Матвея выпрашивать? Как отвадить этого поганца, ума не приложу…

Соседа Сабиржана Бакиева Пантелей Исаевич люто возненавидел с того самого дня, когда он вернулся в посёлок и привёл коня, которого Матвей забрал у кайсаков и сразу же объездил.

На вопрос Пантелея Исаевича, где сын, Сабиржан смутился и понёс такую околесицу, что трудно было понять, о чём он говорит. Татарин говорил, говорил, а Пантелей Исаевич не перебивал его. Из услышанного он понял, что с Матвеем случилась беда и он попал в плен к кайсакам, а всё остальное…

– Где мой сын?! – закричал Пантелей Исаевич, когда Сабир замолчал и опустил в землю глаза. – Почему ты здесь, а Матвей полонён киргизами?

Сабиржан, конфузясь, пожал плечами.

– Так получилось, – сказал он.

– Ты бросил его, аспид? – процедил сквозь зубы Пантелей Исаевич. – Иначе оба были бы здесь или в плену у кайсаков!

– Да нет, всё не так, – заюлил, оправдываясь, Сабиржан. – Матвей решил вернуться на другой берег, чтобы захватить Ирека, а я пошёл с ним, чтобы подсобить. Но нас обнаружили, и пришлось бежать. Лишь тогда, когда я переплыл реку, обнаружил, что Матвея рядом нет.

– Хорошо, пусть будет так, как ты брешешь, – сдерживая в себе гнев, заговорил Пантелей Исаевич. – Слова твои уже никак не проверишь. Но по моему разумению… – он сделал паузу, так как перехватило горло, но потом, облизнув языком губы, закончил: – По моему разумению, ты сделал всё, чтоб шкуру свою спасти. А теперь ступай прочь, поганец, и чтоб на своём дворе я никогда тебя не видел.

Сабиржан не стал спорить, оставил коня и с видом побитой собаки покинул двор Чернобровиных.

Лай во дворе стал более яростным, и Пантелей Исаевич с тяжёлым сердцем направился к двери. Он вышел на крыльцо, увидел у ворот крытую повозку и в глубочайшем изумлении замер.

У повозки стояли три лошади, и четверо спешившихся мужчин помогали кому-то сойти с неё. Они были похожи на казаков, усатые, бородатые… вот только одеты непривычно – в бурки, на головах папахи и башлыки.

Но гости на мгновение привлекли внимание старого казака, а вот сошедшая с повозки женщина…

Она выглядела потрясающе. В шубе до пят в виде колокола, шитой мехом внутрь, покрытой дорогой тканью и по краям обшитой мехом ондатры, в красивой шали на голове она казалась богатой купчихой. Вот только чёрная повязка скрывала глаза и вызывала недоумение.

Увидев замершего Пантелея Исаевича, молодой казак, почти юноша, взял под руку женщину и подвёл её к крыльцу.

– Уважаемый, не обмишулились мы, подъехав к твоему двору? – спросил он. – Вы Пантелей Исаевич Чернобровин, так ведь?

– Да, я энто, – дрогнувшим голосом ответил Пантелей Исаевич. – А вы кто будете, разлюбезные? Впервой вас всех лицезрею.

Юноша пожал плечами.

– Я Борис Рекунов, – представился он. – В станице Радужная проживаю. Со мной ещё три казака, все они оттуда же, откуда и я, с Кавказа. А со мной рядом сноха моя, Мария Пантелеевна Рекунова, в девичестве Чернобровина.

Пантелея Исаевича будто молния пронзила. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, и он едва устоял на сделавшихся ватными ногах.

– Машенька… дочка? – прошептал он. – Ты ли это, Маша?

– Я, папа… я это, – ответила женщина также тихо.

– Всё такая же, писаная красавица, – протянул к ней руки Пантелей Исаевич. – А я всегда думал, какой же ты стала, когда вспоминал тебя… А ты ещё краше, чем я мыслил.

– Ну, уж не краше я стала, а только возрастом старше, – вздохнула Мария, даже не коснувшись протянутых отцом рук. – А ты… – её голос дрогнул, и она замолчала.

– А что я, – хмыкнул растерянно Пантелей Исаевич. – Ты вон повязочку с глазок сними и погляди на меня. Корыто старое, вот кем я становлюсь, а ты…

– Рада бы на тебя поглядеть, да не могу я, – поморщилась Мария. – Слепая я, папа… Уже десять лет минуло с тех пор, когда я зрения лишилась.

– Как это слепая? – обомлел Пантелей Исаевич. – Как с тобой стряслась беда эдакая?

– Долго рассказывать, – шмыгнув носом, сказала Мария. – Давай веди нас всех в избу, а там… а там и поговорим обо всём, что со мной стряслось на Кавказе и что с вами здесь случилось.

13

К проживанию в яме Матвей стал понемногу привыкать. Душевные муки, которые ему приходилось сносить, не сделали его покорным мучеником, смирившимся со своей судьбой и туманным будущим. Он знал, что ничего хорошего его не ждёт, и днями и ночами думал о побеге. Ирек больше не вытаскивал его из ямы, не подвергал истязаниям и унижениям, и это невнимание вызывало в душе смутную, болезненную тревогу.

– Чего-то тебя не беспокоят киргизы, казак, – говорил иногда «сокамерник» Иван Лоскутов. – Меня первое время смертным боем лупцевали. Пальцы раздробили на руках и ногах, а потом… а потом будто позабыли о моём существовании.

– Позабыли, вот и радуйся, – тяжело вздохнул Матвей. – Тебя мучить закончили, а меня всё ещё не начали. Сдаётся мне, что этот аспид Ирек готовит для меня какую-то особенную муку.

– Да, истязать меня перестали, но… почему-то ещё не убили, – вздыхал Лоскутов. – Может быть, всё ещё ожидают, что хозяин привезёт деньги, которые задолжал им? Нет, не привезёт. Захотел бы вернуть киргизам долг и забрать меня, то давно бы уже сделал это.

Матвей был с ним согласен. Собрат по несчастью уже год томился у кайсаков в качестве заложника. До этого он служил приказчиком у купца Метельникова. На кайсацкую землю они приехали для закупки шкур. Купец оказался жадным безмерно. Набрал шкур столько, что заплатить за всё имеющихся в наличии денег не хватило. Тогда он договорился с кайсаками, что деньги привезёт, и оставил приказчика Лоскутова в качестве залога. Купец уехал, увёз шкуры и… больше не появлялся в ауле. А Иван Лоскутов…

Киргизы сначала его не трогали. Они кормили его, поили и относились как к «загостившемуся» человеку. Но когда прошло уже много времени, а купец так и не появился, отношение к Лоскутову резко поменялось. Его выдворили из юрты, в которой он проживал, подвергли жестоким истязаниям и поместили в яму.

– Здесь, в этой норе, побывало много народу, – рассказывал он Матвею. – Многих замучили, многих продали, а я вот сижу и томлюсь в ожидании своей участи. В любой день меня могут выдернуть из ямы и сделать со мной всё, что заблагорассудится.

– Мне тоже ждать чего-то хорошего не приходится, – вздыхая, сетовал Матвей. – Бежать отсюда надо, а не надеяться на чудо.

– Бежать… – вздыхал Лоскутов. – Поверь, это невозможно. Аул, где мы сейчас, в самом сердце дикой степи. Даже если и удастся выскользнуть отсюда, то убежать невозможно. Киргизы очень хорошо знают степь и настигнут тебя очень быстро. А когда захватят и вернут, страшное наказание последует незамедлительно. Истязать и мучить они умеют очень хорошо. Не дай бог, испытать их умение на собственной шкуре…

Матвей слушал Лоскутова и внутренне соглашался с ним. Препятствий для удачного побега было очень много, и все их можно считать непреодолимыми.

Во-первых, он не мог выбраться без посторонней помощи из глубокой ямы, в которой находился. На Ивана Лоскутова рассчитывать не приходилось. Он не мог стоять на изувеченных ногах и тем более подсадить изувеченными руками. Даже если и смог бы подсобить, сверху яма накрыта решёткой, к которой на ночь киргизы привязывали пару огромных собак.

Во-вторых, убежать из аула тоже было невозможно. Огромное количество собак разорвали бы его в клочья. Да и в какую сторону бежать, он не знал. Даже если бы и знал, всё равно не смог бы преодолеть пешком по степи огромное расстояние. Матвей помнил, что кайсаки везли его сюда трое суток.

И всё же надо было что-то думать. И казак думал, думал, думал…

* * *

Три дня прожили Мария и кубанские казаки в избе Пантелея Исаевича, но… серьёзный разговор между отцом и дочерью так и не состоялся. Мария всё больше времени проводила у постели матери, хлопотала по дому, готовила еду, доила коров, стирала…

– Как же у тебя всё получается, дочка? – спросил Пантелей Исаевич, всё-таки решившись на трудный разговор. – Ты вроде как, гм-м-м… ты же вроде как незрячая, а на тебя глядючи…

Он замялся и замолчал, чтобы неуместным высказыванием не обидеть дочь. Но Мария не обиделась.

– Сама не знаю, как, но я уже привыкла к своей слепоте, – сказала она, присаживаясь за стол. – Изначально чуть руки на себя не наложила, когда видеть не стала. Это ведь очень страшно погрузиться из света в полную темноту. Но ничего, понемногу смирилась, обвыкла, а теперь… Уже много годочков минуло с тех пор, а я… я себя чувствую так, будто всегда была эдакой.

– А муж? Он тебя не попрекает слепотой, дочка? – морща лоб, поинтересовался Пантелей Исаевич. – Оно ведь как бывает: от здоровых баб казаки на сторону бегают, а ежели жена вдруг изъяном обзаведётся…

– Нет, не из эдаких мой Ефим, – покачала головой Мария. – Он красив, силён, много баб по нему вздыхает, а он… он полюбил меня зараз на всю жизнь, а других не замечает.

– А может, ты не ведаешь всего про него? – усомнился Пантелей Исаевич. – Может, он перед тобой один, а за ворота выйдет и зараз другим становится?

Мария вздохнула и пожала плечами.

– Я ведь, когда ослепла, сама ему говорила, что не хочу его при себе силком удерживать, – сказала она. – Просила отвезти меня сюда, в Жёлтый, и забыть. А он… после того как я ослепла, мы с ним пятерых сыночков нажили. Теперь мы живём душа в душу и всё домашнее хозяйство на мне.

– То есть как энто на тебе? – вскинул брови Пантелей Исаевич. – Следует понимать, что в избе ты атаманишь, а чем же Ефим твой заправляет?

– О-о-о, у него ещё больше забот, – вздохнула Мария. – Он ведь у меня есаул станичный. Атаман над всем посёлком верховодит, а Ефим мой казаками особливыми, пластунами называемыми. А они…

– Тамара, доченька? – неожиданно послышался из-за печи слабый голос Агриппины Ивановны. – Ты коров подоила? В табун выгнала?

Мария встала из-за стола и поправила на голове косынку.

– У-у-ух, – сказала она, – никак не могу привыкнуть, что мама Тамарой называет меня. Сама ведаю, что не в себе она, но…

Она пожала плечами и пошла за печь.

– Ну и ну, – вздохнул Пантелей Исаевич, тоже вставая, – выпала минутка покалякать с дочкой по душам, но… Выйду-ка я во двор и на казаков кавказских погляжу. А с Марусей в другой раз разговор продолжу. Чую, в обрат вертать они скоро не торопятся, знать, выберу времечко всё недосказанное досказать, а неосмысленное осмыслить.

* * *

В тот момент, когда Пантелей Исаевич вышел из избы, Борис Рекунов осматривал захромавшую лошадь. Молодой казак никак понять не мог, когда и где жеребец повредил заднюю правую ногу. Его хромоту он заметил лишь в Жёлтом, да и то на следующий день после приезда в посёлок.

Пантелей Исаевич подошёл к молодому казаку и остановился рядом.

– А где остальные? – спросил он. – Вроде за столом во время завтрака они никуда не собирались нынче.

– Не собирались, да вот собрались, – ответил юноша самоуверенным тоном. – Мы ещё не знай, на сколько задержимся у вас в Жёлтом, а лошадок надо кормить.

Брови Пантелея Исаевича поползли вверх.

– А у меня что, овёс или сено уже закончились? – спросил он. – Слава богу, кормом для скота я вдосталь запасся. До самой весны за глаза хватит.

– Это твоим лошадям и твоей скотине хватит, – сквасился Борис. – А на наших четырёх коней ты не рассчитывал. А они не меньше твоих пожрать горазды. И порешили мы промеж себя овса закупить, вот за кормом на базар братцы и поехали.

Пантелей Исаевич подошёл к жующему сено жеребцу и провёл ладонью по его спине:

– Хорош, ничего не скажешь. Только вот ему теперь большущая выстойка нужна. Посшибал он задние ноги о передки повозки вашей да и запалился значительно.

Юноша некоторое время молча смотрел на Чернобровина, а затем заговорил необъяснимо-загадочным тоном:

– Ты ведь не о лошади разговоры разговаривать подошёл, Пантелей Исаевич? Ежели я прав, то задавай свои вопросы и не ходи вокруг да около.

Старый казак, не ожидавший такой проницательности от юноши, на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки.

– Верно мыслишь, малец, не о жеребчике, а об дочке своей обспросить у меня есть желание, – сказал он. – У неё самой интересоваться язык не поворачивается, а вот ты…

– А что я? – вскинул брови молодой казак. – Я могу тебе ответить на вопросы, жизни нашей в станице касаемые. А про Марию говорить ничего не могу. Не хочу быть крайним, ежели вдруг обскажу тебе то, что сноха моя утаить от тебя собирается.

– А вот именно про неё я в самый раз интерес имею, – вздохнул старик Чернобровин. – К чему мне знать, как вы там, на Кавказе своём, поживаете. У вас своё житиё, у нас своё. А вот Маруся… – он замялся, тяжело вздохнул и задал занимавший все его мысли вопрос: – От чего дочка моя вдруг ослепла, обскажи, Христом Богом молю. Я же не какой-то любопытный прохиндей, а отец её.

Юноша посмотрел на полное мольбы лицо старика, поморщился и… сжалившись над чувствами отца, нехотя заговорил:

– С ней случилось несчастье нежданно-негаданно. Соседская лошадь чего-то испужалась и понесла. Мчалась она с гружёной телегой прямо на трёхлетнего мальца, игравшего на улице. Мария шла мимо и в последнее мгновение вытолкала мальчугана из-под взбесившегося коня, а сама…

Он замолчал и развёл руками. Но Пантелея Исаевича не устроил такой незавершенный ответ, который вызвал ещё больше вопросов.

– Так что она? – спросил он, хмурясь. – Ты уж досказывай, коли начал.

– Да ничего она, – пожав плечами, вздохнул юноша. – Марию так переломало, будто под мельничные жернова попала она. Конские копыта с подковами, колёса гружённой камнями телеги… Думали, всё, не выживет она, страдалица. А Мария… Она выжила. Изначально полгода между жизнью и смертью витала, ещё полгода вне себя была. Опосля говорить начала, разумно мыслить, а вот глаза… Уж много годочков с тех пор минуло, а ушедшее зрение так к ней и не воротилось.

– М-м-м да-а-а… – выдавил из себя шокированный услышанным Пантелей Исаевич. – Выходит, вот по какой причине она весточек о себе не посылала. Видать…

– Не хотела вас огорчать и расстраивать, папа, – послышался от крыльца голос Марии. Никем не замеченной она вышла из избы и невольно подслушала остаток разговора отца и Бориса.

Юноша и Пантелей Исаевич одновременно повернули головы в сторону избы.

Мария стояла у крыльца с пустыми вёдрами в руках.

– Я хотела, чтобы вы совсем про меня позабыли и не вспоминали никогда, – продолжила она, направляясь к колодцу. – Хотела, чтобы вы меня помнили пусть изредка, но красивой и здоровой, какой я была, а не такой, какой я стала, калекой убогой.

– Ага, «убогая калека», не прибедняйся, сноха! – воскликнул возбуждённо Борис. – Ты опосля пятерых сыновей нарожала, крепких и здоровых! Вон какое хозяйство ведёшь, ни одна зрячая эдак не управляется, как ты во всей станице нашей!

Мария подошла к колодцу, опустила в него, гремя цепью, ведро, после чего обернулась и сказала:

– Я такая же, как и все в станице нашей. Ничем не лучше других… но и не хуже.

Пантелей Исаевич сделал шаг в сторону колодца, чтобы помочь ей отнести к дому вёдра с водой, но Мария будто увидела его и разгадала его мысли.

– Не надо, папа, – сказала она, сама беря вёдра в руки. – Я хорошо помню, как выглядит наш двор и изба. Так хорошо, будто только вчерась отсюда уехала.

Пантелей Исаевич остановился и сконфуженно затоптался на месте, и вдруг… к воротам подъехала повозка с кубанскими казаками, а следом за ней ещё одна, с жёлтинским атаманом Алтуниным.

* * *

Атаман жёлтинских казаков Трофим Никодимович Алтунин сидел за столом, с юмором рассказывая о своей встрече с кубанскими казаками. После трёх выпитых стопок самогона слова лились из него неиссякаемым потоком и в выражениях он тоже не стеснялся.

– Мне, понимаешь ли, о вашем приезде в посёлок доложили на другой день, – говорил атаман, глядя на гостей с хитроватым прищуром. – Бородатые, усатые, в папахах, а вот одёжка не нашенская. А какая не нашенская, поинтересовался я, кайсацкая что ли? Да нет, не в малахаях и не в азямах они киргизских, а в одёжке, каковой горцы кавказские рядятся, ответили мне. Тогда и смекнул я, что энто по моему письму гости с Кавказских гор пожаловали. Вот и ждал я, выжидал, когда они ко мне сами заглянуть соизволят.

– Ждал не дождался и сам пожаловал, – едко подметил Пантелей Исаевич. – И это кстати, а я уже сам идти приглашать тебя навестить нас собирался.

– А я нынче на базаре гостей твоих увидал, Исаевич, – широко улыбнулся атаман. – Подошёл, представился, а они…

Он замолчал, когда Пантелей Исаевич взял в руки рюмку и предложил выпить. Его поддержали гости, и атаману ничего не оставалось, кроме как присоединиться, и «ознакомительное торжество» продолжилось.

Ближе к полудню, когда застолье было в самом разгаре, уже прилично набравшийся атаман вдруг вспомнил о Марии. Она не присутствовала за столом, а сидела за печью у постели матери.

– Эй, Пантелей, а чего я дочку твою не наблюдаю? – спросил он, покрутив туда-сюда головой. – Эй, Маруся, покажись, ежели ты здесь, в избе? Я помню, каковой ты была, когда на Кавказ уехала, теперь хочу поглядеть, каковой сейчас стала.

– Не надо, не донимай её, Трофим, – меняясь в лице, посмотрел с недовольством на атамана Пантелей Исаевич. – Не хотит она в застолье нашем участвовать, вот и пущай…

– А я её к столу и не зову, – перебил его Алтунин. – Вот только гляну на дочку твою старшую и тогда…

– Вот она я, гляди…

Выход Марии из-за печи оказался столь неожиданным для атамана, что он, увидев её, вытаращил глаза и проглотил остаток фразы.

– Ну вот я, вся перед тобой, полюбуйся, господин атаман, – сказала она певучим бархатным голосом. – И как я тебе? Изменилась или осталась прежней?

– Чудеса! – вскричал Алтунин потрясённо. – Да ты прям красавица, Маруся! Вот только… А чего ты повязкой закрываешь глаза? Али какого-то изъяна крепко стыдишься?

– Нет, не стыжусь, – ответила женщина, снимая повязку. – Глаза мои на месте, Трофим Никодимович, только ничего не видят они.

– Вот тебе здрасте, – вздохнул атаман, глядя на красивые, но неподвижные глаза Марии. – Я бы ни за что не догадался, глядя на тебя, что ты… гм-м-м… что ты не видишь.

– Если всё, то я к маме пошла, – вяло улыбнулась женщина и попятилась к печи. – Как и почему я видеть перестала, отвечать не буду.

– Да и не надо, – поморщился атаман. – Ты прости, касатушка, что я изъян твой углядел. Я даже помыслить не мог, что ты…

В душевном порыве он схватил со стола бутылку, налил себе полстакана самогона и залпом выпил. Закусив кусочком сала, он встал из-за стола и стал прощаться с присутствующими.

– Вы уж извиняйте, братцы, ежели что не эдак, – сказал атаман, приложив к груди правую руку. – За хлеб, за соль… за душевный приём отдельное спасибо.

Уже у порога, натянув сапоги и надев на себя полушубок, Алтунин посмотрел на стоявших рядом кубанских казаков и вздохнул.

– Хочу просить вас, братцы, с нашими казаками встренуться, – сказал он. – Про вас уже много разговоров по посёлку ходит и слухов разных ползает. Ежели откажетесь, то…

– Не откажемся, придём, как позовёте, – за всех ответил Гордей Бабенко. – Вам интересно знать, как мы на Кавказе, а нам, как вы здесь живёте.

14

Матвея вытащили из ямы неожиданно, поздним вечером. Крепко связав руки и ноги, его внесли в юрту, где поджидал удобно расположившийся на нарах Ирек.

– Ну вот мы снова встретились, казак, – ухмыльнулся кайсак и, вальяжно потянувшись, хрустнул костями. – На улице холодно, а здесь тепло… Меня что-то развлечься потянуло.

– Потянуло, так развлекайся, – процедил сквозь зубы Матвей. – Я-то здесь при чём?

– А при том, что я решил сделать тебе небольшую встряску, – с плохо скрываемым удовольствием высказал свой замысел Ирек. – Ты засиделся в яме, заскучал, и всякие нехорошие мысли стали будоражить твою голову.

– Чего? – округлил глаза Матвей, поражаясь проницательности киргиза. – Может быть, ты знаешь, о чём я думаю, сидя в яме?

– О том, как из неё выбраться и сбежать, – пожимая плечами, ответил Ирек. – Ты знаешь, что сбежать отсюда невозможно, но решаешь рискнуть.

– И почему ты считаешь, что я думаю именно об этом? – осторожно поинтересовался Матвей.

– А о чём ещё можно думать, сидя в холодной яме, – вздохнул Ирек. – Если сейчас там очень холодно, то впереди ещё зима. И там можно насмерть замёрзнуть.

– Допустим, что именно о бегстве я и думаю, – морща лоб, сказал Матвей. – Но думать ещё не значит, что я вынашиваю план побега. Из ямы мне не выбраться без чьей-то помощи. Если даже получится, то наверху меня ждут свирепые псы и бескрайняя дикая степь, в которой вы меня без труда отловите.

– Вижу, ты далеко не глуп, казак, вот это и настораживает, – ухмыльнулся кайсак. – Кто знает, какие сюрпризы ты можешь выкинуть, вдруг выбравшись из ямы?

– Всего предусмотреть невозможно, – был вынужден согласиться с ним Матвей. – Выходит, ты уже что-то придумал, чтобы лишить меня возможности бежать?

– Вот именно, – кивнул кайсак. – Прямо сейчас я лишу тебя такой возможности.

Повинуясь жесту руки предводителя, приведшие в юрту Матвея кайсаки тут же уложили его животом на скамейку и стянули с ног сапоги.

– Эй, вражина, чего ты затеял? – выкрикнул казак обеспокоенно и раздражённо. – Ты чего собираешься со мной сделать, упырь?

– Сейчас ты лишишься возможности бежать очень надолго, а может быть, и навсегда, – осклабился, отвечая, Ирек. – Жизнь коротка, казак, она очень короткая. Сейчас ты жив, а завтра… завтра ты можешь умереть, если так на роду твоём написано.

Выслушав его, Матвей содрогнулся. Он понял, что сейчас с ним сделают кайсаки, и завыл от досады и отчаяния.

Степняки называли свой метод лишать пленников способности к бегству «подщетиниванием». Они разрезали бедолаге пятки, заталкивали под кожу нарубленного конского волоса, и… несчастный не мог больше ходить как раньше, поскольку конский волос причинял ступням страшную боль. Подвергнутый такой процедуре человек мог передвигаться лишь на корточках.

На кричавшего во всю мочь Матвея никто не обращал внимания. На него навалились со всех сторон четверо кайсаков, а Ирек ловко подрезал на его подошвах кожу. Он натолкал в раны мелко рубленного волоса с конской гривы и зашил тонкой струной.

– А теперь несите его в юрту для рабов, – распорядился Ирек. – Да глаз с него не спускайте, пока не зарастут подошвы.

* * *

Атаман много говорил во время застолья в избе, а Пантелею Исаевичу врезалась в голову одна обронённая им фраза «а дальше что?». И вот уже два дня он не мог отвязаться от этих слов и выбросить их из головы.

А почему не мог?

Прожил он большую, можно сказать, счастливую жизнь, стремясь к благополучию. И, казалось, всё было ему понятно. И жил он как хотел, и поступал так, как считал правильным. А всё ли было правильным в его жизни? Почему вдруг на него обрушилась страшная беда? Это что, «кара Божья»?

Сегодня, после обеда, гостевавшие у него кубанские казаки по приглашению атамана Алтунина ушли на большой поселковый круг для встречи с жёлтинскими казаками. А старик остался, не захотел мелькать среди людей, не было желания. Он взял в руки Библию, провёл по ней ладонью и отложил, так и не открыв её.

Пантелей Исаевич снова подумал о казаках, гостивших в его избе.

«Хорошие ребята, – подумал он о них уважительно. – Много не пьют, а выпивают в меру, ради приличия, и никогда не хмелеют. И до разговоров не больно охочи. Предпочитают больше слухать, чем языками молоть. А дочка…»

Мария вдруг вышла из-за печи, как будто услышав его мысли.

– Присаживайся к столу, дочка, – вздрогнув от неожиданности, заговорил с ней Пантелей Исаевич. – Посидим, потолкуем о том о сём, о жизни нашей. Вы, наверное, уже скоро в обрат на Кавказ свой укатите, а мы с матушкой здесь останемся, в горе по горло погружённые, как в трясину болотную.

Дочь заговорила не сразу. Она подошла к столу, сложила перед собой руки и тяжело вздохнула.

– Даже и не знаю, как быть, – сказала она. – Домой, в станицу возвращаться вроде как и пора, но… никак не могу здесь вас одних оставить. Как подумаю о приближающемся расставании, так сердце кровью обливается.

– Нет-нет, не думай об этом, – покачал головой Пантелей Исаевич. – Какова доля нам выпала, таковой и довольствоваться будем. А ты к мужу, к деткам поезжай. Даст Господь, ещё свидимся. Только письма мне пиши, как вы там поживаете, а я на них отвечать буду.

– Если бы Матвей и Тамара были бы здесь, то я бы со спокойной душой уехала, а сейчас… – Мария замялась, не зная, что сказать.

– Ни Матвея, ни Тамары, наверное, с нами никогда уже не будет, – дрогнувшим голосом сказал, опуская глаза в пол, Пантелей Исаевич. – Кто к киргизам в полон попадает, тот как в бездну канет. А тут… Ирек, будь он неладен, Тамару посреди бела дня прямо с базара умыкнул. Матвей ушёл за Урал, чтобы сестру вернуть, да вот сам пропал без вести. Уже немало времени прошло, а от них ни слуху ни духу.

– А что, если тебе и маме со мной на Кавказ уехать? – оживилась от пришедшей в голову мысли Мария. – Будете в сытости жить, в покое, внучков нянчить. Это же лучше, чем здесь проживать в тягости и горе.

– Нет, отсюда мы никуда, – помотал головой Пантелей Исаевич. – Не могём мы от могил родителей уехать. А Матвей с Тамарой… Кто его знает, может, Господь смилуется и вернёт нам деток наших. Да и мать переезда дальнего не выдержит. Сама зришь, что не жилец она. С каждым днём тает, как снег под весенним солнышком.

Отец и дочь какое-то время провели в горестном молчании. Пантелей Исаевич первым прервал затянувшуюся паузу.

– Так что, когда отъезжать собираетесь? – спросил он. – По моему разумению, не след долго засиживаться, поезжайте, покуда не выпал снег. Повозка ваша на колёсном ходу и по снегу ехать не шибко пригодная.

Мария пожала плечами.

– Даже и не знаю, что сказать тебе на это, папа, – поморщилась она. – Сама ведаю, что уже нам ехать надо, а как подумаю, что оставить вас не на кого, то…

– Дочка, Тамарушка! – послышался из-за печи голос матери, и Мария поспешила к ней, так и не закончив фразы.

Пантелей Исаевич, томимый тупой, неосознанной тоской, вышел во двор. «От чего же на сердце так тягостно, – думал он, сходя с крыльца и останавливаясь. – Сызнова беду чует сердечко моё…»

Теряясь в догадках, старик пересёк двор и остановился у ворот. Зябко ёжась, он какое-то время постоял в раздумье. Холодновато было, но возвращаться в избу не хотелось.

«Морозец основательный, а снега всё нет, а пора бы, – подумал он. – Река уже замёрзла, морозец давит, земля твёрже камня, а снег…»

– Ты мне головушку не морочь, – послышался от соседских ворот голос девушки.

– И не собираюсь вовсе, – послышался другой голос, мужской.

– Я здесь живу, а ты на Кавказе. Не знаю, где этот Кавказ твой, но чую, что не близко. И я с тобой из Жёлтого туда не поеду.

«Кто бы это?» – заинтригованно подумал Пантелей Исаевич, не сразу узнав голоса говоривших. Он прислушался.

У соседских ворот разговаривали уже тише, и он не слышал о чём. Затем девушка громко рассмеялась, и Пантелей Исаевич округлил глаза: смеялась Айгуль Бакиева, он узнал её голос.

– Ничего у тебя не получится, кавказский ухажёр, – сказала она, отсмеявшись. – Найдёшь там себе девушку, живущую поближе, а я здесь в девках не засижусь.

«Так это что ж получается, – удивлялся Пантелей Исаевич. – Бакиева Айгулька стригунка Борьку захомутала? Он что, даже её на Кавказ увезть помышляет?»

Айгуль и Борис снова заговорили тихо, потом громче, но всё же старый казак не различал выговариваемых ими слов. Он открыл калитку и вышел за ворота. Молодые люди, видимо, увидели его, и послышались удаляющиеся шаги. Через минуту их уже не было видно и слышно.

– Вот чертовка, – прошептал Пантелей Исаевич озадаченно. – Оклемалась от раны и хвостом завертела лярва. Не бывать промеж них ничего, не допущу. Завтра же потолкую с парнем и объясню, что это за семейство гадское! Сабирка сына моего в беде бросил, а эта вертихвостка…

Он в сердцах махнул рукой, крепко выругался, вошёл во двор и, нашёптывая под нос бранные слова, пошагал к крыльцу.

* * *

Тамара Чернобровина не спала всю ночь, «захворала». И причины этой «хвори» сводили её с ума. Ей казалось, что все кайсачки становища, в котором она проживала, искоса поглядывают на неё, и она не знала, куда себя деть от этих взглядов. И днём, и ночью напролёт все её мысли крутились вокруг беды, в которую она вдруг попала.

Близился рассвет, а несчастная девушка так и не сомкнула глаз. Она всё думала, думала – и ничего не могла придумать. Она водила ладонями по животу, и ей чудилось, что там уже шевелится ублюдок. Она с отвращением и ненавистью думала о том, кто поселился в ней, и… Тамара не хотела вынашивать этого аспида, который не может жить, не имеет права!

Со слезами на глазах, закусив нижнюю губу, она вспоминала свою беззаботную жизнь в родном посёлке Жёлтом. Сколько было счастья, сколько радости и желания жить! С каким трепетом она вспоминала ухаживания юных казаков, восторгавшихся её красотой, а теперь…

Тамара брезгливо, с ужасом вздрогнула, вспомнив, как сказка исчезла, когда Ирек похитил её. Через два дня, ночью, он силой взял её. Она отчаянно сопротивлялась, сколько могла, но силы были слишком неравными. Ирек легко сломил её сопротивление.

С того дня Ирек постоянно насиловал её, как только приезжал в становище, в котором поселил её на проживание. Сам он проживал в другом месте, в большом ауле, а здесь появлялся, когда у него выпадало свободное время, и задерживался на дня два-три, всё это время не выпуская её из своей постели. Его не смущало, что всякий раз девушка противилась близости с ним. Она задыхалась от вони, исходящей от его немытого тела, от зловония изо рта, от грязных рук, лапающих её нежное тело Пленница страдала, плакала, боролась изо всех сил, но её поведение не злило кайсака, а забавляло и приводило в сексуальное возбуждение.

Лежавшая у выхода из юрты кайсачка что-то забормотала во сне, и Тамара вскочила с нар. Обхватив себя за плечи руками, она стала ходить по земле босыми ногами. Земля была очень холодной, но девушка не чувствовала этого. Её голова была заполнена одной мыслью: надо что-то делать. Надо поспешить избавиться от омерзительного плода внутри или наложить на себя руки. Но что же делать, что сделать? Она не видела, а только слышала, как другие женщины делают выкидыши, а в её положении даже совета спросить не у кого. Друзей здесь у неё нет, а враги все.

Дремавшая у выхода в юрту кайсачка открыла глаза и встала.

– Эй, чего ты? – спросила она, глядя на девушку.

Но Тамара не услышала её. Она была всецело погружена в свои думы.

Девушка вышла из юрты и, увидев юродивую, которую все называли Айганша, остановилась. Никто не знал, кто она и откуда. На вид ей можно было дать от сорока лет до восьмидесяти. Айганша была нелюдима, молчалива, выглядела сумасшедшей, но не была таковой. Она обходила стороной людей, жила отдельно, в ауле, в старой латаной-перелатаной юрте, но… юродивая очень любила животных и умела лечить их. Поэтому она часто приходила пешком из аула в становище, где содержались отары овец. Вот за это качество киргизы ценили её и позволяли ей жить с собой рядом, ничем не выделяя, но и не замечая её.

Юродивая, как ни странно, тоже обратила внимание на Тамару и поманила её грязным корявым пальцем. Девушка подошла. Айганша смотрела на неё и молчала. Тамара тоже молчала, дожидаясь, когда юродивая заговорит.

– Маешься здесь, красавица, будто птичка, запертая в клетку.

Внутри Тамары всё сжалось. Взгляд Айганши, как ей показалось, проник в душу.

– Да я… – прошептала она и замолчала.

– Что, избавиться от дитя хочешь? – ошарашила её юродивая. – Не по любви твоё чадо зачато и не принимается ни сердцем, ни душой?

– Да… а-а-а… откуда ты знаешь? – прошептала Тамара. – Об этом никто знать не может. Об этом…

– Никто не может, а я знаю, – ухмыльнулась Айганша. – Уже скоро все знать будут, округлившийся живот спрятать невозможно.

– А ты знаешь, как помочь мне избавиться от ублюдка? – спросила Тамара и с испугом подумала: не слишком ли она откровенна с юродивой.

– Тебе помогу, если желанье такое есть, – сказала вполне разумно Айганша. – Я не охоча до таких непотребностей, но… не спрашивай почему, не отвечу, но если не передумаешь, я приготовлю отвар.

Тамара поёжилась и промолчала, но юродивая чутко уловила её смятение.

– Выпьешь отвар и всё, – проговорила вкрадчиво она. – Вечером выпьешь, а ночью выкинешь.

– Так вот просто? – прошептала потрясённо Тамара, чувствуя, как огнём вспыхнуло лицо.

– Ступай и подумай, – сказала Айганша, отворачиваясь. – Надумаешь, ты знаешь, где меня найти.

15

Минула неделя. И всё это время Матвей Чернобровин провёл в юрте для невольников связанным и в горизонтальном положении. Ему приносили пищу, но он её не ел, а вот от воды не отказывался. Организм противился вживлённому в ступни конскому волосу болезненной реакцией. Травмированные ступни гноились, жар палил внутренности, ломало тело, и наступали минуты, когда душа с трудом удерживалась в бренном теле.

За Матвеем, как верная служанка, ухаживал Иван Лоскутов. Он поил казака водой, лечебными настойками, и, благодаря его бдительности к концу недели казак пошёл на поправку. Но… не успел он до конца окрепнуть, как в юрту явился Ирек и приказал вошедшим с ним кайсакам развязать его.

– Теперь он никуда не денется, – сказал бий, осмотрев стянувшиеся надрезы на ступнях казака. – Его уже можно не стеречь, а просто за ним приглядывать.

Он дождался, когда руки и ноги пленника освободят от верёвок, после чего сказал:

– Что ж, вставай на ноги, казак. Я хочу посмотреть, как ты теперь ходить будешь.

Ступни ног ещё болели, но Матвей встал на них и тут же вскрикнул. Ему показалось, что он наступил на тысячу разбросанных по земляному полу иголок или на тлеющие угли, оставшиеся после костра. Казак сделал шаг и чуть не упал. Конский волос в ногах причинял страшную боль. И тогда он был вынужден встать на корточки.

– Вот-вот, привыкай. Отныне всегда так ходить будешь, пёс, – расплылся в широчайшей улыбке Ирек. – Не серчай за неудобство, казак, то ли ещё будет.

Целую неделю Матвей пытался заставить себя ходить на ногах, но ничего не получалось. Боль в ступнях была настолько чувствительной и мучительной, что он не просто ходить, но и стоять во весь рост не мог. И ему больше ничего не оставалось, как передвигаться по аулу на корточках. Строить планы побега больше не было смысла. На корточках далеко не уйдёшь, и надежды на освобождение растаяли, как утренний туман под воздействием восходящего солнца.

Но на этом испытываемые им мучения ещё не закончились. Матвей подсознательно готовился к другим, более ужасным пыткам, и уже вскоре его худые предчувствия оправдались.

* * *

Тамара с тяжёлым сердцем дожидалась ночи. Юродивая, передавая ей отвар, строго-настрого предупредила, чтобы она выпила его втайне от кайсачек, проживающих с ней в юрте.

«Скорее бы ночь, – думала девушка, пытаясь унять в себе страх, заставляющий дрожать все внутренности. – Я избавлюсь от ублюдка и почувствую себя спокойнее. Страшно мне, очень страшно, но больше ничего не остаётся, я не хочу, я не желаю вынашивать дитя этого гадкого киргиза, этого чудовища. Кто знает, может быть, придёт ко мне ещё счастье и я вернусь домой, к родителям. Скорее бы только наступила ночь… Скорее бы только она наступила».

Две кайсачки, приставленные присматривать за ней Иреком, улеглись спать рано. Тамара тоже легла в постель, но сна не было. Выждав какое-то время, она опустила руку, нащупала под нарами бутылёк с отваром. Больше не раздумывая, она выдернула пробку и выпила жидкость. Тамара устроилась поудобнее в своей постели и затаилась в ожидании.

Спустя какое-то время она почувствовала слабость и головокружение. Затем её стало бросать то в жар, то в холод. В конце концов, холод ушёл, а вот жар усилился. Тамара обливалась липким потом, пылал огнём желудок. А она, с трудом перенося боль, лежала и ждала, когда наступит желанная минута освобождения от ублюдка. Но та самая минута наступила далеко за полночь, и тогда…

…Три дня Тамара не поднималась с постели и совсем не понимала, что происходит вокруг. В сознание она приходила очень редко. Приходя в себя, она видела испуганные лица кайсачек, и… она снова проваливалась в беспамятство, уходя из страшной реальности куда-то далеко, в другую, радужную и благостную.

* * *

Во второй половине дня в юрту за Матвеем пришли три вооружённых кайсака. Они связали ему руки, ноги, вынесли на улицу, усадили в крытую повозку и куда-то повезли.

«Ну, всё, наверное, на этом жизнь моя заканчивается, – подумал уныло Матвей. – Зарежут где-нибудь в степи да и бросят на растерзание хищникам. А что, чему быть, того не миновать. Может, всё и к лучшему. Нет более мочи терпеть унижения, оскорбления и чувствовать себя не человеком, а убогим отщепенцем, которым могут помыкать все кому не лень. Раньше я кайсаков за людей-то не считал, а сейчас они надо мной „хозяева“…»

К месту назначения приехали поздно вечером. Это было небольшое становище. Около десятка юрт, не больше. Большой, сляпанный из жердей загон, в котором содержались овцы. Под лай собак повозка подкатила к самой большой, выглядевшей богатой по сравнению с другими юрте, и управлявший лошадью кайсак потянул за вожжи. Матвей приподнял голову и замер, готовясь к худшему.

* * *

Ирек в сопровождении двоюродного брата Садыка прискакал в становище в полдень в отвратительном настроении. От хивинского хана прибыл гонец с приглашением, от которого нельзя было отказаться. Правитель Хорезмского государства был человеком очень обидчивым и не терпел пренебрежительного отношения подданных к своей особе. Любой отказ, даже по очень уважительным причинам, он считал оскорблением, и тогда…

Ирек знал, какую цену придётся заплатить, попав к хану в немилость. Это значило лишиться всего, а главное, его поддержки. А лишаться всего он не хотел и потому стал собираться в дальнюю дорогу.

Въехав в становище, Ирек и Садык остановили коней у юрты, в которой содержалась Тамара, и сошли с сёдел на землю.

– Что-то я никого не вижу? – покрутив головой, сказал озадаченно бий. – Даже коня передать некому. Кроме собак, нас никто не встречает, это тебе не кажется странным, Садык?

– Кажется, очень кажется, брат, – тоже крутя головой, сказал тот. – Сейчас всё выясню. Сейчас…

Из юрты с перекошенным страхом лицом выскользнула кайсачка. Она тут же бухнулась на колени у ног хозяина и, размазывая по щекам слёзы, завыла.

– Заткнись и говори, что случилось? – сведя к переносице брови, потребовал Ирек.

– Там… там… там девка ваша умирает, хозяин, – указывая рукой на вход в юрту, прекратив выть, сообщила кайсачка. – Мы не знаем, чем она отравилась, но похоже…

Она не договорила, снова завыла и стала рвать на голове волосы.

– Пошла прочь, – не больно ударил её в грудь подошвой сапога Ирек, а когда она упала, он перешагнул через неё и вошёл в юрту.

Тамару он увидел лежавшей на нарах. Она была неузнаваема. Девушка лежала на спине, осунувшаяся, с землистого оттенка лицом, в сознании. Увидев Ирека, она узнала его, закрыла глаза, шевельнула потрескавшимися губами, но ничего не сказала.

– Ты сама отравилась или тебя отравил кто-то? – спросил бий, подходя к нарам и усаживаясь на табурет.

Тамара открыла глаза и молча посмотрела на него. В её глазах Ирек увидел страх и почувствовал, как внутри всё затряслось от нахлынувшего возбуждения. Беспомощное состояние наложницы вызвало в нём отнюдь не сострадание, а животное желание овладеть ею.

– Прошу, оставь меня в покое, – жалобно прошептала Тамара. – Я очень больна и сама не знаю причин своей хвори.

Лишь на мгновение внутри Ирека шевельнулась жалость к ней. Он стушевался, но сразу же вновь стал самим собой.

– Причину я узнаю и уже сегодня, – сказал он. – Сейчас Садык выяснит, кто в становище захворал ещё, и будет ясно, что за хворь прицепилась к тебе, простудная или заразная.

Тамара снова закрыла глаза, и болезненная судорога пробежала по её изможденному лицу. Они оба долго молчали. Из уголков глаз несчастной девушки стали вытекать слёзы, которые ещё больше вызвали похоть внутри Ирека. Чтобы сдержать овладевшее им желание, он вышел из юрты и, посмотрев на пасмурное небо, глубоко вздохнул.

* * *

Матвея привезли в становище, когда начало темнеть.

«Сколько же времени я провёл в пути? – подумал он. – В степи не убили, тогда для чего-то меня сюда привезли? Убить меня могли и в ауле, в любое время. Для чего же понадобилось кайсакам меня сюда везти?»

Вопросов было много, но становилось ещё больше, когда казак обдумывал на них ответы, которых, как ни старался, так и не находил. Одно было понятно – для чего-то его сюда привезли. Он пленник и раб, а потому…

– Что, привезли? – услышал он голос Ирека и даже удивился тому, что тот обратился к привезшим его кайсакам не на киргизском, а на русском языке.

«Наверное, хочет, чтобы я его не только слышал, но и понимал, – предположил Матвей. – Значит, киргизы что-то затевают и сейчас, с моим приездом, это „что-то“ начинается…»

– Привяжите его к столбу покрепче, – распорядился Ирек. – Да, вот ещё, рот кляпом заткните да так, чтобы он не умудрился выплюнуть его.

Когда его извлекали из повозки и куда-то несли, Матвей успел осмотреться. Он увидел несколько юрт и понял, что становище, куда его привезли, небольшое и…

«Куда же меня несут и к какому столбу собираются привязать?» – мелькнула в голове равнодушная мысль.

Но над этим долго раздумывать не пришлось. Держа за руки и за ноги, кайсаки перенесли его за юрту, усадили спиной к врытому в землю столбу, завели руки за спину, крепко к нему привязали и заткнули рот кляпом. Разогнав собравшихся вокруг собак нагайками, один из кайсаков куда-то ушёл, видимо, с докладом к своему вожаку об исполненном повелении.

«Ну вот, остаётся только ждать, что сейчас начнётся…» – с безразличием подумал Матвей, готовясь встретить свою участь стойко и отважно, насколько это будет возможно.

* * *

Ирек и Садык сидели в юрте на застеленных красивым ковром нарах и ужинали. Перед ними на большом подносе лежали жирные куски баранины и стояли две чаши с золотистым мясным бульоном – шурпой. Братья ели мясо, тщательно обгладывая рёбра, запивали бульоном и разговаривали.

– Что узнал о «болезни» девки, брат? – смачно рыгнув, поинтересовался Ирек. – Всё время была здорова, а тут вдруг…

– Весь остаток дня я только этим и занимался, – облизав лоснящиеся от жира пальцы, сказал Садык.

– И? Что выяснил? – спросил Ирек, отпив из пиалы пару глотков бульона.

– Беременная она. Все женщины говорят, а у них на это глаз намётан.

У Ирека глаза полезли на лоб.

– Что-о-о? Девка беременная? – выдохнул он. – Значит, её болезнь ни с каким отравлением не связана?

– Получается, что так, – вгрызаясь в баранье рёбрышко зубами, кивнул Садык. – Молоденькая она, не рожала ещё, а тут…

Жуя мясо, он развёл руками.

Ирек, позабыв о голоде и обилии вкусной пищи перед собой, тяжело задышал.

– Надо же, как это кстати, – плотоядно улыбнулся он. – Никогда не приходилось ублажаться с беременной, а тут… Может, это подарок судьбы, брат?

Садык пожал плечами.

– Так ведь она болеет по-настоящему, – сказал он. – И в постели с неё толку не будет.

– А мне плевать, будет с неё толк или нет, – осклабился Ирек. – Важно то, что я получу удовольствие, а она пусть хоть подохнет подо мной. Тем более что она уже начинает мне надоедать и я подумываю о замене «постельной принадлежности».

– Тогда, может быть, ты подаришь её мне? – встрепенулся Садык. – Она мне очень нравится, и я не прочь побаловаться с ней в постели.

Ирек поморщился и сказал:

– Хорошо, я подумаю. Сейчас меня приглашение хана Хивы заботит. Не могу понять, чего это вдруг я ему понадобился? Он поддерживал отношения с моим отцом, а я…

– А ничего понимать не надо, брат, садись на коня и скачи, – высказал своё мнение Садык. – Приглашение правителя Хивы – великая честь. Твой отец дружил с ханом и дорожил этим. Он всегда говорил, что мы хоть и считаемся российскими подданными, но в случае беды он надеется только на помощь хивинского хана.

– Об этом я сам знаю и ехать готов, – поморщился Ирек. – Но меня настораживает само письмо хана. Оно написано вроде обычно, но в нём нет подписи и оттиска печати правителя Хивы.

– А я думаю, что это может быть проверкой твоей лояльности, брат, – предположил Садык. – Всем известно, каков хан, да продлит Аллах годы его жизни! Он никому не доверяет, всех подозревает. Кто знает, а может быть, приглашение какая-то проверка?

– Ты так считаешь? – сузил и без того узкие глаза Ирек. – А почему проверка? Почему хан решил меня проверять? Я не его подданный.

Садык хмыкнул и в очередной раз пожал плечами.

– Проверка в том, чтобы узнать твою лояльность к нему, – сказал он. – Хан был уверен в твоём отце, брат, и никогда его не беспокоил по пустякам. А ты… Тебя правитель не знает. Он приказал написать приглашение, а подпись и печать умышленно не поставил.

– Но почему? – напрягся Ирек. – Почему так поступил повелитель Хивы? Как можно объяснить эту его прихоть?

– Думаю, наверное, чтобы поставить тебя перед выбором, – высказал свой довод Садык. – В этом и заключается, должно быть, смысл проверки. Гонец привёз и передал тебе послание, ты прочёл, и… перед тобой встал выбор, ехать или не ехать на приём к повелителю. Не поедешь, значит, ваша дружба врозь, а поедешь, даже невзирая на отсутствие подписи и печати, значит, ты надёжный, как и умерший отец, и тебе можно доверять.

– В твоих словах что-то есть, – после короткого раздумья согласился с мнением двоюродного брата Ирек. – Лучше я поеду и налажу с правителем Хивы уже свои дружественные отношения. А ещё… заручиться поддержкой хана тоже будет полезно.

Услышав лай собак и звуки, издаваемые подъехавшей повозкой, Ирек оборвал себя на полуслове и поспешил к выходу из юрты.

16

Ирек вошёл в юрту и остановился. Тамара не спала и была в сознании. Гримаса ужаса исказила её лицо, когда она увидела своего мучителя и безошибочно угадала, с чем он пожаловал. На её бледном лице вспыхнул румянец, а потрескавшиеся губы начали вздрагивать, как вздрагивали они у неё всегда, когда он приходил к ней в юрту для плотских утех.

Сидевшая в стороне от нар кайсачка, увидев хозяина, мгновенно вскочила со скамеечки, на которой сидела.

– Как она? – обратился к ней с вопросом Ирек, указав рукой на Тамару.

– Плохо, хворает очень, – ответила кайсачка, глядя ему в ноги и не смея поднять глаза.

– Пошла прочь, – буркнул Ирек, отстраняя её рукой. – Никого не впускай в юрту, вон!

Кайсачка поспешно выскользнула на улицу, а он подошёл к нарам и остановился, поедая похотливым взглядом несчастную жертву. Тамара открыла глаза, и Ирек с трудом проглотил заполнившую рот вязкую слюну, увидев в них страх ожидания, от чего сердце заколотилось внутри и перехватило дыхание.

– Не надо, не мучай меня, – проговорила еле слышно Тамара, закрывая лицо ладонями.

– Нет, я не мучить тебя пришёл, а утешить, – громко воскликнул Ирек и, подняв глаза, посмотрел на стенку юрты за нарами, за которой, как он знал, находился крепко привязанный к столбу с заткнутым кляпом ртом Матвей.

Поняв, что сейчас она будет снова подвергнута насилию, Тамара зажмурилась и в бессилии заскрипела зубами. Если раньше она хоть как-то сопротивлялась натискам похотливого насильника, то сейчас противостоять ему не было сил.

– Ну, чего молчишь, Тамара? – прокричал Ирек, срывая с себя одежду. – Сейчас я снова крепко обниму тебя, прижму к груди, приласкаю! В моих жарких объятиях ты забудешь о своей хвори и выздоровеешь!

Когда сбросивший с себя одежду насильник улёгся с ней рядом на нары, Тамара закричала. Она вопила так, словно у неё начались роды. И этот душераздирающий крик несчастной девушки не отпугнул Ирека, а, наоборот, подстегнул его действовать ещё жёстче и решительнее.

Тамара дёргалась под ним и кричала без удержу. Ирека возбуждал этот полный муки и отчаяния крик, и он продолжал насиловать жертву с жутким, безумным упоением. Сколько прошло времени, он не помнил. Только вот вдруг терзаемая им жертва смолкла, и он… Ирек дёрнулся и охнул, испытав сладостный оргазм. Оргазм был таким мощным и упоительным, каковой ему не приходилось испытывать никогда. Откровенно сожалея, что всё уже закончилось, Ирек откинулся на спину и, глядя вверх, прокричал:

– Матвей, ты слышишь меня? А твоя сестра, как оказалось, на многое способна! Ты слышал её вопли, казак? Представляю, в каком ты сейчас бешенстве, раб безвольный! Убил бы меня, растерзал, на куски разрезал! Да-а-а, я не сомневаюсь в том, что говорю. Ты именно так и думаешь, да вот только руки коротки! Не достать тебе меня, не достать! А я тебе ещё кое-что готовлю… И тогда рассчитаюсь с тобой сполна!

Высказав всё, что собирался, Ирек ткнул Тамару локтем.

– Эй, как ты там, подстилка моя? – спросил он. – Ты, наверное, сегодня не совсем довольна, верно? Зато восхитительно ублажила меня! Слышишь, я доволен!

В ответ молчание.

Ирек присел на нарах, посмотрел на девушку и увидел, что она без сознания и едва дышит.

* * *

Привязанный к столбу Матвей сначала не понял, что происходит в юрте. Он ждал очередной пытки, готовился, даже пытался представить, что будут с ним вытворять кайсаки, и был готов ко всему. Но на деле стало происходить то, о чём он не мог даже подумать.

Услышав вопрос, который Ирек умышленно громко прокричал, обращаясь к Тамаре, Матвей ужаснулся. «Кто там, в юрте, неужели моя несчастная сестра? – обожгла мозг ужасная мысль, и он почувствовал, как заполнявшая его апатия слетела в один миг. – Этот зверь к ней обращается как к капризной гулящей девке, с которой собирается…»

Мысли в голове спутались, и их сменил заполнивший его от головы до пяток умопомрачительный гнев. А когда из юрты послышался полный отчаяния крик терзаемой насильником сестры, Матвей почувствовал пустоту внутри себя, которая стала перерастать в панику. Он пытался вскочить, но не мог, закричать он тоже не имел возможности из-за кляпа во рту. И тогда казак замычал от отчаяния из-за невозможности прийти на выручку к насилуемой негодяем сестре.

«Он намеренно привёз меня сюда, – всплыла в голове ужасная догадка. – Он сознательно сделал так, чтобы я слышал, как он насилует мою сестрёнку, и страдал от невозможности прийти к ней на помощь. А может быть, этот подлец желает, чтобы я умер от разрыва сердца? А что он сделает со мной ещё, если я перенесу эту ужасную пытку и выживу?»

Дальнейшему ходу мыслей помешали полные издёвки выкрики Ирека, обращённые к нему. Он выкрикивал мерзости, которые приводили Матвея в трепет. Казак изнемогал от бессилия сделать что-нибудь и изнывал от терзавшей его ненависти к грязному киргизу. В эти полные отчаяния минуты Матвей без раздумий продал бы Сатане душу за несколько минуток свободы, если бы царь ада на мгновение появился рядом и предложил ему такую сделку. Но…

Насильник, сделав своё мерзкое дело, видимо, потерял интерес к замолчавшей Тамаре. Переполняемый яростью Матвей почувствовал сначала головокружение, затем тошноту, и… голова его свесилась на грудь. Он лишился сознания.

Из юрты вышел Ирек. Он подошёл к потерявшему сознание Матвею и довольно улыбнулся:

– Ну вот, я вижу, что ты в «полном восторге», казак, от услышанного. Ну, ничего, уже скоро в твоей никчёмной жизни случится самая страшная перемена. Такая страшная, что даже я о ней думаю с содроганием. И это случится… случится сразу, как только я вернусь из Хивы. А пробуду я там недолго. И это моё вынужденное отсутствие расценивай как последние «счастливые» дни в своей жизни!

* * *

Минула неделя. За прошедшие дни Мария о многом переговорила с отцом и многое ему рассказала. В конце концов Пантелей Исаевич простил дочь за всё и настоял на том, чтобы она вернулась на Кавказ к мужу и детям.

Мария согласилась с доводами отца и решила уезжать. Тем более снег ещё так и не выпал, хотя замёрзли все озёра, река Сакмара и было очень холодно.

– Давайте поезжайте, – торопил её отец. – По снегу, ежели выпадет, на колёсах будет сложно ехать.

– Что ж, уезжаем, – вздохнула Мария, и… казаки стали готовиться к отъезду.

В хозпостройках, в сарае и во дворе Чернобровиных они навели повсюду полный порядок: что-то отремонтировали, что-то подновили. А вот везти повозку в даль дальнюю было некому. Конь Бориса Рекунова хромал, и заставить не восстановившееся животное везти повозку обратно было для него просто губительно.

– Отдаю тебе коня моего сына, Матвея, – объявил юноше во время ужина Пантелей Исаевич. – Он не хуже вашего.

– Да ну? – обрадовался юный казак. – Того самого красавца, которого Матвей прямо на базаре объездил и в погоню за похитителями сестры поскакал?

– Нет, не того, – ответил старик. – Тот пущай Матвея ждёт. Я другого коня тебе отдаю, того, который чёрной масти.

– Ого, тоже хороший коняга, – улыбнулся Борис. – А своего я к повозке привяжу. Пущай рядышком налегке скачет.

За день перед намеченным отъездом казаки решили сходить на базар, чтобы прикупить продуктов в дорогу и овса для лошадей. Пока они впрягали подаренного стариком коня в повозку, Пантелей Исаевич отозвал в сторону Бориса.

– Ты что, Бакиеву Айгульку с собой везти мыслишь? – спросил он. – И не таращься на меня своими бельмами лубочными. Я ведаю о том, об чём толкую.

– Нет, сейчас я её брать с собой не собираюсь, – стал отвечать, краснея, юноша. – Домой, в станицу ворочусь, потолкую с братом, и… ежели он одобрит, то со сватами приехать мыслю.

– Ты энто, ничего не обещай ей и не обнадёживай, – хмуря лоб, сказал Пантелей Исаевич. – Поезжай и все мысли о ней напрочь из башки выбрось.

– Да? А что так? – заинтересовался юноша. – Красивая она, весёлая, шибко по нраву мне она.

Собираясь с мыслями, старый казак поскрёб пятернёй бороду, затем покачал головой и заговорил:

– Красивая она бестия, спору нет. Но нехорошая и непригожая изнутри. Негоже про соседей худо молвить, а я вот скажу. Недобрые они все люди, завидущие, паскудные. Мы хоть и живём через плетень, но не знаемся. И дружбы я с энтим семейством не вожу.

– Ты так говоришь потому, что татары они? – ещё больше заинтересовался Борис.

– Типун тебе на язык, – рассердился Пантелей Исаевич. – Нет среди нас эдаких различий. У нас в посёлке полным-полно всяко-разных национальностей проживает – русские, татары, мордва, нагайцы, но… Все мы одним миром мазаны, все мы казаки.

– Так чем же тебе не нравится соседская семья, Пантелей Исаевич? – улыбнулся юноша. – Хоть убей, в толк не возьму.

– Я мог бы много чего порассказать тебе о них, – вздохнул старый казак. – Но я не сплетник. Поверь мне на слово, что не след тебе сватать Айгульку и сплетать с ней свою жизнь. И ещё вот что сказать могу, стригунок: опосля шибко пожалеешь, ежели не внемлешь совету моему.

Высказав всё, что собирался, и предоставив юноше право решать свою судьбу самому, Пантелей Исаевич пошагал к крыльцу, а Борис… Юноша проводил его взглядом и поспешил к повозке, у которой поджидали его казаки.

* * *

Базар в тот день был большим, шумным и многолюдным. Торговцы, покупатели и прочая публика начали съезжаться в посёлок ещё накануне. Ночевали по дворам у родственников или знакомых. Ну а те, кому негде было притулиться, одевались потеплее и, невзирая на лютый холод, ночевали в повозках прямо на площади. И как только наступал рассвет, начиналась бойкая торговля. Пробудившийся базар начинал гудеть, шуметь и жить полной жизнью.

Площадь рынка была огромна, но протолкнуться среди массы людей очень сложно. И потому кубанские казаки, оставив лошадь с телегой у входа под присмотр Маркела Баранова, отправились за покупками втроём.

Добравшись до торгового ряда, где торговали продуктами, казаки остановились.

– Ну, как тебе здесь, Борька? – ткнув юношу локтем в бок, поинтересовался Гордей Бабенко.

– Как сказать, да ничего эдакого, – пожав плечами, ответил Борис. – У нас в станице всё то же самое, и базар немаленький и народу пруд пруди.

– Всё, идёмте закупать продукты, – поторопил их Кузьма Ремнёв. – Сейчас скупят всё самое вкусненькое, а нам придётся довольствоваться остатками.

– А знаете что, закупайте без меня, братцы, – предложил Борис. – То, что купить собираетесь, вы и без меня до повозки донесёте, а я…

Он посмотрел в сторону качелей и крутящейся с ними рядом карусели, где собралось немало молодёжи, в том числе и детей.

Гордей и Кузьма переглянулись и с хитроватым прищуром посмотрели на него.

– Ага, дело понятное, – ухмыльнувшись, сказал Гордей. – С зазнобушкой попрощаться наш герой возжелал. А ты что, думаешь, что она здесь, Борька?

– Он не думает, а знает, – подмигнув смутившемуся юноше, вставил свою реплику Кузьма. – А что, пущай идёт, Гордей. Перед уездом надо с зазнобой попрощаться. Не зря ведь вечерами с ранья вместе с нами спать не ложился, а до полуночи её охаживал.

Появление кубанских казаков на базаре не осталось незамеченным. Не успели они перекинуться друг с другом несколькими фразами, как тут же возле них стали собираться местные казаки. Добродушно улыбаясь, они предложили помощь в приобретении хороших продуктов подешевле как для дорогих и очень уважаемых гостей.

Воспользовавшись появившейся возможностью тихонечко отвалить в сторону, Борис сразу же затесался в толпе. Не раздумывая, он направился в сторону качелей, не глядя по сторонам и не оглядываясь. Дошагав до крутившейся в бешеном ритме карусели, он резко остановился, едва не столкнувшись с красивой девушкой, вдруг появившейся перед ним.

Девушка была одета просто – опрятная шубейка из лисьих шкур, яркая цветастая шаль на голове, на ногах красные изящные сапожки.

– Здравствуй, Боря, – сказала она. – Что, к отъезду готовитесь, а на базар за продуктами пришли?

– Здравствуй… Но-о-о… не узнаю, а вот голос твой мне знакомый.

– Как это не узнаёшь? – удивилась девушка.

Не успел сбитый с толку юноша что-то её ответить, как с ним рядом вдруг появился слегка подвыпивший казак. Его Борис узнал сразу. Это был Сабиржан Бакиев, сосед Чернобровиных, которого юноше приходилось видеть в своём дворе, через плетень и о котором Пантелей Исаевич отзывался очень худо.

– Как это ты не узнаёшь её, Борис?! – скривил в хмельной ухмылке тонкие губы Бакиев. – Так это же Айгулька, сестра моя! Вы же с ней все вечера сообща проводили, а сейчас…

На юношу будто вылили ушат воды.

– Айгуль? Неужели? – обомлел он. – А я тебя днём первый раз вижу, вот и обмишулился, не узнал.

Стройная даже в шубе, смуглолицая, с большими выразительными глазами в тёмных пушистых ресницах… девушка действительно выглядела сейчас иначе, чем в тёмное время суток.

– Не обессудь, я и впрямь не признал тебя, – продолжил оправдываться Борис после паузы. – Мы ведь когда встретились, темно было, когда позже встречались, тоже всегда в потёмках… Я всегда думал, что ты красивая девушка, а сейчас… сейчас я вижу, что ты просто красавица!

Айгуль смутилась или сделала вид, что смутилась от его признания, и опустила глаза.

– Эй, сестра, да и ты, гость с Кавказа, айдате на карусели покрутимся, – вдруг предложил Сабиржан. – А чего нам попусту на месте трепаться? Уж лучше покружимся, покатаемся.

– Нет-нет, – вдруг отказалась девушка. – На карусели моя голова кругом пойдёт и внутри худо станет.

– Тогда на качелях, – внёс другое предложение Сабиржан. – Вы с одной стороны лодочки, а я с другой.

– А на качелях мне ещё хуже станет, – снова отказалась Айгуль. – И вообще я просто погулять по базару пришла, а не забавам разным предаваться.

– Нет, ты видел, Борис, чего эта пигалица вещает? – посмотрел на юношу Бакиев и перевёл взгляд на сестру: – Вот выйдешь замуж, и все забавы зараз прекратятся. А покуда пользуйся свободой, сестра! Опосля только вспоминать о карусельках и качельках будешь.

Девушка снова смутилась и покраснела.

– Помолчи, Сабир, – попросила она.

– Помолчать? – вскинул брови Сабиржан. – А чего ты мне рот затыкаешь? Я твой старший брат, и ты не могёшь мне какие-то запреты чинить!

– Не замолчишь, я уйду, – нахмурилась Айгуль.

– Никуда ты от нас не уйдёшь, – подмигнул он стоявшему с пасмурным лицом Борису. – Ты не мной командуй, а вот им. Выйдешь за него замуж и командовать будешь. Ты погляди, казак, на мою сестру. Всё при ней – и стать, и красота. Когда в нашу избу свататься придёшь, все её воздыхатели от зависти и досады передохнут.

Слова брата девушки обескуражили юного казака. Он стоял в полной растерянности, не зная, что делать. С одной стороны, ему нравилась девушка и он охотно женился бы на ней, но не так, с бухты-барахты, а по-людски – со сватовством и свадебным гулянием. А с другой… он не понимал, почему брат Айгуль в нетрезвом состоянии позволяет себе так настойчиво навязывать ему свою сестру.

«А может быть, я не прав? – думал Борис. – Может, мне только чудится, что Сабир мне её навязывает?»

– Вот скажи мне, казак кавказский, нравится тебе моя сестра или нет? – продолжил наседать Сабиржан. – Только не увиливай, а честно и правдиво ответь на мой вопрос.

– Н-наверное, – не совсем уверенно ответил Борис.

– Не наверное, а нравится, – осклабился брат девушки. – Здесь половина посёлка молодцов сохнет по ней, и ты не можешь быть исключением. Хорошая девка, правда? Стоит взять такую.

– Может быть, – пожимая плечами, сказал юноша. – Но мне только семнадцать годов и жениться рано.

– Подумаешь, только семнадцать годочков, – дурашливо хохотнул Сабиржан. – Не только семнадцать, а уже целых семнадцать! А жениться никогда не рано. Обрюхатишь её, посадишь дома на хозяйство и снова гуляй себе, казак вольный!

«Он явно навязывает мне свою сестру, – с тревогой подумал Борис. – Но почему? А может быть, здесь эдак принято и не зазорно? В каждом войске могут быть свои устои. А девушка действительно очень красивая, и сама мне говорила, что от женихов отбоя нет. И всё-таки здесь что-то не так… Мне уже начинает чудиться, что наша встреча совсем не случайна?»

– Я не ведаю, как у вас, а у нас на Кавказе без сватовства никак нельзя, – решил отбрыкаться от навязчивого соседа Чернобровиных юноша. – Да, я уезжаю домой, а там… я поговорю со старшим братом, и мы решим, когда сюда, к вам со сватовством приехать.

Сабиржан быстро заморгал, хотел что-то сказать, но в это время Айгуль взяла его за руку и потянула в сторону. Он нахмурился, пожал плечами и последовал за ней.

– Фу-у-у… – вздохнул Борис и с облегчением выдохнул. – А ведь он, хоть и пьян, неспроста завёл разговор о женитьбе на его сестре. И мне он её навяливал, к гадалке не ходи.

На сердце полегчало, но внутри отложился горький осадок, от которого на душе сделалось тошно. Неприязненно морщась, он снова подумал о брате Айгуль и почувствовал, что этот человек ему неприятен. Хвастлив, видимо, задирист, с высоким самомнением и… эта навязчивость… Не было ничего располагающего и в его внешности. Странно, что Айгуль, такая видная, такая скромная и красивая, состоит с ним в близком кровном родстве.

«Сегодня вечером встречусь с ней и объяснюсь, – подумал Борис, крутя головой и решая, в какую сторону податься. – Может, она объяснит приставание брата и его чересчур странные намёки…»

– Казак, обернись! – услышал он из-за спины женский голос, обернулся, одномоментно позабыв о съедавших его сомнениях и давящих на сознание размышлениях.

Увидев перед собой незнакомую женщину, он вытаращил глаза. Она была одета просто, как обычно одевались казачки. Но было в ней что-то такое, что отличало её. Может быть, лисья шапка на голове поверх шали…

– Кто ты и чего тебе от меня надо? – спросил Борис, озабоченно хмурясь. – Тебя я не знаю, никогда не встречал и не видел. Но сейчас мне интересно, почему ты обратилась ко мне. У тебя не может быть ко мне никакого дела.

– Я тебя тоже не знаю, казак, – быстро заговорила с ним незнакомка. – Но мне ведомо, что ты приехал издалека и у Пантелея Чернобровина квартируешь.

У молодого казака глаза полезли на лоб.

– Ну, если всё так, как ты говоришь, ко мне-то у тебя какое дело? – спросил он, внимательно разглядывая стоявшую перед ним женщину. – Ты же не прошла мимо, а подошла и окликнула меня.

– К тебе у меня никаких дел нет, – покрутив головой, заговорила она. – А вот к старику Чернобровину есть. Ты передай ему, что очень хочу с ним увидеться и о детях его ему рассказать.

Брови Бориса поползли вверх.

– О ком? О детях? – переспросил он ошарашенно.

– Да, о Матвее и Тамаре, – ответила незнакомка.

– Но-о-о… почему ты сама к нему не придёшь? – поморщился юноша. – В самый раз он сейчас дома.

– Не могу я, – вздохнула женщина. – По многим причинам не могу. По каким, он позже сам тебе обскажет. Ты только передай ему, что в полночь я приду, пусть спать не ложится и меня дожидается.

– А вести какие, худые или хорошие, ему принесёшь? – видя, что незнакомка собирается уходить, поинтересовался Борис.

– Всё потом, – ответила женщина и тут же растворилась в толпе.

17

Вечером, после ужина, казаки стали расспрашивать Бориса о его прогулке по базару.

– Ну и что ты выходил? – задал вопрос Гордей Бабенко, отодвигая от себя использованную посуду. – Почему, когда мы вернулись с базара, ты был уже в избе?

– Да так, – ответил уклончиво юноша, – походил, погулял, наскучило, вот и вернулся.

– Ну уж и наскучило, – усомнился в правдивости его ответа Кузьма Ремнёв. – Девка, наверное, от ворот поворот тебе дала и не явилась? Прознала, что ты уезжать собирался без неё, бзыкнула и отшвырнула любовь куда подальше.

– Да нет, всё не эдак было, – попавшись на удочку, завёлся Борис. – Видел я Айгуль, разговаривал с ней, да вот брат её в разговор наш вмешался. Он под хмельком был, увидел нас и не прошёл мимо.

– Что, всю обедню испортил? – пошутил Маркел Баранов. – Отпихнул тебя от сестры, так что ли?

– Как бы не так, всё по-другому было, – заметив смущение парня, поддержал его Пантелей Исаевич. – Сабирка, энтот хлыщ болотный, чтоб ему пусто было, поди навязывал стригунку нашему Айгульку, сестру свою «преподобную». Здесь, в посёлке нашем, сватать её никто не спешит. Да чтоб женихи из других посёлков к ней сватов засылали, тоже не слыхать. А у них, у соседей моих Бакиевых, и так детишек цельный выводок. Живут не богато, но и шибко не бедствуют. А вот Айгулька… Лишний роток, видишь ли, тяготит эту гадскую семейку.

– А почто её никто сватать не хотит? – заинтересовались казаки. – Девка-то красива лицом и статью вышла. В нашей станице она бы давно уже мужем обзавелась.

– Да будя вам, – остановил их старик. – И у вас бы на неё шибко никто не позарился. Дурная молва об ней округ ходит. Будто беду она несёт всем, кто с ней якшается. Были у неё воздыхатели, да нет их. Один погиб в схватке с кайсаками, другой утонул, зимой под речной лёд провалившись. Третий помер, не знай от чего. Вот и пошла о ней молва недобрая, а теперь ещё больше она увеличилась.

– Да? А чего послужило тому причиной? – заинтересовались казаки.

– Дочка моя, несмотря на все пересуды, с Айгулькой дружбу водила, – после короткого раздумья сообщил Пантелей Исаевич. – А вышло что? Киргизы, аспиды, их обеих умыкнули средь бела дня. Айгулька-то лёгкой царапиной отделалась, а я вот живу и гадаю, жива ли Тамарушка моя.

Борис и казаки внимательно выслушали старика. А когда он замолчал, юноша вздохнул и сказал:

– Живы они оба.

Пантелей Исаевич медленно поднял на него тяжёлый взгляд:

– А тебе откель сеё ведомо, пострел?

Борис вздохнул и пожал плечами.

– Вы всё верно обсказали, дядя Пантелей, – сказал он. – Изначально всё так и было. Брат Айгуль навязчиво склонял меня жениться на его сестре. Опосля, когда они ушли, ко мне подошла ещё одна женщина. Кто она, не назвалась, но сказала мне, что шибко повидать тебя хотит.

Юноша описал незнакомку, и с его слов старик сразу же узнал её.

– А-а-а, Нуйрузка, змея подколодная, снова объявилась. Надо же, неймётся ей. Энто ведь с её подлючьей помощью киргизы умыкнули дочку мою.

– Об этом она мне ничего не говорила, – покачал головой юноша. – Женщина сказала, что над детьми вашими опасность нависла, а вот какая… – он вздохнул: – Наверное, мыслит вам лично обо всём обсказать.

– Что ж ты мне об том токо сейчас сообщаешь? – свёл грозно к переносице брови старик. – Где теперь искать змеюку эту?

– Так я собирался вам под вечер об нашей встрече и нашем с ней разговоре рассказать, – стал оправдываться юноша. – Не хотелось раньше времени расстраивать. А женщину эту, как её, Нуйрузку, искать вовсе не надо. В полночь она сама ко двору пожалует и попросит, чтобы вы впустили её и выслухали.

* * *

Ближе к полуночи у ворот подворья Чернобровиных остановилась крытая повозка. Управлявший лошадью мужчина обернулся и откинул полог.

– Всё, привёз, куда указала, Нуйруз, – сказал он, обратившись к сидевшей с каменным лицом женщине. – Что, не передумала ещё встречаться со стариком?

– Нет, не передумала, но боюсь, – призналась женщина. – Я уже видела его и знаю, что строг он и нравом суров. Боюсь, как он весть мою о детях своих воспримет, так взбеленится весь и чего доброго…

Она подумала о том, что может случиться, и ёжась прервала себя на полуслове.

– Да нет, не таков он, знаю я его, – ухмыльнулся сидевший на козлах мужчина. – Горяч – да, вспыльчив – тоже да. Но справедливый он казак и правильный. Весть твою о детях своих, какая бы она ни была, выслухает и правильно воспримет. Живёт, поди, и мается, ничего не ведая о них.

– Ну, тогда я пошла…

Женщина решительно сошла с повозки, и привезший её мужчина тихо окликнул её.

Нуйруз остановилась и обернулась.

– Ты это… – заговорил он, – я здесь тебя маленько обожду. Ежели задержишься в избе, то я уеду. Но… а ежели что, ты знаешь, где меня найти.

– Хорошо, – сказала женщина и направилась к калитке, и, как только она подошла к ней и протянула руку, та как по волшебству сама распахнулась перед ней.

* * *

Пантелей Исаевич дожидался полуночи в нервном напряжении. Он то расхаживал по избе, то сидел, обхватив голову руками за столом и ёрзая на табурете. Кубанские казаки с пониманием относились к его нетерпению. Они сидели у стены, на лавке молча и не спешили укладываться на ночлег.

Ещё стрелки на настенных часах не сошлись на цифре двенадцать, а механическая кукушка не прокуковала полночь, Пантелей Исаевич натянул старенький полушубок, на голову нахлобучил шапку и вышел во двор.

Стоя у ворот, он дождался, когда подъедет телега, с неё сойдёт женщина, а когда она подошла к воротам, он распахнул перед ней калитку. Женщина на мгновение в нерешительности остановилась, затем вошла во двор.

– Ступай, ступай к крыльцу, киргизка, – пригласил он её, закрывая калитку. – В избе калякать будем, а не сопли морозить на дворе.

Пантелей Исаевич завёл гостью в дом, и она снова в нерешительности остановилась, переступив порог. Женщина явно не ожидала, что слушать её будет не только один старик. Увидев четверых казаков в черкесках и Марию, она попятилась к двери, но…

– Да ты проходи, не робей, – легонько подтолкнул её в спину Пантелей Исаевич. – Шубейку скидай, в избе достаточно натоплено, не замёрзнешь.

Придя в себя от неожиданности, Нуйруз сняла с себя шубу, и старик повесил её на вешалку.

– Проходи к столу и садись, – сказал он. – Чую, разговор наш долгим будет. Я хочу много чего о детях своих услыхать и очень уповаю, что ты пришла не болтать нам пустую брехню, на что вы, киргизы, безмерно охочи.

Нуйруз подошла к столу, села за него так, чтобы было видно всех присутствующих в горнице людей. Прочистив лёгким покашливанием горло и посмотрев на усевшегося напротив старого казака, она заговорила:

– Я пришла, чтобы сообщить тебе, что дети твои пока живы, но над ними нависла страшная опасность.

– Понимаю тебя, спаси Христос, что предупредила, – когда она замолчала, сказал Пантелей Исаевич. – Только вот суть обскажи доходчивее, коли пожаловала. Не один я, а все мы знать хотим, что это на тебя накатило, кайсачка, что ты решила поступить эдак?

– Пообещала я Матвею, что помогу ему, – вздохнула Нуйруз. – Вот и помогаю.

– И что там у вас вытворяют с ним одноплемёнцы твои? – дрогнувшим голосом спросил старик. – А содержат где, в юрте или в яме?

– В ауле он, – стала отвечать на его вопрос Нуйруз. – Долго держали в яме, а сейчас, чтобы не замёрз до смерти, в юрту для рабов перевели.

– Это чего, эдак ему милость оказал Ирек проклятущий? – сузил глаза, задыхаясь от гнева, Пантелей Исаевич.

Женщина пожала плечами.

– Я бы это милостью не назвала, – сказала она. – Ирек «подщетинил» его, и потому, что Матвей не может на ногах ходить и тем более убежать из аула, его перевели из ямы в юрту.

Слова Нуйруз воздействовали на присутствующих угнетающе. Всем было известно, что такое «подщетинивание». Старый казак зажмурился, чтобы помешать слезам выкатиться из глаз, но… слёзы легко преодолели преграду из век и заструились по его щекам и бороде.

– Ирек ненавидит Матвея лютой ненавистью, – продолжила женщина. – Он мстит вашему сыну жестоко. Ирек не хочет умертвить его сразу и истязает его медленно, будто вурдалак, капля за каплей выпивая из него жизненные силы.

– А за что он обрекает его на такие адовы муки? – спросила Мария. – Или он так поступает со всеми пленниками?

Нуйруз задумалась, но через минуту заговорила:

– Все кайсаки очень жестоко обращаются со своими пленниками, особенно в первое время. Они калечат людей и доводят до скотского состояния. А через какое-то время теряют к ним интерес, как к престарелым собакам, которые отслужили своё и взять с них больше нечего.

– Ты полагаешь, что Ирек и с моим сыном эдак поступит? – справившись с душившими его чувствами, спросил Пантелей Исаевич.

– Нет, Ирек собирается поступить с ним по-другому, – вздохнула женщина. – Я случайно слышала его разговор с двоюродным братом Садыком. Так вот Ирек говорил брату, что сначала он изведёт Матвея до полусмерти пытками, а потом, когда ваш сын потеряет человеческий облик, он собирается надеть ему на голову шири, и…

– Замолчи, не говори, все мы знаем, что такое шири! – задрожал от ярости Пантелей Исаевич и обхватил голову руками.

Шири, так называемую верблюжью шапочку, широко применяли как азиатские, так и кавказские народы для превращения непокорных пленников в полулюдей, именуемых манкуртами. Пленнику брили голову, натягивали на неё свежую шкуру верблюда, на шею и ноги надевали колодки и оставляли одного. Шкура начинала просыхать и сжиматься, плотно обтягивая голову несчастного. Дотянуться руками до головы, чтобы сорвать шкуру или разбить голову о землю, не позволяла широкая колодка на шее. Ещё каким-то способом лишить себя жизни было невозможно. А потом начиналась пытка. Страшный зуд сводил несчастного страдальца с ума. Затем через время шкура просыхала окончательно и обтягивала голову стальным шлемом. Шкура не растягивалась, держа череп в тисках, и каждая попытка раскрыть в крике рот оборачивалась мучительной болью. Прорастающие на голове волосы не могли пробиться сквозь высохшую и затвердевшую шкуру, и в поисках выхода сотнями тысяч иголок впивались в кожу на черепе, врастая внутрь и раздражая нервные окончания под кожей. А потом несчастный пленник терял человеческий облик, превращаясь в преданного хозяину безгласного раба. Он уже ни к чему больше не стремился, ни о чём не мечтал и совсем ничего не помнил.

– За что Ирек собирается так поступить с Матвеем? – хриплым, сорванным от волнения голосом спросил Пантелей Исаевич. – За что он мстит ему эдак жестоко, скажи?

– Я слышала, как Ирек говорил Садыку, что мстит Матвею за смерть отца, за смерть ещё одного своего двоюродного брата Касымхана, за смерть нескольких воинов, которые пытались поймать Матвея в лесу у переправы и поплатились жизнью, – перечислила Нуйруз.

– А Тамара? Как она поживает в неволе? – спросила дрожащим от слёз голосом Мария. – Ирек так же изводит её пытками, как и моего несчастного брата?

Женщина пожала плечами.

– Нет, её не пытают и пальцем не трогают, – сказала она. – Девушку держат отдельно, в небольшом становище, затерянном в степи. Ирек не для того её похищал, чтобы подвергать пыткам, хотя… счастливой её жизнь назвать нельзя. Ирек, когда приезжает в становище, подвергает её жестоким изнасилованиям. Я её в последнее время не видела, но мне рассказывали, что сейчас Тамара тяжело больна и…

– Всё, достаточно, мочи нет тебя слухать! – закричал, потрясая кулаками над головой, Пантелей Исаевич. – Ты укажешь мне дорогу к моим детям, скажи?

Нуйруз растерялась. Она не ожидала от убитого горем старика такого вопроса.

– Я знаю, где находятся Матвей и Тамара, – сказала она. – Могу показать. Только…

– Чего «только»? – нахмурился Пантелей Исаевич. – Говори что «только»?

– Отсюда, из Жёлтого, до аула, где Матвей, ехать очень далеко, – сказала Нуйруз. – А до становища, где содержится Тамара, ехать ещё дольше.

– Много кайсаков в ауле и становище? – неожиданно для присутствующих, да и для самого себя, встрял в разговор Борис.

Женщина посмотрела на него.

– Много, очень много, – сказала она. – Вам с ними не справиться.

– Зрю, ты знаешь, что надо делать, чтобы справиться, – посмотрел на неё исподлобья Пантелей Исаевич.

Нуйруз вздохнула и пожала плечами:

– Да, я знаю, что надо делать, но не уверена, справитесь ли вы?

– Ты говори, а мы послухаем, – поморщился Пантелей Исаевич. – А опосля судить будем, справимся или нет.

Женщина снова обвела присутствующих внимательным, пытливым взглядом, словно решая, сказать или нет. Видимо, решив для себя, что сказать, она заговорила:

– Ирек в Хиву вчера уехал по приглашению хана Мухаммада Рахима. Путь туда не близок, и отсутствовать он будет недели две.

– И? Что нам это даст? – задумался Пантелей Исаевич. – Он же не забрал с собой всех своих кайсаков.

– Нет, с собой он взял только десяток воинов, – сказала Нуйруз. – Он уехал, а вместо себя оставил брата Садыка.

– И сколько киргизов осталось с ним? – заинтересовался Гордей Бабенко.

– Много, – морща лоб, ответила женщина. – Человек шестьдесят.

– Да, много, очень много, – согласился с ней старик. – Но-о-о… схожу-ка я утром к атаману и попрошу его круг кликнуть. Там я лично попрошу казаков подсобить выручить деток моих.

– Попросишь, соберутся казаки, а толку-то, – покачала головой Нуйруз. – До аула три дня пути. Пока вы скакать по степи будете, весть о вас быстрее птицы долетит. Садык успеет спрятать Матвея и Тамару, и вы больше никогда их не найдёте.

– Тогда делать что, ума не приложу, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Но что-то делать надо, по-другому никак не можно.

– Я очень долго ломала голову, как спасти Матвея, – заговорила женщина. – Думала-думала и надумала. Я не уверена, получится или нет, но-о-о…

– Давай говори! – опередив всех, воскликнул Борис. – Мы должны всё выслухать и взвесить.

– Будь по-вашему, – вздохнула Нуйруз. – Я буду говорить, а вы слушайте и решайте. Именно сейчас выпала редкая возможность спасти Матвея и Тамару. Больше такого случая не будет. А надо будет сделать вот что…

Она стала излагать свой план, а казаки… Затаив дыхание, они очень внимательно её слушали, удивляясь и поражаясь смекалке, сообразительности и предусмотрительности женщины.

18

Ехать или не ехать выручать Матвея и Тамару, стали решать сразу после ухода Нуйруз. Весь остаток ночи, до утра, обсуждали полученные от женщины сведения, пытаясь прийти к единому мнению, но… не получалось. Слишком много было моментов, которые вызывали сомнения в благополучном исходе затеваемого похода.

– Ну, не верю я кайсачке, не верю! – твердил время от времени Пантелей Исаевич. – Шибко уж мягко стелет, паскуда. Это она ведь дочку мою в западню заманила, а теперь вот, нате вам, спасти возжелала.

– Ты считаешь, что она и наших казаков в западню заманить замыслила? – спросила Мария. – Но для чего? Она ведь знает, что умрёт первой, если вдруг случится вооружённая стычка.

– А я полагаю, что сейчас она от чистого сердца помочь нам решила, – высказал своё мнение Борис. – Она ненавидит Ирека, от неё прямо веет ненавистью к нему. А ещё она сказала, что освободить Матвея крепкое обещание ему дала.

– Киргизам верить себя не уважать, – настаивал на своём Пантелей Исаевич. – Сейчас вот я по деткам своим извёлся весь, а ежели вы не вернётесь? Да я сам себя со свету сживу, виноватым себя считая.

– Нет, надо ехать и попытаться выручить Матвея с Тамарой, вот такое моё мнение, – хмуря лоб, сказал Гордей Бабенко. – Мы, пластуны, много чему обучены и много чего могём. И… ежели появилась хоть какая-то мало-мальская возможность освободить Матвея и Тамару из кайсацкой неволи, мы должны ею воспользоваться. – Он обвёл вопросительным взглядом товарищей: – Или я не прав, казаки?

– Прав, прав, – ответили Кузьма, Маркел и Борис чуть ли не в один голос. – Наши кавказские абреки хорошо осведомлены, как мы, пластуны, воевать могём, вот и кайсаков степных познакомим с нашим умением.

– Ну что ж, перечить больше не могу, – развёл руками растроганный старик. – Раз вы эдак решили, то я… я кланяюсь вам в ноги.

Неожиданно для всех старый казак встал с табурета и упал перед гостями на колени. Опешившие казаки быстро поставили его на ноги, и, больше не тратя времени на разговоры, все улеглись спать.

Весь следующий день посвятили сборам. Пригодилась и провизия, которую они закупили в дорогу, собираясь возвращаться домой, на Кубань. А вот одежда… Они не могли ехать в логово кайсаков в бурках, черкесках и папахах. Киргизы сразу же почувствовали бы опасность и провал похода был бы неизбежен.

– Нуйруз права, – сказал Гордей во время завтрака. – Удача будет на нашей стороне, ежели мы усыпим бдительность кайсаков и вдарим по ним внезапно. А мы это делать могём, или я не прав, браты?

– Могём, могём, – закивали казаки. – Так вдарим, что всем чертям тошно станет. Тем более что киргизов в ауле и в становище мало будет. Нуйруз уверяла, что Ирек, уезжая в Хиву, наказал Садыку, чтобы подданные в его отсутствие не бездельничали, а дрова заготавливали в лесу.

– А вот тута что-то не ладится, – снова засумлевался Пантелей Исаевич. – Киргизы дрова в лесу не заготавливают, это мне доподлинно известно. Они зимой юрты свои всё больше кизяками отапливают, а не утруждаются заготовками лесных дров.

– Ежели Ирек приказал заготовить дров в лесу, значит, посчитал, что кизяков заготовили недостаточно и на зиму им не хватит, – высказал своё мнение Борис. – По мне, так пусть они хоть воду из реки в аул в вёдрах носят, лишь бы их было не так много, когда мы заявимся в аул.

– Всё, готовимся, браты, – завершая разговор, объявил Гордей. – Ужо обговорено всё, решено и прочь сомнения. Ежели мы порешили довериться Нуйруз, значит, и быть посему. Нынче пораньше дрыхнуть завалимся, а как только на небесах проклюнется заря, мы отправляемся в путь.

– В путь так в путь, – пожимая плечами, сказал Маркел. – А вот с одёжкой мы так и не порешали. Ежели мы к киргизам явимся в том, в чём есть, то…

– Одёжку я для вас соберу, не морочьтесь, – не дав ему договорить, перебил его Пантелей Исаевич. – Так выряжу, что ни один поганый кайсак не признает в вас казаков.

* * *

После пережитого сильнейшего потрясения Матвей стал неузнаваем, и его поведение менялось прямо на глазах. Он осунулся, щёки впали, глаза потускнели. Снизилась концентрация внимания, появилась физическая слабость, пропало желание что-то делать и появились проблемы с памятью. Его грызло обострившееся чувство вины, угнетала тревога. Пленник почти ничего не ел. Хоть он и не сошёл с ума, но депрессия и апатия надёжно укрепились у него внутри. Всё ему стало казаться бессмысленным и собственная жизнь в том числе. Своё будущее он видел исключительно в серых тонах. Сны снились о пережитом, и, проснувшись, он впадал в оцепенение. Он ужасно страдал от воспоминаний и изо всех сил пытался выбросить их из головы, но… с каждым днём ему становилось только хуже и хуже.

И вот неделю спустя Матвей очнулся после очередного кошмара и сел на нарах, протирая пальцами глаза.

Сидевший на корточках у печурки Иван Лоскутов обернулся, увидел его и покачал головой.

– Как ты, Матюха, очухался? – спросил он.

– Не знаю, – нехотя отозвался Матвей. – Башка трещит и в горле сохнет, а так…

Он махнул рукой и опустил голову.

Безнадёжность его позы, безразличие в глазах острой болью отозвались в сердце Лоскутова. Он выпрямился на ногах, отошёл от печурки и присел на нары рядом с Матвеем.

– Ты должен встряхнуться, – сказал он. – Вспомни, каким удалым казаком ты был, когда попал в плен к кайсакам. А что теперь, Ирек добился своего и сломал тебя?

Матвей промолчал и поморщился. Упрёк Лоскутова резанул как бритвой, по его сердцу, но ему нечего было что-то сказать в своё оправдание.

– Ты выйди на улицу и прогуляйся, – предложил Иван. – Сейчас в ауле всё тихо. Ирек куда-то уехал, киргизы говорят, что далеко и надолго. К его возвращению ты снова должен выглядеть бравым молодцом ему назло.

Матвей снова промолчал, не находя слов.

Лоскутов извлёк откуда-то осколок зеркала и передал его ему.

– На-ка вот, погляди на себя, – сказал он, и живое сострадание мелькнуло на его лице. – Может, ты, увидев своё мурло, встряхнёшься и станешь прежним?

Глядя на отражение, Матвей не мог не заметить, как изменилось и постарело его лицо. Под глазами легли тени, в усах и уже давно не чёсанной бороде появилась седина. Несмотря на душевное оцепенение, перемена в облике дошла до его сознания и встряхнула его.

– Прогуляться бы, – сказал Матвей. – На душе муторно, постыло, и жить, как живу, желанья нет. Наложил бы на себя руки, но не могу. Это страшный грех, не подлежащий прощению.

Лоскутов смотрел на него, морща лоб. Он не узнавал казака. Его поражала сосредоточенная грусть лица Матвея. Умудрённый опытом, рожденным собственными страданиями, он видел под маской равнодушия глубоко раненную душу, переполненную муками и страданиями.

– Выйди, прогуляйся, Матвей, – сказал он. – Не могу я тебя таким видеть. Подыши свежим воздухом и вспомни, кто ты есть. Ты же казак, Матвей, и, как я наслышан, твёрже камня, твёрже железа порода ваша!

– Наверное, ты прав, – вздохнул Матвей. – Пойду освежусь на морозце, пожалуй… Кто знает, может, и впрямь полегчает.

Он на корточках вышел из юрты, поднял вверх голову, закрыл глаза и втянул ноздрями свежий морозный воздух. Был серый пасмурный день, но Матвею показалось, что вокруг очень много света и простора. Но скоро апатия вновь вернулась к нему. Казак покрутил туда-сюда головой, обводя аул полным безразличия взглядом. Он был слаб, вымотан физически как человек, перенесший тяжёлую болезнь.

Потеряв интерес к прогулке, Матвей развернулся с намерением вернуться в юрту, и вдруг… откуда-то прилетевший камень ударил его в затылок. Он обернулся и увидел детвору. Несколько мальчиков и девочек стояли кучкой, и у каждого в руке был зажат крупный камень.

«Вот оно, – подумал Матвей озлобленно. – Даже кайсацкие детишки считают себя выше меня. А кто я в их глазах? Мерзкое жалкое существо, в которое позволительно швырнуть камень?»

Ещё один камень, брошенный мальчишкой, едва не угодил ему в лоб, и это ещё больше разозлило Матвея.

– Эй вы, мелюзга раскосая! – крикнул он, подбирая с земли увесистый булыжник. – Если ещё кто-то из вас посмеет бросить в меня камень, получит в ответ такой же! А я бросаю метко, никогда не промахиваюсь!

Поняли дети его словесную угрозу или нет, определить было невозможно. Киргизята едва ли владели русским языком. Но полный угрозы окрик Матвея и большой камень в его руке подействовали на них впечатляюще. Детвора тут же разбежалась в разные стороны, а Матвей с чувством победителя вернулся обратно в юрту.

* * *

Рано утром, собираясь в дорогу, кубанцы оделись в собранную Пантелеем Исаевичем по посёлку одежду и не узнали себя.

– Ого! – восхищался Борис, рассматривая Гордея, Кузьму и Маркела. – Да вас и не узнать, братцы! Вы совсем на казаков не похожи, а на пластунов тем паче!

– А ты подойди вон к зеркалу и на себя глянь, – усмехнулся Гордей. – Ты сейчас на базарного торговца похож, коробейника. И шубейка, и шапка на башке… Всё чин чинарём, душа торговая.

– Ну, а ты краше всех выглядишь, – ухмыльнулся юноша. – Что ни на есть купчина! Только вот пузо бы побольше, да и морду пошире…

– Ладно, будя, все хороши и сами на себя не похожие, – буркнул недовольно Пантелей Исаевич. – В даль далёкую, на землю враждебную ехать собираетесь, а сами скалитесь, будто на прогулку праздную.

– А чего нам гореваться, – глядя на себя в большое зеркало, сказал Кузьма Ремнёв. – Для нас боевые вылазки дело знакомое и с праздниками сравнимое. Мы эдак живём и ко всему привычные.

– А кайсаки, по моему разумению, люди подлые и не столь в войне искусные, как народы горские, – добавил Маркел Баранов. – И мы смогём их урезонить. Для того у нас много способов всяческих про запас имеется.

Наспех перекусив, кубанцы расселись в две крытые повозки, по два человека в каждую и, прочтя охранительную молитву, выехали со двора.

– О Хосподи, пошли им помощь свою, ведь на благое дело едут, – прошептал Пантелей Исаевич, крестя вслед отъезжающие повозки. – Токо на них и на тебя, Хосподи, все надежды мои. Будь я помоложе, сам бы с ними поехал…

– Ничего, справятся они, папа, – сказала стоявшая рядом Мария. – Каждый из них не одного десятка кайсаков стоит. Пластуны – это не просто казаки. Это самые умелые, отважные и непобедимые воины.

Поджидавшую их Нуйруз казаки подобрали при выезде из села, у околицы. Её посадили в первую повозку к Борису и Гордею Бабенко.

– Ну, сказывай, ничего нового в голову не пришло? – поинтересовался Гордей, полуобернувшись. – Или как уговаривались, так и делаем?

– А чего забор городить, – вздохнула женщина. – Всё одно всего не предусмотришь.

– Это верно, – согласился, погоняя коня, Борис. – Начнём, как обмусолили, а там, как пойдёт.

– А там будем действовать, как Господь нам подскажет, – вздохнул Гордей. – А Царь Небесный нам худого не посоветует.

* * *

С самого утра, как только проснулся и открыл глаза, Садык почувствовал внутри себя ноющую, как зубная боль, смутную тревогу.

«О Всевышний, что это со мной? – подумал он, одеваясь. – Никогда я не чувствовал ничего подобного. А что может тревожить меня, когда в ауле всё спокойно?»

В ауле действительно было всё спокойно. Обычная размеренная жизнь, каждый занимался своим делом, никто не бездельничал. Садык почти всех мужчин отправил в лес на заготовку дров, как приказал Ирек, уезжая в Хиву. Для чего это нужно, он не поинтересовался. Бий не любил, когда ему задавали вопросы, особенно такие, какие он мог посчитать неуместными и глупыми.

«Наш народ всегда отапливал зимой юрты кизяками или кустарниками, – думал он. – Дрова, это, конечно, хорошо, но для чего их нам так много? Вполне обошлись бы кизяками. Пришлось всё мужское население аула за дровами отправить. Оставил только десять человек. Но их вполне хватит для охраны аула, тем более со всеми соседями мы сейчас в мире, а казаки не суются…»

Так размышлял Садык, успокаивая самого себя, но тревога не уходила. Она только росла и ширилась.

От обеда он отказался. Не было аппетита. Он выпил пару пиал чая, да и то с трудом, чтобы не урчал желудок. Желая отогнать угнетающую его тревогу, Садык решил подумать о чём-нибудь другом. О чём? О пленнице Ирека Тамаре, вот о ком! Мелькнувшая в голове блестящая мысль приподняла настроение, и на душе полегчало.

«Красивая она, очень красивая! – с восхищением подумал о девушке Садык, закрывая глаза и видя перед собой образ юной казачки. – Не зря брат похитил её, ох, не зря… А теперь она его наложница, и он…»

Представив, как Ирек насилует девушку и всячески издевается над ней, Садык поморщился.

«Нет, когда брат отдаст её мне, я не буду избивать эту красавицу, – подумал он и почувствовал, как тревога в душе затихает совсем, выдавливаемая благостными мечтами. – Вот только отдаст ли мне её Ирек? Он мне не обещал, а сказал, что подумает. Хотя он и сказал, что она начинает ему надоедать, но… вряд ли Ирек откажется от такого лакомого кусочка…»

От такого «откровения» настроение снова испортилось. Садык поморщился, и… его взгляд невольно остановился на кинжале, который лежал на нарах в кожаных ножнах.

«А не убить ли мне его?» – мелькнула в голове ужасная мысль, и кайсак содрогнулся от её возникновения.

О том, чтобы убить своего двоюродного, очень влиятельного брата, он никогда раньше не помышлял и не думал. Они росли вместе, Ирек, он и Касымхан, но… Садык и Касымхан были двоюродными братьями Ирека, в то время как тот был сыном бия. В то время Ирек тоже не помышлял возглавить род после смерти отца. У него был старший, родной брат, наследник всего. Но случилось так, что он погиб и наследником стал Ирек. А если он умрёт, то наследником станет Садык, так как Касымхана, который смог бы поспорить с ним за права главы рода, тоже в живых нету.

«В случае смерти Ирека только я возглавлю род, – затрепетал Садык от возбуждения. – У него нет сыновей, и мне быть бием, так как больше некому. А там не только девушка будет моя, но и всё то, чем сейчас владеет Ирек. А он богат… богат несметно!»

Мысль об убийстве Ирека и перспектива возглавить род оказалась настолько въедливой, что засела в голове Садыка острой занозой. Он сделал несколько неудачных попыток вытеснить её из головы, но… она всё глубже и глубже вгрызалась в мозг.

«А что, убить Ирека большого труда не составит, – думал кайсак, даже не заметив, как вспотела спина и увлажнился лоб. – Надо только придумать, как это сделать. Зарубить не получится. Ирек очень силён, ловок и вперёд зарубит меня. Застрелить? Тоже чревато. Если в ауле узнают, что я убил брата, тем более главу рода, то меня казнят и не помогут никакие оправдания. А может быть, его…»

Ещё одна удачная мысль внезапно пришла в голову и взбудоражила его.

«Пленный казак! – подумал он. – Матвей явно ненавидит Ирека за издевательства, которые брат чинит над ним. Да ещё он сестру казака похитил, насилует и совсем недавно насиловал её больную, приказав привязать Матвея к столбу за юртой. Слаб он ещё, очень слаб, а это плохо и никуда не годится. Надо поспособствовать, чтобы он побыстрее восстановился, а потом…»

Поток будораживших его мыслей вдруг прервал лай собак на улице. Затем послышались звуки бубенцов и…

Полог, закрывавший вход, откинулся в сторону, и в юрту вошёл кайсак с вытянувшимся лицом и широко раскрытыми глазами.

– Там какие-то люди на двух крытых повозках приехали в аул, – сказал он. – Не знаю кто, но на купцов очень похожие.

– Что? – опешил Садык. – К нам в аул в такую пору приехали купцы?

– А может, и не купцы, это я так про них подумал, – пожал плечами кайсак.

– А ну, идём поглядим, – сказал Садык, надевая тёплый широкий халат – кементай. – Собери всех воинов, кто в ауле. Мы должны встретить «гостей» во всеоружии, с оказанием «почестей».

19

Как и говорила Нуйруз, кубанские казаки, преобразившись в купцов, ехали по степи к аулу три дня и две ночи. В пути они делали короткие остановки для перекуса и отдыха с кормёжкой лошадей, а затем снова ехали вперёд по бездорожью в направлении, которое указывала женщина. Ночами они делали более длительные остановки, ставили небольшую, но вместительную юрту, разводили в ней очаг и дремали, прислонясь друг к другу. И вот, когда третий день заканчивался и время близилось к вечеру, вдалеке показались юрты аула.

– Тпру-у-у, – потянул за вожжи Борис, останавливая коня и глядя на Гордея. – Ну вот, кажись, добрались. Как дальше поступим? На всём скаку в логово киргизов заедем или степенно вползём, как поступают торговые люди?

– Забудь на время, что ты казак, – сказал Бабенко. – Ты сейчас ездовой купца, то есть меня, и приехали мы по делам выкупным и торговым.

Сидевшая в повозке Нуйруз откинула полог.

– Ну, чего остановились? – спросила она взволнованно. – Надо ехать, а не стоять. Нас уже заметили, и эта остановка может вызвать любопытство и настороженность.

– Она права, – согласился Гордей. – Давай погоняй, Борис. Подозрения врагов не принесут нашей затее пользы.

Юноша подстегнул коня. Подаренный стариком Чернобровиным рысак, побрякивая бубенцами, рванул с места и пошёл во весь опор, держа голову в овале дуги, не шелохнув ею, точно она была влита.

– Хорош коняга, – вздохнул Гордей. – Ты опосля не порть его, впрягая в повозки, Боря. Он сто сот стоит и рождён под седлом ходить, а не таскать за собой сани и телеги.

Жеребец вынес их на изволок, идя чётко, не тряхнув головой, так же, как и в степи, только чуть всхрапывая.

– Красавец, а не конь, – продолжил восхищаться Гордей, не думая о подстерегающей впереди опасности. – Повезло тебе, Борис, очень повезло. Я бы за такого коня ничего бы не пожалел. Отдал бы всё, что имею у себя дома.

Аул расположился на берегу небольшой степной реки. Юрты казались издалека незатейливыми холмиками. Кубанские казаки не раз видели аулы горцев, и ни разу им не приходило на ум такое сравнение, какое пришло теперь.

Въезжая в аул, юноша покосился на Гордея:

– Куда править-то?

– В серёдку, – ответил Бабенко. – Видишь самый большой «шалаш»?

– Вижу, – кивнул Борис.

– Вот к нему и правь.

Борис ловко подвёл коня к юрте и остановил его, натянув вожжи. Вторая повозка проделала тот же самый манёвр и остановилась рядом. Из юрт высыпали кайсачки и остановились вдалеке, не решаясь приблизиться. Из юрты, у которой остановились казаки, вышел богато одетый кайсак и остановился, разглядывая гостей.

– Я приказчик купца первой гильдии Метельникова Калистрата Анисимовича, – представился Гордей, сходя с повозки. – Вот приехал отдать деньги, которые задолжал Калистрат Анисимович, и забрать нашего Ивана Лоскутова.

Брови Садыка взметнулись вверх. Уж чего-чего, но он никак не ожидал, что за пленником Лоскутовым кто-то приедет. Год провёл он у них в ауле неизвестно в каком качестве, а тут на тебе, за ним приехали и даже привезли деньги в качестве выкупа.

– Хорошо, прошу в юрту, – сказал Садык, лихорадочно соображая, что делать. Ирека в ауле не было, и дела с приехавшими гостями приходилось решать ему самому. И он был в затруднении, не зная, что делать, и боясь ошибиться, принимая решение.

Он вошёл в юрту, а Гордей и Борис за ним следом.

– Присаживайтесь, – указал на скамью Садык, а сам расположился на нарах.

Артём и Борис сели на скамью и расстегнули пуговицы на полушубках.

– Жарко тут у вас, – сказал Гордей. – А мы крепко замёрзли, покуда разыскивали аул ваш.

– Я Садык, брат Ирека, – представился кайсак, коснувшись груди ладонью и чуть подавшись вперёд, посмотрел на Бабенко. – Ты приказчик купца Метельникова, а с тобой кто?

– Я Фролов Матвей, – представился вымышленными именем и фамилией Гордей. – А со мной возница, Семён Гуреев.

– Хорошо, – кивнул Садык, голова которого, наконец-то, стала работать в нужном направлении. – Я правильно понял, вы привезли деньги за шкуры, которые увёз купец Метельников, но не выкупил. А вы теперь собираетесь произвести полный расчёт и забрать заложника?

– Да, это мы и собираемся сделать, – кивнул Гордей утвердительно. – Но-о-о… мы собираемся купить у вас ещё овечьих шкур, все, что имеются в наличии.

– Ого? – брови кайсака поползли вверх. – И у вас имеется при себе так много денег?

– Имеются, не сомневайся, – ухмыльнулся Гордей. – Но, если шкур у вас нету, прямо из аула мы поедем договариваться о закупке к вашим соседям.

– Но-о-о… как вы собираетесь увезти с собой много шкур? – сузил глаза Садык. – Их у нас столько, что едва ли уместятся в ваших повозках.

– Не уместятся, так мы у вас ещё одну купим, – заинтриговал его Гордей. – Так что давай договариваться, и мы поедем.

Не обладавший острым умом и гибкой смекалкой, Садык пришёл в замешательство. Он был в растерянности и не знал, что делать.

– Хорошо, – сказал кайсак после некоторого раздумья. – Сейчас уже вечер и темнеет на глазах. Я предлагаю вам переночевать, а утром мы вернёмся к нашему разговору.

Бабенко и Борис переглянулись.

– А что, – сказал Гордей, – можно и переночевать в тёплой юрте. Ну а завтра, прямо с утра, произведём расчёт, забираем Лоскутова и…

Внутри Садыка снова шевельнулось смутное беспокойство, но он быстро обуздал его.

– А вы как нашли путь к нашему аулу? – спросил он. – Мы сюда ни торговцев, ни купцов не приводим. Шкуры мы продаём на базарах и сами ездим туда со своим товаром.

– Да мы, собственно, и не поехали бы к вам за сотни вёрст киселя хлебать, – быстро нашёлся с ответом Гордей. – За шкурами мы могли куда и поближе поехать. А к вам нас купец послал. Большей частью, чтобы Лоскутова выкупить и при случае шкуры прикупить.

– А что же вы раньше Ивана своего не выкупали? – недоверчиво покачал головой Садык. – Он целый год у нас провёл, а вы и не шевелились.

– Стыдно признаться, но не было денег, – ответил на ожидаемый вопрос заранее подготовленным ответом Гордей. – А теперь хозяин наш кожевыделочное предприятие основал. Деньги рекой потекли в его карман, вот он и вспомнил о Лоскутове. А к вам нам дорогу люди указали. Не за бесплатно, конечно, но… мы не заплутали.

– А деньги? Покажите мне деньги! – поморщился Садык. – Хочу их увидеть и достоверно знать, что вы не запросто так языками молоть к нам заехали.

– Хорошо, я покажу тебе деньги, а ты покажи мне Лоскутова, – осклабился Гордей. – Я тоже хочу знать достоверно, что он жив и мы не зря за ним в такую даль приехали.

Садык кликнул стоявшего у входа кайсака. Когда тот заглянул в юрту, он распорядился:

– Приведи ко мне пленника Лоскутова, Рахим.

– Ступай и принеси деньги, – посмотрев на Бориса и едва заметно ему подмигнув, распорядился Бабенко. – Неси всю сумку сюда, пускай при нас будет.

* * *

В то время, когда кубанцы, обрядившись купцами, въезжали в аул, привлечённый лаем собак Иван Лоскутов осторожно выглянул из юрты. Кайсак-охранник, стоявший у входа, настороженно наблюдал за чужими повозками. Он так увлёкся их созерцанием, что не обратил на него внимания. Лоскутов пронаблюдал, как повозки подъехали к большой юрте и приехавшие в одной из них люди вошли в неё. Тогда он отошёл от входа, присел на скамейку и, чтобы не отвлекаться, зажмурился. С улицы слышались выкрики на киргизском языке, и Иван внимательно к ним прислушался.

– Эй, Иван, чего там лают эти бешеные собаки? – имея в виду кайсаков, спросил Матвей, покосившись на Лоскутова.

– Они спрашивают друг у друга, кто в аул приехал, – ответил тот, продолжая напрягать слух.

– Слушай, а не за тобой ли это приехали? – спросил Матвей, встрепенувшись от неожиданно пришедшей в голову мысли. – А может, купец, которому ты служил, засовестился, вспомнил о тебе и решил выкупить?

– Скорее завтра пурга поднимется и сровняет аул, чем Калистрат Анисимович вспомнит обо мне, – с горечью ухмыльнулся Лоскутов. – Я полагаю, что кто бы там ни появился, приехали они не по наши души.

– А меня интерес забирает, кто они есть, кто в аул пожаловал, – вздохнул Матвей. – Хотя… кого путного может принести в этот ад с благими намерениями.

Пленники ещё какое-то время поговорили о том о сём, и вдруг… полог юрты откинулся. Вошёл вооружённый пикой кайсак и указал рукой на напрягшегося Лоскутова.

– Эй ты, живо на выход, – сказал он и покосился на застывшего в выжидательной позе Матвея. – А ты оставайся здесь и не высовывайся. Увижу на улице, шкуру спущу.

* * *

Борис вернулся в юрту чуть раньше, чем привели Ивана Лоскутова. Он сел рядом с Бабенко на скамью и положил на колени пухлую кожаную сумку.

Садык уставился на неё алчными глазами и, с трудом проглотив заполнившую рот вязкую слюну, хриплым от охватившего его волнения голосом поинтересовался:

– Что там? Деньги? А сколько их, покажи.

– Достаточно, – ответил Бабенко, забирая у Бориса сумку. – Сначала Лоскутова мне покажи, а потом о деньгах разговаривать будем.

Откинулся полог, и в юрту вошёл Иван. Он едва держался на ногах, был бледен и…

– Это кто? Тот, за кем мы приехали? – вскинул брови Гордей и посмотрел на Садыка. – Ты утверждаешь, что этот человек именно тот, за кого мы должны заплатить выкуп?

Пришла очередь удивляться Садыку.

– А вы что, не знаете того, за кем приехали? – озадаченно спросил он.

– Нет, не знаем, – пожал плечами Гордей. – Мне хозяин дал деньги, велел ехать к вам, выкупить Ивана Лоскутова и привезти его в Оренбург. А как он выглядит, Калистрат Анисимович не сказал.

– Но-о-о… это он и есть, – поморщился Садык. – Я это точно знаю.

– Да, это я, Иван Лоскутов, – подтвердил его слова пленник. – Но-о-о… а вы-то сами кто будете? Я вас знать не знаю и не видел никогда.

– А не могёшь ты нас знать, – ухмыльнулся Гордей. – Мы позже наняты, покуда ты здесь околачивался. А я вот сейчас заместо тебя усердствую. И сейчас вот Калистрат Анисимович за тобой меня послал.

– И что, я могу считать себя свободным? – прошептал Лоскутов. – Или это какая-то нелепая шутка?

– Ты будешь свободен, когда я получу за тебя деньги, – морща лоб, сказал Садык.

– Что ж, тогда получи их, – улыбнулся Бабенко, раскрывая сумку. – Хотя… давайте всё обстряпаем утром, – сказал он, снова закрывая сумку. – Вечером дела не делаются.

Борис украдкой наблюдал за Садыком и видел, как у того заблестели глаза, когда Гордей открыл сумку. А ещё он заметил, как потух взгляд кайсака и вытянулось лицо, когда сумку закрыли, так и не показав деньги.

– Нет, такого уговора не было, – запротестовал кайсак. – Я показал вам Ивана, как вы просили, но не вижу денег, которые вы обещали показать!

– Здесь они, в сумке, – подогревая алчность киргиза, провёл по ней ладонью Гордей. – Но покажу я их тебе завтра. А ночью я подумаю, как быть. Я не знаю этого жалкого калеку, которого ты мне показываешь. Купец, отправляя меня за своим бывшим приказчиком, сказал, что он молод и полон сил, а этот…

– Ты что, не собираешься его выкупать? – нахмурился Садык.

– Пока не знаю, – пожимая плечами, ответил Гордей. – Я должен хорошо подумать, чтобы не попасть впросак. Купец не поймёт меня, если я привезу ему не Лоскутова, а кота в мешке. А сейчас… было бы неплохо хорошо поужинать и поспать в тепле. А утром… Не зря существует такая присказка – утро вечера мудренее.

Садык слушал гостя с пасмурным лицом. Ему не нравилось, что купеческий приказчик ведёт себя крайне независимо.

– Хорошо, я сейчас распоряжусь принести ужин, – сказал он. – Сколько вас приехало, четверо?

– Да, – ответил Гордей.

– Хорошо, я распоряжусь принести ужин на четверых, – кивнул Садык, направляясь к выходу.

Он вышел из юрты, а казаки быстро переглянулись.

– Сдаётся мне, он попался на наш крючок, – сказал шёпотом Гордей. – Теперь будем дожидаться ночи. Этот кайсак, чтобы заполучить наши деньги, что-то задумал.

– Он попытается нас отравить или усыпить, – хмыкнул Борис. – Думаю, усыпить и ограбить. А четверо рабов, каковых он замышляет из нас сделать, тоже принесли бы немало денег в его «копилку».

* * *

В то время, пока казаки беседовали в юрте с Садыком, Нуйруз осторожно выбралась из повозки и осмотрелась. Никого, кроме Кузьмы и Маркела, рядом не было. Тогда она, пользуясь наступившими сумерками, прокралась за аул до стоявшей на отшибе юрты юродивой Айганши и вошла в неё.

Сидевшая у печурки женщина обернулась.

– А-а-а, это ты, – сказала она. – Проходи, садись на нары и рассказывай, почему ты здесь, а не в Шишме?

– Была я в Шишме, погостила немного, да вот решила помочь казакам Матвея и Тамару спасти, – проходя к нарам и присаживаясь на них, сказала Нуйруз.

Старуха с недоумением посмотрела на неё.

– А чего тебе они сдались, скажи на милость? – спросила она. – Они тебе кто? Почему ты печёшься о них? Ты о сыне своём думай и об его будущем, а не о тех, кого спасти собралась и до кого, кроме тебя, больше ни у кого нет дела.

– Виновата я перед ними, особенно перед девушкой, – вздохнула Нуйруз. – Меня ведь, как и её, когда-то украли. Только вот мне посчастливилось, и я стала любимой женщиной бия Саида, а Тамара… несчастная жертва этого зверя Ирека, который её насилует и всячески издевается над ней.

– Ну, не повезло ей, а ты чего сожалеешь? – пожала плечами юродивая. – Она рабыня, и доля её такая. А тебя принудили в похищении её участвовать, так что не казни себя и уймись.

– Да, я вынуждена была помочь Иреку похитить девушку, – поморщилась Нуйруз. – Но её брат Матвей, захватив меня, не причинил мне никакого вреда, а казаки жёлтинские потом отпустили. И тех, кого захватили со мной, тоже отпустили.

– И что? – с недоумением посмотрела на неё Айганша. – Если даже казаки лучше кайсаков, тебе-то какой с того прок. Отпустили тебя, не казнили, вот и радуйся.

– Я радуюсь, но и девушку с её братом хочу спасти от Ирека, – сказала Нуйруз. – Я Матвею обещанье дала выручить его, вот и делаю что могу. А девушка…

– Не думай о ней, не жилец она, – вздохнула юродивая. – Я ей отвар дала, чтобы ублюдка, от Ирека зачатого, из себя выбросить, а она… И ублюдок в утробе сохранился, и сама вот-вот к Всевышнему отправится. Ни живая, ни мёртвая она сейчас, так вот.

Айганша развела руками и тоже вздохнула.

Они помолчали. Но молчание длилось недолго. Первой заговорила юродивая.

– Видела, как в аул две повозки приехали, – сказала она, посмотрев на Нуйруз. – Ты с ними, не пешком же пришла?

– Да, с ними, – нехотя ответила женщина.

– А чьи повозки-то? – снова полюбопытствовала юродивая. – Я слышала, как кайсачки кричали, что пожаловали купцы.

Нуйруз помялась прежде, чем ответить на её вопрос. Но, посчитав, что Айганша всё равно никому ничего не скажет, призналась:

– Это казаки приехали Матвея и Тамару выручать.

– Чего-о-о? – не поверила ей юродивая. – Ты привела в аул казаков? Но почему они приехали только на двух телегах? Если бы сотней прискакали, так был бы толк, а так… На что приехавшие надеются?

– Четверо их, но это очень умелые воины, – сказала Нуйруз. – Я не видела, каковы они в схватках, но то, что вчетвером ехать на выручку решились, очень о многом говорит.

Юродивая пожала плечами.

– Ты рассказала им, что Ирек уехал в Хиву, а мужское население аула в лесу на заготовке дров, – сказала она.

Нуйруз молча кивнула.

– Ты хорошо всё придумала, но мне ничего не сказала, – одобрительно улыбнулась юродивая. – А я ведь для того здесь, чтобы отомстить за тебя и под корень весь род Ирека извести.

– Нет, не под корень, – напомнила ей Нуйруз. – У меня сын от бия Саида, родной брат Ирека и твой внук!

– Мой внук и твой сын возглавит род, – сузила глаза Айганша. – Вот потому я здесь! Они ещё пожалеют, что украли тебя и увезли в степь. А ты…

– Дай мне поесть, и я хочу немного поспать, – перебила её Нуйруз. – Уже скоро что-то случится. Или казаки освободят Матвея, или Садык захватит их. Если верх одержат казаки, то я с ними уеду, а если победит Садык… даже трудно представить, что будет со мной, если всё, что я затеяла, всплывёт наружу.

– Не всплывёт, – хмыкнула юродивая. – Я об этом позабочусь.

20

Пантелей Исаевич Чернобровин верил в Бога и в посёлке слыл набожным, глубоко верующим человеком. Он всегда крестился, однако в постные дни ел скоромное. Поста он изредка придерживался, говел один день перед Пасхой и ходил в часовню к батюшке исповедоваться. Нарушение поста он объяснял так: «Нутро моё не приемлет поснятины. Семь недель не вкушая мяса, рыбы, молока, я не буду чувствовать сытости. А Господь на небесах всё понимает и знает, что я верю в него и в Святую Троицу, чту его не меньше постящихся…» Пантелей Исаевич всегда помнил о Боге, особенно если случалось что-нибудь неладное. Тогда он усердно молился и искренне верил, что его молитвы всегда доходят до Царя Небесного.

Наступившей ночью Пантелею Исаевичу не спалось. Он то ворочался с боку на бок, то глядел в невидимый в темноте потолок и всё думал.

«Им будет сопутствовать удача, – думал он. – Кубанские казаки, кои с дочкой моей приехали, как говорит Мария, вояки хоть куда. Они пластуны и знают толк в войне, не чета нашим. Хотя… и наши казаки много чего умеют, но как пластуны… Господи, подсоби им, услышь мои молитвы!»

Из-за печи вышла Мария. Она хоть и старалась ступать тихо, но Пантелей Исаевич услышал её крадущиеся шаги.

– Что, и тебе не спится, дочка? – спросил он, присаживаясь и свешивая с кровати ноги.

– Да так… – неопределённо ответила Мария. – Душа что-то не на месте.

– Вот и у меня тоже, – вздохнул Пантелей Исаевич. – В эту ночь кубанцы уже в ауле кайсацком. Как они там? Всё ли ладится эдак, как кайсачка Нуйрузка посулила?

– А что казаки, я за них не беспокоюсь, – сказала Мария, присаживаясь на табурет. – За брата с сестрой душа болит. А казаки… С ними ничего не стрясётся. Они ведь не просто воины лихие, а пластуны.

– Ох, сколько раз про пластунов слыхивать приходилось, а мне так и невдомёк, чем они особливые, – хмыкнул Пантелей Исаевич. – Казак в моём понимании – это казак! Кто-то лучше, кто-то хуже, но-о-о… все мы одним миром помазаны. И воевать учатся все одинаково и воюют опосля тоже все как один.

– Да, в этом ты прав, папа, – согласилась с ним дочь. – Пластуны такие же казаки, но воюют они по-своему, по-особенному.

– Тогда почто другие эдак воевать не могут, как они? – поинтересовался Пантелей Исаевич. – Почто они других воевать, как сами горазды, не научат?

Мария сразу не нашлась что ответить на его вопрос. Несколько минут она провела в глубокой задумчивости и заговорила только тогда, когда отец осторожным покашливанием напомнил о себе.

– О пластунах можно говорить очень много и долго, – тихо заговорила Мария. – Мало сказать – ничего не сказать.

– А ты говори, сколько скажешь, – вздохнул отец. – До утра ещё далече, да и сна ни в одном глазу.

– Даже не знаю, с чего начать, – снова задумалась Мария. – Пожалуй… Пластуны – это воины особенные. Они не гоняются за абреками верхом на конях и способны самостоятельно ходить на их территории. Они знатные следопыты, горазды воевать малыми силами, но… предпочитают ходить на врага в одиночку, как на охоту.

– И только-то? – разочарованно поморщился Пантелей Исаевич.

– Пластуны опасны для врагов тем, что как никто другой могут бесшумно и внезапно подкрасться к врагу, – продолжила Мария, – запутать следы и выстроить хитроумные ловушки. И победить их в рукопашной схватке невозможно: один пластун стоит десятерых.

Пантелей Исаевич и Мария разговаривали до утра. Женщина рассказывала отцу о жизни казаков-кубанцев, о пластунах, об их уникальных способностях ведения боевых действий и о многом другом. Старый казак слушал её внимательно и задавал вопросы, на которые дочь отвечала охотно и доходчиво. Она изо всех сил старалась отвлечь отца от горьких мыслей, убеждая, что уехавшие в логово кайсаков кубанцы, несмотря на молодой возраст, очень искусные и умелые воины. А Пантелей Исаевич, слушая ее, и сам был рад, что в эту тягостную бессонную ночь у него такая понятливая собеседница, умеющая отвлечь его от мрачных мыслей.

* * *

Во время ужина казаки с аппетитом поедали куски варёной баранины и беседовали о том о сём, а если точнее, то говорили много и ни о чём. Сидевший рядом с ними на нарах Садык делал вид, что слушает их и понимает темы их разговоров. Он кивал, улыбался, а сам…

Все мысли Садыка были заняты ожиданием момента, когда «гости» наедятся мяса, напьются шурпы и чая с подмешанным сонным зельем. А когда они уснут, кайсак собирался действовать решительно.

«Зря они приехали, ох, зря, – думал Садык, улыбаясь своим коварным мыслям. – Я заберу все ваши деньги, лошадей, повозки, а вас… Вы проснётесь уже моими рабами! Вернётся Ирек и лопнет от зависти! Ну, ничего, я отдам ему половину всего, чем завладею. А чего жадничать: уже скоро я придумаю, как избавиться от двоюродного брата, и всё его станет моё!»

Сначала Садык замыслил напасть на купцов, когда они напьются «приправленного» снотворным чая и их начнёт клонить ко сну, но… хорошо подумав, он поменял своё решение.

«А зачем торопиться? – подумал он. – Пусть ложатся на нары и засыпают. Вот тогда мы войдём в юрту и свяжем их. Конечно, их всего лишь четверо, они безоружны, а у меня десяток вооружённых до зубов воинов, но… они, хоть и безоружны, но крепкие на вид. Вполне может случиться так, что они окажут сопротивление. Тогда, в пылу схватки, кого-то из них могут убить, а мне этого не надо. Мне нужны целые и невредимые пленники, которых можно будет продать, если захочу, или предложить пославшему в аул их хозяину выкупить своих работников».

– Хорошо, мне пора спать, – сказал Садык, вставая и внимательно разглядывая «сонные» лица гостей. – Я уйду в другую юрту, а вы располагайтесь здесь, на нарах. Они большие, места всем хватит.

Он вышел и подозвал одного из воинов.

– Окружить юрту, – приказал кайсак. – Если кто-то из неё соберётся выйти справлять нужду, сразу его хватайте и крепко вяжите.

– А если никто не выйдет? – поинтересовался кайсак.

– Тогда ждите меня, – сказал Садык. – Я приду, и мы их сразу всех повяжем прямо в юрте.

* * *

После его ухода казаки-кубанцы, не раздеваясь, улеглись на нары голова к голове, чтобы иметь возможность перешёптываться и обсудить план дальнейших действий. Во время ужина они сытно поели мяса, а вот к чаю даже не притронулись. Они выливали его из пиал прямо на землю, когда отвлекали гостеприимного хозяина каким-нибудь пустяковым вопросом. И вот, когда не заметивший их манипуляций Садык вышел из юрты…

– Когда они придут нас вязать – сейчас или повременят маленько? – прошептал Борис Гордею, Кузьме и Маркелу.

– Нет, не сейчас, повременят маленько, – высказал своё мнение Кузьма. – А куда им спешить?! Садык уже считает нас своей лёгкой добычей, которой нет необходимости портить товарный вид.

– Действуем, как договаривались загодя, – прошептал Гордей, привлекая внимание остальных. – Считая нас спящими, они войдут с верёвками в руках и с оружием за поясом или в ножнах. Вот тут мы… Да и говорить нечего: вы знаете, что надо будет делать.

– Знать-то знаем, только зря вот кинжалы в повозке оставили, – посетовал Борис. – С ними мы бы…

– Эй, стригунок, чего я слышу? – прошептал с укором Гордей. – Да ты должон одними руками любого вражину задавить. К тому же у каждого из нас за голенищем сапог по засапожнику припрятано. А это для пластуна и нож, и кинжал, и острая сабля.

Некоторое время спустя за тонкими кожаными стенами юрты послышались голоса.

– Всё, сейчас начнётся, – прошептал Гордей, вытягивая из-за голенища засапожник. – Сейчас мы поторопим татей… Борис, ты остаёшься на нарах, Кузьма, становишься слева от входа, а ты, Маркел, справа. Ну, а я пойду попрошусь до ветру. Мыслю, прямо сейчас начнётся то, что Бог нам положил на наши судьбы и на наши головы.

* * *

Как только начали сгущаться сумерки, в юрту вошли три кайсака и, ничего не объясняя, связали Матвею и Ивану руки и ноги.

– Ты чего-нибудь понимаешь, Иван? – обратился к лежавшему в стороне Лоскутову Матвей. – Что за птицы в аул приехали? И почему нас связали? Боятся, что мы чего-нибудь выкинем и испортим им обедню?

– Сам ничего не понимаю, – вздохнул Иван. – Я уже рассказал тебе, как меня водили в юрту к Садыку и что там было, а потом меня вернули обратно. Теперь что хочешь, то и думай.

– Да-а-а, мудрено всё это, – согласился с ним Матвей. – Приехали вроде как тебя выкупать, и вдруг назад пятками…

– Сам ничего не понимаю, – отозвался Лоскутов уныло. – Я уже порадовался, что купец вспомнил обо мне, а тут… мало того что обратно в «арестантскую» юрту вернули, да ещё связали, как барана перед закланием.

– Я мыслю, связали нас, чтобы не выползли мы отсюда, – предположил Матвей. – Не хотят киргизы, чтобы мы…

Он оборвал себя на полуслове и замолчал, о чём-то задумавшись.

– Ума не приложу, что делать, – не слыша Матвея, заговорил Лоскутов. – А может быть, они сейчас там торгуются? А? Может, это трюк такой посланцы Калистрата Анисимовича выкидывают, чтобы сумму выкупа сбить? Дескать, покалечили меня киргизы, значит, и цена должна быть ниже.

– А я мыслю иначе, – как только он замолчал, заговорил Матвей. – Я полагаю, что к утру потесниться нам с тобой придётся. Ты сам мне сказал, что купцы с деньжищами немалыми приехали, и… у меня в голове мысль зазудела нехорошая. А зачем за тебя выкуп брать, когда можно купцов связать, к нам посадить, а деньги и всё имущество ихнее себе присвоить?

– Такое тоже может быть, – согласился Лоскутов. – И деньги, и «рабы» сами к ним в аул приехали. Пойди-ка их опосля сыщи. А договариваться с кайсаками смысла нету. Они говорят одно, а сами себе на уме.

На улице послышались крики и какое-то движение. Матвей и Лоскутов замолчали, прислушиваясь.

* * *

Откинув полог юрты, Бабенко вышел на улицу, и тут же два кайсака набросились на него с двух сторон.

– Эй-эй, ребята, чего это вы? – выкрикнул он. – Я же ваш гость, а вы…

Ловко вывернувшись из рук пытавшихся его связать киргизов, Гордей ребром ладони ударил с разворота находящегося ближе кайсака и вступил в схватку со вторым. Но тот оказался проворнее и ловчее первого и на равных сцепился с казаком.

В это время появившийся рядом с юртой Садык что-то выкрикнул на киргизском языке, и все остальные кайсаки ринулись в юрту вязать, как они были уверены, крепко спящих гостей. Однако те бодрствовали: Кузьма и Маркел, стоявшие слева и справа от входа, сразу же сразили двоих ударами засапожников в горло. Ещё одного успевшего прорваться к нарам кайсака убил точным ударом в глаз Борис Рекунов.

Не ожидавшие такого отпора, кайсаки попятились назад и, оказавшись на улице, выхватили из ножен сабли.

– Чего застыли? – закричал в ярости Садык, поняв, что без кровопролития не обойтись. – Убить! Всех убить! Я прямо сейчас хочу видеть у своих ног их головы!

Но кайсаки не успели снова ворваться в юрту. Их опередили гости. Вооружившись саблями, которые они позаимствовали у убитых, казаки смело ринулись на растерявшихся от неожиданности степняков, зазвенели клинки, и завязался бой.

Борис Рекунов быстро одолел своего противника. Когда с разрубленным сабельным ударом горлом кайсак рухнул у его ног, он сразу же вступил в схватку с Садыком.

Кайсак хорошо владел саблей и выбил саблю из руки юноши. Хотя было уже темно, но Садык видел, что противник желторотый юнец, и спешил использовать своё преимущество.

Сначала Борису приходилось туго. Он с трудом уворачивался от сабельных ударов Садыка и никак не мог дотянуться до противника засапожником, который держал в правой руке.

По ловким увёрткам юноши Садык понял, что имеет дело с серьёзным противником, и потому усиливал натиск, не давая Борису шанса завладеть инициативой. Однако он всё же недооценил до конца противника и в какой-то момент юноша проделал неожиданный кувырок, встал на ноги, и… Садык увидел в его руке саблю. Он даже не заметил, как во время своего кувырка Борис подхватил саблю, выпавшую из руки убитого им кайсака, и, оказавшись вооружённым, сразу же завладел инициативой.

Взмахнув ею пару раз, он выбил саблю из руки Садыка, и тот, отшатнувшись, замер, ожидая рубящего удара по голове.

– Ну вот, – одобрительно улыбнулся оказавшийся рядом Бабенко и, посмотрев на подошедших Кузьму и Маркела, спросил: – Все целы, братцы?

– Мы, да, – задорно выкрикнул ещё возбуждённый схваткой Борис. – Даже умаяться не успел. С черкесами дольше возиться бы пришлось, чем с этими хвостами верблюжьими.

– Ты победил, поздравляю, Борис, – покачал с укоризной головой Гордей. – Но к побежденному противнику надо относиться уважительно, даже если он самый замшелый негодяй. Он старался убить тебя, но ты взял верх. Стало быть, он теперь твой пленник и ты волен распорядиться его судьбой.

– Да? А что я буду с ним делать? – опешил юноша. – Тащить за собой? Так он станет для нас обузой непомерной.

– И оставлять его здесь тоже нельзя, – послышался из темноты женский голос, и неожиданно появившаяся Нуйруз подошла к казакам.

– Нам пора уезжать из аула, – сказала она. – Уже утром приедут из леса с дровами киргизы. Их будет много, и вам нелегко будет одолеть их.

Садык узнал Нуйруз и встрепенулся.

– Так это ты привела в аул этих разбойников? – закричал он, брызжа слюной. – Это ты прознала про отъезд Ирека, про то, что я отправил людей в лес на заготовку дров, и…

– Да, всё это сделала я, негодяй, – огрызнулась, посмотрев на него, Нуйруз. – Жаль, что сейчас тебя не убили. Я очень надеялась увидеть тебя мёртвым.

– Но почему ты сделала это, стерва?! – вскричал Садык в ярости. – Жаль, что Ирек не убил тебя раньше, сразу после смерти отца. Выходит, он был прав, подозревая тебя в сговоре с казаками!

– Если бы ты и Ирек только знали, как я вас ненавижу! – выкрикнула, потеряв самообладание, Нуйруз. – И ты не считай себя счастливчиком, оставшись живым. Твоё время уже на исходе.

* * *

Матвей и Иван, затаив дыхание, в полной темноте, прислушивались к той суматохе, которая происходила на улице.

– Похоже, я слышу лай собак, крики и звон сабель, – сказал тихо Лоскутов. – Что это может быть?

– Я слышу то же самое, что и ты, – облизнув пересохшие от волнения губы, сказал Матвей.

– Может, это рубят приехавших за мной людей Калистрата Анисимовича? – дрожащим от волнения голосом пролепетал Лоскутов.

– Или рубят их, или они киргизов, – не совсем уверенно предположил Матвей. – Если всё так, то чего они не поделили?

Звуки боя и крики вскоре смолкли. Потом послышались голоса разговаривавших мужчин, и вдруг… полог откинулся, и в юрту вошли трудно различимые в темноте люди.

– Эй, Лоскутов, отзовись! – выкрикнул один из них. – Где ты?

– Здесь я, на нарах, – вздохнув с облегчением, отозвался Иван.

– А Матвей Чернобровин тоже здесь? – послышался вопрос ещё от кого-то из вошедших.

– И я здесь, – отозвался Матвей, чувствуя, как бешено заколотилось сердце.

– Тогда мы за вами приехали, братцы, собирайтесь, поехали…

– Вы сначала нас развяжите, до телеги подсобите добраться и, ежели не затруднит, скажите, кто вы?

Матвей снова облизнул губы и замер в ожидании ответа на свой вопрос.

– Кто мы, долго рассказывать, – прозвучал в темноте ответ. – Всё обговорим в пути, а сейчас…

Откинулось закрывавшее вход в юрту покрывало, и послышался голос зашедшего мужчины.

– Гордей, кто-то Садыка убил, – сообщил он. – Сидит привязанный к колесу повозки, а в груди стрела торчит.

– Эй, Борис, а откуда стрела прилетела, с какой стороны?

– Дык я почём знаю, – отозвался Борис. – Вы связали Садыка, меня оставили сторожить его, а сами ушли пленных освобождать. Я всё время находился рядом с повозкой, и… понятия не имею, откель прилетела стрела.

– Эх ты, ещё пластуном называешься, недотёпа, – поддел его Гордей и обратился к освобождавшим от верёвок Матвея и Лоскутова мужчинам: – Кузьма, Маркел, отведите их к повозкам и готовьтесь к отъезду. А мы с Борисом пробежимся вокруг и попробуем выяснить, кто в кайсацком ауле убил нашего пленного.

21

За несколько минут Гордей и Борис обошли повозки вокруг, но, как и следовало ожидать, никого не увидели и ничего существенного не обнаружили.

– Пустое всё это, – сказал Борис. – Было бы светло, можно было бы надеяться чего-то найти, а так…

– Действительно, что-то искать в темноте у нас нет времени, – согласился с ним Гордей. – А утром из леса вернутся кайсаки, и тогда… и тогда с Матвеем и Иваном нам от них будет сложно уйти.

– А выстрел из лука точным был, – вздохнул Борис. – Прямо в яблочко. Выпустить стрелу в потёмках и поразить точно в сердце Садыка большой навык иметь надо.

– Вот и я про то, – согласился Гордей. – Ежели мы положили всех оставшихся в ауле кайсаков, тогда кто пустил в Садыка стрелу? Ведь в самое сердце угодила, надо же.

– Остаются только бабы, – сказал Борис. – Только кайсачки, больше некому.

– Значит, нашлось кому, – хмыкнул Гордей. – Видать, и без нас врагов у Садыка внутренних хватало, хотя…

– Ты сейчас подумал про Нуйрузку? – видя, что Бабенко замолчал, предположил Борис. – А я ведь тоже про неё сейчас подумал, да вот только не могла она.

– Не могла? А с чего ты это взял? – посмотрел на него с недоумением Гордей. – Сам слышал давеча, как сказала она Садыку, что ненавидит его. А ещё она говорила, что видеть его мёртвым желает и про то, что жить ему немного остаётся.

Борис пожал плечами.

– Да мало ли чего говорила она со злости, – сказал он. – То, что ненавидела она его, так то и обсуждать не след. Но стрелять она в него не могла. Нуйрузка всё время с нами рядышком крутилась.

– Ладно, что сделано, то сделано, – вздохнул Гордей. – А нам отсель ноги уносить надо. До становища поспешать надо, деваху спасти и умудриться довезти всех освобождённых в Жёлтый живыми.

* * *

Разместившись в повозках, кубанцы, Нуйруз и пленники выехали из аула и направились в сторону становища. Лошадью первой повозки правил Борис, рядом с ним ехала Нуйруз, указывая направление, в котором следовало ехать. А в повозке расположились Гордей и Матвей. Казаки Кузьма Ремнёв и Маркел Баранов ехали во второй повозке. Вместе с ними ехал, обливаясь слезами радости и счастья, Иван Лоскутов.

Матвей около часа ехал молча, не задавая вопросов. Он всё никак не мог поверить в чудо своего освобождения и в то, что, возможно, скоро обнимет несчастную младшую сестру. И никак не мог проглотить подкативший к горлу ком, несмотря на то, что буря радости внутри распирала грудь и пьянила голову.

Гордей тоже ехал молча, изредка украдкой бросая на Матвея любопытные взгляды. Он хорошо понимал душевное состояние снова оказавшегося на свободе казака. Гордей ждал, когда тот придёт в себя и заговорит первым. Он грыз соломинку и обдумывал, что будет отвечать ему, если тот начнёт задавать вопросы.

– Так кто вы будете, спасители? – видимо, справившись с чувствами и прочистив покашливанием горло, заговорил Матвей. – В аул вроде как под личиной купцов пожаловали, а на деле…

– Понимаю твой интерес, – ухмыльнулся Гордей. – Приехали, выручили, вот и радуйся. Сейчас ещё сестру твою, даст Бог, выручим, и… и ежели оказия нежелательная не выползет, всем скопом поедем к вашим родителям в Жёлтый.

– И всё же кто вы? – повторил свой вопрос Матвей. – Догадываюсь, что вы казаки, но не нашенские, не здешние и не из войска Оренбургского.

– Да ответь ты ему, не томи, – полуобернувшись и откинув полог, сказал Борис. – Он и так столько мучений принял в басурманском плену, и негоже заставлять его ещё от сомнений терзаться.

Бабенко отбросил соломинку, которую грыз, и улыбнулся.

– Хорошо, быть по-вашему, – сказал он. – Ты угадал, Матвей, казаки мы. И то, что не здешние, тоже угадал. С Кубани мы, в гости к вам в Жёлтый приехали.

Брови Матвея поползли вверх, а глаза округлились.

– В гости? К кому? – спросил он.

– Да к вам, к отцу твоему и матушке, – разглядев глубочайшее изумление на его лице, не стал тянуть с ответом Гордей. – Сестру твою старшую из своей станицы Радужной в ваш посёлок, к избе вашенской сопроводили.

– Марию? Она сейчас в Жёлтом? – не поверил Матвей. – Да быть того не могёт! Она уже лет десять как живёт у вас на Кубани, а к нам не едет и весточек не шлёт.

– Эдаких вопросов нам не задавай, – хмыкнул Бабенко. – Это дела вашенские, семейные. Но Мария поладила с отцом, вот приедем, сам подивишься.

Матвей недолго раздумывал над следующим вопросом и тут же задал его:

– А меня и сестру мою Тамару кто надоумил вас из неволи выручить?

– Вон у неё спрашивай, – указал рукой на полог, скрывавший возницу и ехавшую с ним рядом женщину, сказал Гордей. – Она всё придумала, а мы вот исполняем. Вроде как неплохо получается, тебя вот уже выручили.

Матвей пожал плечами и обратился к Нуйруз:

– Я помню, ты обещала мне помочь, но не придал словам твоим значения. Но почему ты делаешь это, может, объяснишь?

– Потому, что потом, как понадобится, ты должен будешь помочь мне, – напомнила женщина, полуобернувшись. – Об остальном не спрашивай, не отвечу. И не отвлекай меня сейчас пустыми разговорами. Сейчас мне очень страшно и не до тебя теперь.

Матвей перевёл взгляд на ухмыляющееся лицо Бабенко.

– И всё же, если вы гости в нашем посёлке, то почему решили ехать мне на выручку столь малым числом? – спросил он. – Почему вы, а не наши, жёлтинские казаки?

– Потому что это я обратилась к ним за помощью, а они не отказались, – послышался из-за полога голос Нуйруз.

– Тогда почему ты к ним обратилась, к гостям нашим, а не к поселковому атаману? – недоумевал Матвей.

– Ваш атаман человек хороший, но нерешительный, – дала оценку Алтунину Нуйруз. – Он не отказался бы мне помочь в твоём освобождении, но думал бы и решался неделю, если не больше. А ехать на выручку надо было немедля, пока Ирек находится в поездке, а может быть, уже в Хиве.

– Ты всё учла, ты всё продумала, – сказал восхищённо Матвей. – И то, что кайсаки в своём большинстве уедут в лес за дровами, ты тоже была осведомлена?

– Конечно, – ответила женщина. – Одна добрая женщина по моей просьбе предсказала очень холодную и снежную зиму. Она дала понять, что кизяков и степного кустарника на прогрев юрт может не хватить.

– И в поездку в Хиву Ирека тоже она отправила, написав ложное приглашение на встречу от хивинского хана, – усмехнувшись, добавил Гордей. – Так что спасеньем своим ты Нуйруз обязан. Это она всё придумала и устроила. Ну а мы… мы ей только подсобили и не умаялись ничуть.

Ещё какое-то время они ехали молча. Матвей в глубокой задумчивости переваривал услышанное, а Бабенко снова грыз соломинку и исподтишка, хитровато щурясь, наблюдал за ним. И вдруг…

Полог откинулся, и заглянула Нуйруз.

– Мы подъезжаем, – сообщила она взволнованно. – Готовьтесь, совсем чуть-чуть до стойбища осталось.

– Да? Ну и ладно, – спокойно отреагировал на её сообщение Бабенко. – Объясни Борису, куда подъехать, и сюда в «шарабан» полезай, ежели не хочешь, чтобы тебя видели.

– Хорошо, – сказала Нуйруз, – только… хочу вот напомнить, не трогайте тех, кто в становище проживает. Там все бедные люди, не воины, а пастухи.

– Я помню, что мы обещали тебе никого не трогать, – сказал Гордей. – Мы, в общем-то, не кровожадны. Однако… как я тебе уже говорил, кто на нас с оружием пойдёт, того и мы щадить не будем. А так… заберём девушку и уедем. Даю тебе в том обещание крепкое и нерушимое.

* * *

Вот уже две недели Тамара металась в беспамятстве на мокрой от испарины постели. Никакие настойки, никакие отвары ей не помогали. Её организм стойко сопротивлялся болезни, но… Тамаре, чтобы выжить, необходима была срочная квалифицированная врачебная помощь, но о том, чтобы отвезти её куда-то в больницу или привезти в аул врача или фельдшера, не могло быть и речи. Кайсаки сами лечились настойками на травах и искренне верили, что они излечивают любые болезни. В конечном итоге всё шло к тому, что жизнь девушки постепенно угасала, и права была юродивая Айганша, сказавшая Нуйруз, что Тамара не жилец на свете белом…

* * *

Казаки въехали в становище, когда наступившее утро было в разгаре. Вокруг ни души. Никто, кроме лающих собак, не спешил увидеть, кто приехал, и полюбопытствовать, с какой целью пожаловали гости.

Борис остановил повозку у стоявшей в центре становища самой большой юрты и, не оборачиваясь, обратился к притаившейся в повозке Нуйруз:

– Я правильно остановился или нет?

– Да, в этой юрте содержится Тамара, – ответила женщина и поправилась: – По крайней мере она там содержалась, насколько мне известно.

Бабенко быстро вооружился спрятанным под накрывавшим сено покрывалом оружием, спрыгнул с повозки и взмахом руки подал знак Ремнёву и Баранову, чтобы они сделали то же самое. Затем, ещё одним, но уже другим замысловатым взмахом руки он подал казакам только им понятный знак, и они расположились рядом с повозками, наблюдая за всем, что пока ещё не происходит, но в любой момент может произойти в становище.

– Оставайся здесь, с Нуйруз, и оба ждите нас, – посмотрел на попытавшегося сойти с повозки Матвея Гордей. – Думаю, что Тамара не слишком тяжела и я смогу её перенести из юрты без чьей-то помощи.

Когда он вошёл внутрь, там никого не оказалось, хотя всё говорило о том, что люди в ней только что были.

– Понятно, те, кто был здесь, сбежали, – сказал сам себе Бабенко, приблизившись к нарам. – А девушка должна быть здесь, если её не прихватили с собой сбежавшие кайсачки.

Вошедший следом Борис сорвал прикрывавший вход полог и отшвырнул его в сторону. В юрте сразу стало светло, и казаки увидели лежавшую на нарах, укрытую толстым одеялом Тамару. Они склонились над ней.

– Это она, без сомнений, – сказал Борис, внимательно разглядывая девушку. – Только вот дышит или нет, покуда ещё не понимаю.

– Жива, – взяв её вялую ручку и нащупав пульс, вздохнул с облегчением Гордей. – А вот довезём ли мы её живой до посёлка, не ясно.

– Давай не будем сейчас ломать над этим свои головы, – буркнул Борис. – Довезём не довезём, опосля ясно станет. А сейчас мы будем делать всё, что смогём, чтобы спасти её.

С девушкой на руках, прикрываемый со спины Борисом, Гордей перенёс её из юрты к повозке и передал на руки Нуйруз и брата.

– Что с ней? Она мертва? – всполошился Матвей, бледнея. – Почему она с закрытыми глазами? Почему она молчит и не шевелится?

– Жива она, угомонись, – сказал Бабенко, делая знак казакам, что дело сделано. – Сейчас мы едем, возвращаемся в Жёлтый, и забота о девушке ложится на тебя, Нуйруз. Я всё сказал, а теперь поехали…

* * *

Съедаемый противоречиями в этот окаянный день, Пантелей Исаевич не мог больше сидеть в избе. Как только, накормив его завтраком, Мария ушла за печь кормить маму, он надел полушубок, папаху, натянул тёплые сапоги и пошёл проветриться за околицу.

Шагая по поселковой улице, он кивал встречающимся людям, но ни с кем не останавливался, чтобы поговорить.

«А об чём с ними разговаривать? – думал Пантелей Исаевич. – Вот именно, не о чем. Все мои мысли в голове только и заняты тем, что сейчас происходит в стане кайсаков. Удалось ли кубанцам ослободить деток моих?»

Выйдя за околицу, казак не торопясь пошёл по степи, по которой ездил и хаживал всю свою жизнь. Вот и сейчас он шагал бодро и уверенно, заложив руки за спину.

Долго ходил Пантелей Исаевич по степи, долго высматривали его глаза бессчетный раз исхоженные места, овражки, поляны, и на душе как-то полегчало.

Сам не заметив как, он подошёл к жёлтому яру и остановился на его краю.

Пойменный вогнутый берег, обрывистый из-за постоянного подмыва его прижимным течением, назывался яром. Сам берег был очень высоким, и глубина реки у его подножия была больше, чем у противоположного выпуклого берега. Яр начинался (и заканчивался) в тех местах, где вогнутый берег переходил в прямой участок реки. Начало яра называлось верхним плечом яра, а окончание, находящееся ниже по течению, – нижним плечом.

Пантелей Исаевич стоял на самом краю обрыва и смотрел вниз на скованную льдом довольно широкую реку Сакмара, которая с высоты казалась незначительной речушкой. Что могло бы быть с ним, если бы берег рухнул у его ног и он упал бы вниз?

«Об лёд, сковавший воду, разбился бы?» – мелькнуло в голове.

Внезапно почувствовав томительную усталость, Пантелей Исаевич покачнулся, но на ногах устоял и от края яра не отошёл. Он сел на край и свесил вниз ноги. Так он любил сидеть ещё с детства, испытывая на прочность свои нервы. А сейчас думал: «обрушится на сей раз подо мной берег или нет?»

– Эй, сосед, опять взялся судьбину испытывать на старости лет? – услышал за спиной чей-то окрик и узнал голос одногодка и соседа Бакиева Дамира. – Если в детстве тебе везло и край яра под тобой не рушился, то может обрушиться теперь.

– Может и обрушиться, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич, не оборачиваясь. – А тебе-то чего? Хочешь сказать, что скорбеть будешь, ежели я вдребезги расшибусь, так что ли?

Он медленно повернул голову и посмотрел на присевшего сзади на корточки Дамира. И взгляд его был таким, что у Бакиева холодок пробежал по спине. Было во взгляде старого казака такое необъяснимое, суровое, осуждающее, что он понял, говорить с соседом надо не запросто, как всегда, а осторожно, с оглядкой, чтобы не вызвать его гнев.

– О детях чего слышно или нет? – спросил татарин и сразу пожалел, что задал этот вопрос.

– А тебе что-то о них слышно? – хмуря лоб, огрызнулся Пантелей Исаевич.

– А мне с какого припёка? – поморщился Бакиев. – Я же не о своих, а о твоих детях интересуюсь.

– Вот у своих детей интересуйся о моих, а не у меня, – снова опустил глаза Пантелей Исаевич и стал глядеть на реку, протекающую подо льдом далеко внизу. – Это твою Айгульку с моей Тамарой киргизы похитили. Она лярва лёгким испугом отделалась, а мою доченьку чёрти куда увезли. Да и у сынка своего, паскудника, поинтересуйся, почто он Матвея моего в беде бросил? Сам вон гоголем расхаживает по посёлку, а мой…

Бакиев слушал соседа с кислой миной на сморщенном лице. Он недолюбливал старика Чернобровина за постоянно неразгаданный двусмысленный взгляд, за привычку говорить иносказательно, с туманными намёками и за то, что при разговорах с ним не находил в себе смелости повышать голос, прикрикивать, настаивать. Всякие возражения или пререкания Пантелей встречал холодным, колючим взглядом, и лицо его превращалось в маску, непроницаемую и высокомерную.

– Эй, Исаевич, а чего ты детьми моими мне в рыло тычешь? – нашёл-таки в себе смелость возразить старику-соседу Бакиев. – Сам знаешь, что в бедах, постигших твоих детей, не виноваты они. Айгуль сама едва живой осталась, а Сабир… Так они вместе с Матвеем твоим от киргизов бежали. Мой сын спасся, прыгнув в реку, а твой не успел.

– Всё, кончаем разговор, детей моих касаемый, – снова обернулся старик Чернобровин. – Ежели ещё вопросы есть ко мне, то задавай. А ежели нет, то поезжай, куды ехал.

Бакиев пожал плечами.

– Да, есть у меня вопросик ещё один, – сказал он, вздыхая. – Видел, Мария, дочка твоя слепая, всё ещё у тебя гостит. А вот казаки, те, кои её привезли, что, восвояси укатили?

К тому, что его старшая дочь не видит, Пантелей Исаевич уже начал привыкать, но тон, каковым отозвался о её слепоте Бакиев, покоробил его и вывел из себя.

– Эй ты, ушлёпок верблюжий, а ну, цыц! – воскликнул он возмущённо. – Я уже сказал, чтоб о детях моих ни звука, ни ползвука не произносил. А про казаков я тебе вот что скажу, соседушка разлюбезный, – уехали они, понял! И малец тот, что за Айгулькой твоей ухлёстывал, тоже ускакал! Тебя, поди, только он интересует, верно мыслю? Но не быть ей с ним под венцом, я вот что тебе скажу, проглотил?

Переполняемый возмущением, Пантелей Исаевич встал на ноги у самого края обрыва, и вдруг…

– Стой, стой, а то вниз сверзишься! – после какого-то затмения услышал он голос Бакиева, схватившего его за руку. – Вон, до телеги моей айда, она недалече, видишь?

Его голос немного привёл Пантелея Исаевича в чувство. Он приподнял свесившуюся на грудь отяжелевшую голову и покрутил ею, смутно различая глазами вдруг потускневший окружающий его мир. Словно в тумане старик увидел лицо поддерживавшего его соседа, и… сумрачный мир вдруг исчез, и всё окружающее стало прежним.

– Фу-у-у, если бы не подошёл я, съерашился бы ты, Исаевич, с кручи вниз… Ну, ничего, благодарить меня не надо. Давай держись крепче, сосед, сейчас усажу тебя в телегу и до избы довезу. Хоть ты и зол на меня, за что не знаю, но это пройдёт. Мы же с тобой никогда раньше не скандалили и врагами не были, а завсегда были хорошими, добрыми соседями…

22

Отъехав от становища пару вёрст, Бабенко посмотрел на Бориса и велел ему остановиться. Юноша натянул вожжи, остановил коня и вопросительно посмотрел на него.

– Чего остановились? – спросил он, посмотрев на Бабенко.

– Если ты знаешь, куда ехать, тогда поехали, – ответил ему Гордей.

– Нет, я не знаю, – пожал плечами Борис. – А вот Нуйруз…

– Я тоже не знаю, – услышав их разговор, откинув полог, сказала женщина. – Я знала, как проехать к аулу от алабайтальского парома, и указала вам путь. Как доехать до становища, тоже указала. А куда ехать сейчас, я не знаю.

Все задумались и промолчали. В это время к ним подошли Ремнёв и Баранов.

– В чём загвоздка? – спросил Ремнёв.

– Вы что, привал сделать решили? – поинтересовался Баранов.

– Нет, заплутали мы, – ответил им Гордей. – Изначально всё получилось, всё сладилось, а что делать дальше, мне невдомёк.

– Назад возвращаться нельзя, – вздохнул Борис. – Там нас могут ожидать неприятности.

– И здесь задерживаться мы тоже не могём, – пожал плечами Бабенко.

– Надо ехать в направлении реки, пусть даже по бездорожью, напрямки, – высказал своё мнение Кузьма Ремнёв. – Если мы даже собьёмся с пути, но будем ехать в одном направлении, то всё одно уткнёмся в речной берег. Ну а там остаётся только переехать на другую сторону реки по замёрзшему руслу, и позади все мытарства.

– Всё дело в том, что мы могём встретиться в пути с кайсаками, везущими дрова в аул, – вздохнул Гордей. – И, как считаете, браты, что остаётся нам делать?

– Ехать вперёд, в направлении реки и быть готовыми ко всему, больше ничего не остаётся, – сказал своё мнение Борис, и казаки с ним согласились.

* * *

– Папа, как ты мог с нами так поступить? – журила Пантелея Исаевича дочь Мария, когда Дамир Бакиев привёз его домой и передал ей с рук на руки. – Это надо же, ты сидел на жёлтом яру, на самом его краешке? А если бы он осыпался под тобой, что тогда с тобой было бы?

– Наверное, рухнул бы вниз вместе с ним и разбился бы об лёд, – вздохнул старик. – А ты не ругай меня, дочка, я уже сам себя казню. Верь не верь, но я сам не знаю, что на меня нашло, и в толк не возьму, как на яру оказался.

– Я даже не слышала, когда ты из избы вышел, – продолжала корить его Мария. – Мама шибко беспокойно себя вела, мне пришлось всё внимание посвятить ей.

– Ну а я просто прогуляться вышел, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Всё внутри на взводе, нервы взвинчены, а мысли о Тамаре, о Матвее и уехавших к ним на выручку казаках, хоть тресни, но так и будоражат мою головушку.

– Нельзя же так, папа, – вздохнула Мария. – Вот приедут казаки, привезут Матвея и Тамару, а кто их встречать будет, скажи? У мамы с головой худо, ты бы с яра свалился. Каково было бы твоему сыну и младшей дочери, и без того много чего пережившим в страшном кайсацком плену?!

Пантелей Исаевич покачал головой, пожал плечами и развёл руками.

– Слава богу, всё обошлось, – сказал он. – Осталось только дождаться возвращения казаков и Матвея с Тамарой, если кубанцам удалось их ослободить.

Он с минуту помолчал и открыл рот, собираясь сказать что-то ещё, и в это время кто-то постучал в дверь.

– Во, кто-то к нам на двор пожаловал? – поморщился Пантелей Исаевич.

На крыльце стоял паренёк Савка Ползунов. Увидев открывшего дверь старика Чернобровина, он вытянулся в струнку и, сдвинув на затылок папаху, сообщил:

– Дядя Пантелей, меня атаман за тобой послал. Он ждёт тебя прямо сейчас в канцелярии по делу срочному.

– Чего-о-о? – округлил глаза Пантелей Исаевич. – Какое ещё срочное дело у него ко мне появилось?

– Ня знай, – пожал плечами паренёк. – Там какой-то чиновник приехал, самим атаманом Оренбургского казачьего войска посланный. Как я успел услыхать, по твою душу он явился. Желает о детях твоих, кайсаками пленённых, обспросить…

* * *

Небо затянулось тучами – чёрными, грязными и тяжёлыми. Ближе к полудню посыпала изморозь – резкая и колкая, как шипы. Степь сразу же обледенела, покрылась коркой, и по этому насту мчались, взвихривая снежную пыль, резкие порывистые ветры.

Повозки казаков двигались в направлении реки, и никто понятия не имел, сколько ещё до неё ехать. Быстро мчаться было невозможно, колёса повозок скользили по ледяной корке как по катку.

– Вот и зима, здрасте вам, – сказал Гордей, прикрывая лицо варежкой. – А снег-то какой колючий! В глаза попадёт и без зрения оставит.

– А я не за себя, за коней беспокоюсь, – сказал Борис. – Мы ведь могём как-то лица прикрывать, а они… а они вот не могут.

– И что ты предлагаешь? – покосился на него Бабенко. – Закрыть им морды мешками, но тогда они с места не сдвинутся. Как мы могём лошадям помочь в эдакое ненастье?

– Встать нам надо и пургу колючую переждать, – предложил юноша. – Мыслю, что и киргизы на наши поиски едва ли поедут.

– Чую, прав ты, – согласился с ним Гордей. – В эдакую пуржень дальше ехать – это лошадей сгубить. Что ж, давай остановку сделаем и подождём, когда непогода урезонится.

Они остановили повозки, но выпрягать лошадей не стали. Привязали к их мордам торбы с овсом, а сами укрылись в первой повозке, закрыв пологи. Есть никому не хотелось, а пить тем более. Разговаривать тоже не хотелось, а виной всему были не только пурга, но и пронизывающий холод. К счастью, мороз отступил, но… теплее от этого не стало.

– И что, долго стоять здесь, в открытой степи будем? – возмущался Матвей, прижимая к груди едва живую сестру. – Будем ждать, когда занесёт всё вокруг, а мы опосля ни взад, ни вперёд не сдвинемся?

– Ничего, этот снег сугробов и наносов не наделает, – сказала Нуйруз. – А ледяных катков он уже наделал. Лучше обождать и поберечь животину. Не то вы её без глаз и без ног оставите.

– Э-э-эх, всё бы ничего, но боюсь, что сестрёнка моя помрёт, помощи не дождавшись, – вздохнул Матвей.

– Выживет не выживет Тамара, тут уж как Всевышний решит, – сказала Нуйруз. – Доктора мы сюда не приведём и в больницу отсюда девушку не доставим. Да и все мы сейчас только от Всевышнего зависим. Как Он там, на небесах, решит, так и будет.

– А что, давайте маленько покушаем, покуда возможность выдалась, – вдруг предложил Маркел Баранов. – Всё одно в балагане колёсном ошиваемся и…

– Эй, браты, я обоз вдалеке вижу, – прокричал с улицы дежуривший у повозок Кузьма Ремнёв. – Посчитать не удаётся, снег мешает, но-о-о… много их!

– О Аллах, это те, кто на заготовку дров в лес ездил, – всполошилась Нуйруз. – Это мы с ними встретились в пути.

– Тихо, без бузы, – сказал Гордей, обведя всех взглядом. – Давайте решать будем, что делать и как поступить.

– А чего решать, отбиваться готовиться надо! – воскликнул запальчиво Борис. – Если кайсаков много, то это не значит, что они одолеют нас!

– И то верно, – согласился с ним Бабенко. – Сейчас поступим так, все приводим в порядок оружие и готовимся к бою. – Он посмотрел на Баранова, затем на Рекунова: – Готовьте штуцеры, браты, и ждите… Первым стреляю я, за мной Маркел, а третьим Борис.

– А Кузьма четвёртым стрелять будет? – спросил Маркел.

– Четвёртым, – хмыкнул Гордей. – Если хочешь, то уступи ему свою очередь. А ежели киргизов наша стрельба не остановит, тогда мы с Борисом стрелять продолжим, а Кузьма и ты в руки вожжи возьмёте.

– Все, все стреляйте, а лошадью править я возьмусь, – сказал вдруг всё это время молчавший Иван Лоскутов. – Стрелять я не горазд, а вот править лошадью вполне способен.

– И я править лошадью берусь, – сказал Матвей. – Ежели лошадь не доверите, тогда я со штуцера стрелять возьмусь.

– Ну нет, – воспротивился Борис, – свой штуцер я никому не доверю. – Он посмотрел на Матвея: – А конём править берись… Тем более что это твой конь и все его повадки ты знаешь.

– А я тогда за девушкой присмотрю, – сказала Нуйруз. – Будет ли ей от моей заботы польза, судить не берусь, но без пригляда я её не оставлю.

* * *

Пантелей Исаевич вышел на крыльцо и едва не задохнулся от порыва ветра, ударившего ему в лицо множеством колючих снежинок.

– У-у-ух, – сказал он сердито, – что за год такой выдался. Даже зима с причудами началась, всю морду вон чуток льдинками мелкими не посекло.

Он сошёл с крыльца и направился в сторону канцелярии поселкового атамана. Шагая сквозь метель по скрипучему снегу, старик обдумывал, что от него понадобилось городскому чиновнику. Ещё на подходе к зданию он услышал какие-то выкрики.

«Ну вот, атаман уже кого-то песочит, – подумал он. – Это что, он эдак себя накручивает перед встречей со мной?»

– Ну вот, наконец-то! – увидев его, крикнул атаман, переключившись от казака, которого ругал, на Чернобровина. – Мы уже тебя заждались, Исаевич, а ты вроде как и не торопишься.

«Ты только погляди, какая надобность в моём присутствии», – встревожился Пантелей Исаевич, но виду не подал, поздоровался с атаманом и пошутил:

– Что, без меня никак нельзя было? Ты же всё знаешь, как было, Никодимович, вот и обсказал бы чиновнику всю суть.

Шутка повисла в морозном воздухе. Она оказалась не понятой атаманом, и её тут же унёс порыв колючего ветра.

– Я-то рассказал, а Шагимардан Абдулвагапович ещё тебя послухать хотит, – огрызнулся атаман. – Видать, ждёт, что ты больше моего ему беду свою обскажешь.

– Кто-о-о? – округлил глаза Пантелей Исаевич. – Это какого роду-племени чиновник явился? Уж не киргизских ли кровей?

– Нет, он татарин и казак в чине подъесаула, – уточнил с оглядкой на дверь канцелярии атаман. – Доверенное лицо войскового атамана, да и губернатора в том числе.

– Вот значит как, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ну что ж, веди меня к нему, Трофим Никодимович. Погляжу на городского гостя нашего, а заодно и узнаю, чего он от меня услышать хотит.

* * *

Поравнявшись с повозками, обоз с дровами остановился. Несмотря на бушующую в степи ледяную пургу, кайсаки, видимо, заметили вдалеке две повозки, и они привлекли их внимание.

– Сдаётся мне, что киргизы сейчас поскачут, чтобы на нас поглядеть, – предположил Гордей. – Ежели они эдак решат, то опосля шибко пожалеют.

– Они именно так и поступят, – сказала Нуйруз. – В этой степи живут и кочуют только кайсаки рода, который возглавляет сейчас Ирек. А он считает себя хозяином этих мест. И Кудайберген, который возглавляет заготовщиков дров, обязательно захочет на нас посмотреть.

– Тогда готовимся показаться ему с наилучшей стороны, – ухмыльнулся Борис. – Пущай полюбуются на нас киргизы, если смогут до нас доехать.

Как и предугадала Нуйруз, несколько всадников отделились от обоза и поскакали в их сторону. Подготовившиеся к бою казаки дожидались их приближения.

– Матвей! – позвал Чернобровина Бабенко. – Ты не забыл, что надо делать?

– Нет, всё помню, – отозвался тот. – Когда подашь команду, я подстёгиваю коня, и мы мчимся вперёд.

– Надеюсь, Лоскутов сделает то же самое, – ухмыльнулся Гордей. – И чего бы ни случилось, ни в коем случае не останавливайся и не сбавляй ход.

– Десяток киргизов скачут к нам в гости, – пересчитав всадников, оповестил всех Борис. – Думаю, что уложим всех, если те, кого сразу не застрелим, не передумают и не повернут обратно.

– Огнестрельного оружия в их руках не вижу, – высказал своё наблюдение Бабенко. – А это значит, что они будто младенцы перед нами, но… пока ещё не ведают, что четверых уже изначально ждёт верная смерть.

– Что ж, видать доля ихняя такая, – хмыкнул юноша и добавил: – Окропить кровушкой первый снег.

* * *

Переступив порог канцелярии, Пантелей Исаевич прошёл мимо занятого работой писаря, зашёл в горницу, служащую кабинетом атамана, и замер, увидев молодого казачьего офицера с погонами подъесаула на кителе. Глядя на него, старый казак не верил своим глазам. В глазах его засветился не высказанный, но весьма прозрачный вопрос, смысл которого есаул безошибочно понял.

– Я знаю, что тебя смутило, урядник Чернобровин, – сказал он. – Молодой человек, с погонами подъесаула, да ещё с неславянской внешностью… Ты же не думаешь, что я кайсацкого рода и приехал в Жёлтый, чтобы замять дело, связанное с похищением степняками твоих детей?

Озадаченный его проницательностью, Пантелей Исаевич промолчал и пожал плечами.

– А может быть, я ошибаюсь и тебя не устраивает что-то другое во мне? – усмехнулся подъесаул.

Пантелей Исаевич снова помедлил с ответом. Он неловко переминался с ноги на ногу, и было видно, что откровенничать с гостем ему не хочется, да и ответить что-то вразумительное пока не готов.

Но всё же старик ответил:

– Нет, на кайсака ты не похож. То, что татарин ты, на челе твоём крупными буквами писано. А смущает меня то, что шибко молод ты, но… – он почесал бороду и добавил: – Но погоны подъесаульские говорят, что хороший, должно быть, казак ты и Отечеству нашему верой и правдой добротно служишь.

Довольный его ответом, подъесаул указал ему на табурет у стола, а сам сел за стол на атаманское место. И тогда, сидя друг против друга, подъесаул и Пантелей Исаевич, перекидываясь изучающими взглядами, заговорили о том о сём, пока ещё не касаясь серьёзного вопроса.

Но такой разговор неизбежно должен был состояться, и Чернобровин нутром почуял, что он будет непростым.

Подъесаул спросил:

– Что же ты не интересуешься, почему я приехал и пригласил тебя на беседу со мной?

Пантелей Исаевич пожал плечами.

– А чего любопытничать, – стал отвечать он. – Сам скажешь, почто к нам приехал и для чего меня вызвал.

– Хороший ответ, достойный умудренного опытом казака, – улыбнулся подъесаул. – Атаман уже рассказал мне о твоей семейной трагедии, а вот я от тебя хочу ещё послушать.

– Послухать хотишь, а для чего? Для какого ляду? – прищурился Пантелей Исаевич. – Уже много раз атаман Алтунин вам отписывал, что и как в семье моей стряслось, а толку-то с того? Уже сколько времени с тех пор минуло, а вы только зашевелились вот?

– Слово даю честное, казачье, что я узнал о том, что случилось, совсем недавно, и как только получил приказ от войскового атамана разобраться во всём, так сразу же оседлал коня и сюда к вам, в Жёлтый поехал.

Чернобровин недовольно покачал головой.

– А для чего спешка эдакая? – ухмыльнулся он. – Всё одно деток моих не вернуть вам, руки коротки. Да и защиты от вас не дождёшься. Кайсаки вон скот наш воруют, девок похищают, а их вот не тронь. Российские подданные они, видишь ли. А казаки… Да мы и сами бы себя защитили, так ведь нельзя, не дозволено. Кайсака за его безобразия не тронь и перстом не коснись, а им нас забижать и грабить дык это завсегда пожалуйста.

– Ну-ну-ну, не так всё, – покачал головой подъесаул. – Всё можно, но только по закону. Ты же правильно мыслишь, Пантелей Исаевич, кайсаки – российские подданные. А что ведут они себя неподобающим образом, так ведь жители степей они и продолжают жить по своим устоям, хотя и считают себя российскими подданными.

– Тогда что остаётся нам? – не выдержав, повысил голос старик Чернобровин. – Терпеть все выходки киргизов и ждать, когда они нам на бошки насерут?

Тяжело дыша от душившего его гнева, Пантелей Исаевич замолчал, а подъесаул, воспользовавшись паузой, заговорил:

– Прав ты, сто раз прав. Мы ничего не сможем сделать, чтобы вернуть тебе твоих детей. Наш губернатор человек достойный, но он не может хоть как-то существенно воздействовать на кайсаков, как ты верно заметил, «российских подданных». Не объявлять же нам им войну? Батюшка-царь такого не дозволит, как ни крути.

– Тогда как же быть? – воскликнул Пантелей Исаевич возмущённо. – Всё терпеть и жить в страхе басурманских нашествий?

– Надо поступать так, как они поступают, – чуть подавшись вперёд, тихо заговорил подъесаул. – У тебя же кубанцы проживают, вот у них и поинтересуйся, как они с кавказцами поступают, когда те суются. Сунулись к вам киргизы, так выдайте им по первое число, чтобы впредь неповадно было.

От такого откровения представителя войскового атамана Пантелей Исаевич вытаращил глаза. Уж чего-чего, но подобного совета он не ожидал услышать.

– Дык, ежели мы им выдадим по заслугам, тогда беды большой жди, – сказал он так же тихо.

– Не будет никакой беды, если писать атаману не станете, оправдываться и помощи просить, – вздохнул подъесаул. – Но-о-о… я тебе ничего не говорил, а ты не слышал. Пусть останется строго между нами этот наш задушевный разговор.

В глазах старого казака молодой подъесаул в одночасье вырос до гигантских размеров, а его слова острой занозой врезались в мозг.

– Ты это, где ночевать собираешься, сынок? – поинтересовался он, глядя на подъесаула с большим уважением. – А то ко мне прошу, места всем хватит.

– Нет, для ночлега казакам, которые со мной приехали, атаман уже избу подыскал, – вежливо отказался тот. – А я у дальнего родственника Дамира Бакиева заночую, ты знаешь его?

– Чего-о-о?

Изумление красноречиво обозначилось на лице Чернобровина. Он даже рот приоткрыл, да так и застыл на месте, не найдя что сказать подъесаулу.

А тот только утвердительно кивнул и протянул для прощального рукопожатия руку.

23

Первым выстрелил Бабенко, вторым Борис. Со второй повозки так же поочерёдно прогремели ещё два выстрела. Четверо кайсаков взмахнули руками и, сражённые наповал тяжёлыми пулями, вылетели из сёдел. Казаки быстро перезарядили штуцеры, но и оставшиеся в живых киргизы не медлили. Они быстро развернули коней и, подстёгивая их нагайками, помчались обратно к обозу.

– Первый натиск отбили легко, – сказал Гордей. – Интересно, решатся ли они на вторую атаку, будучи хорошо осведомлёнными, что перед ними враги?

– Горцы решились бы, – сказал Борис. – Они куда отважнее… Они не кайсаки.

– И кайсаки могут решиться, – высказала своё мнение Нуйруз. – Хотя… отправляясь за дровами в лес, они не взяли с собой много оружия. Они и помыслить не смели, что их может поджидать какая-то опасность.

– А мы им, убив четверых, показали, что представляем собой таковую, – усмехнулся Бабенко. – Но ничего, мы их чуток постреляли, и… ежели сызнова сунутся…

– Кого не дострелили, шашками искромсаем, – поддержал его Борис. – Вся их беда в том, что они не ведают, с кем имеют дело… А мы им покажем, с кем.

Откинулся полог, и показалось лицо сидевшего на доске, с вожжами в руках Матвея.

– Зрю, киргизы лошадей из телег выпрягают, – сказал он. – Знать, им показалось мало той трёпки, какую вы им оказали, кубанцы?

– Значит, ещё разок их проучим, – проведя ладонью по штуцеру, сказал Гордей.

– А вы не стояли бы и не ждали, когда кайсаки снова поскачут на нас, – вздохнула Нуйруз, прижимая к груди голову Тамары. – Помните о ней. Жизнь в девушке едва теплится, и нам не след медлить.

– Ежели так, то погоняй, Матвей! – крикнул Бабенко. – А мы и на ходу не худо стреляем. Если киргизы увяжутся вслед за нами, то горько пожалеют опосля об этом…

* * *

Время приближалось к полуночи, посёлок спал, и лишь в окнах избы Чернобровиных виделся тусклый свет. За столом сидел Пантелей Исаевич. Он наполнял стакан самогоном, залпом пил, заедал кусочками сала и тупо смотрел куда-то в пустоту, стиснув виски ладонями.

Старый казак не был пьяницей и сурово судил о тех, кто водил дружбу со спиртным. Но сегодня нервы Пантелея Исаевича сдали, и он, вернувшись после встречи с подъесаулом домой, уселся за стол, достав из закромов большую бутылку самогона.

Не обращая внимания на выставленный Марией ужин, он только пил, закусывая маленькими кусочками сала.

– Что за жизнь пошла подлючья, – сетовал он, вздыхая. – Раньше были казаки как казаки, красавцы, загляденье одно. Что работать по хозяйству горазды, что на войне воевать с шашками наголо. Тогда и о киргизах слыхом не слыхивали. Знали, что есть кочевники, которые пужались из степей своих нас покусывать, а что сейчас? А сейчас они волю почуяли, потому что вседозволенность и попустительство властей окрылило их. Скот чуть ли не среди бела дня угоняют, девок крадут… Эх-хе-хе-хе-хешеньки… обмельчали, обеззубели наши казаки… А каким атаман наш был, Трофимка Алтунин? Наипервейший казак, всё нипочём. А кто он сейчас? Всего боится, всего опасается, будто он и не он вовсе…

Дочь Мария сидела чуть в стороне от стола и, слушая отца, горестно вздыхала.

– Не пил бы ты больше, папа, хватит ужо, – говорила она. – У нас на Кубани и того не легче. Наши казаки то и дело с горцами воюют и не сетуют на худое житьё своё.

– Ваши воюют, а наши по избам сидят, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – А почему? А потому что атаманы ваши полны отваги и защищают свои поселения не словами и переговорами, а шашками и огнём. Вот потому и казаки ваши дюже отважные и геройские. Э-э-эх, каков поп, таков и приход.

– Ну, чего ты сердце себе рвёшь, папа? – увещевала его дочь. – Ещё ничего не известно ведь. А вдруг казаки кубанские сейчас явятся и в дверь постучат? Обнимешь Тамару и Матвея, и все печали пылью покажутся у твоих ног.

– Э-э-эх, доченька, – тяжело вздохнул Пантелей Исаевич, беря бутылку и наполняя наполовину самогоном стакан. – Вот было у меня четверо детей. Старший сын погиб в схватке с кайсаками, ты замуж за кубанца вышла и уехала с ним на Кавказ. Всё бы ничего, ведь Матвей и младшенькая Тамара с нами остались. Но и их теперь уже рядом с нами нет. Привезут ли их удалые кубанцы, никто сейчас не ведает.

– Привезут, папа, привезут, – уверяла его Мария, хотя… говорила она сейчас не совсем уверенно. – Я же говорила, что пластуны они все четверо и стоят целой сотни.

– Что ж, поглядим опосля, на что пластуны ваши способны, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Привезут деток моих, значит, честь им и хвала, а не привезут… Сами бы живыми в обрат возвернулись…

Он рубанул рукой воздух и исподлобья посмотрел на дочь.

– Всё, будя, ступай спать, Марьюшка, – сказал он. – Да и я на боковую улягусь. Усну не усну, дело десятое, хотя бы подремлю маленько и то ладно…

* * *

Пожалели или не пожалели кайсаки, что пустились в погоню за повозками казаков, осталось неизвестным. Но когда кубанцы подстрелили ещё четверых, они придержали своих коней и прекратили преследование.

– Вот и всё, делов-то, – ухмыльнулся Бабенко, не спеша заряжая штуцер. – Чую, Ирек им задаст, когда вернётся, что упустили нас.

– Смысла им не было продолжать нас преследовать, – вздохнул Борис, положив заряженный штуцер на колени. – Они же видели – четыре выстрела и четверо из сёдел долой… И поняли они, что ещё несколько выстрелов, и одни лишь кони продолжат преследование.

– Как там сестра моя, Тамара? – откинув полог, поинтересовался Матвей. – В себя не пришла случаем?

– Нет, она всё так же, без сознания, – ответила Нуйруз. – Но не мёртвая. А вот радоваться пока нечего. Всё может измениться в любой момент.

– Эй, чего вы рядитесь! – прикрикнул на них Гордей. – Все под Богом ходим! Сейчас все мы одинаково рискуем. Мы на земле кайсаков и ничего не могём поделать, чтобы девушке хоть чем-то подсобить. Мы в степи, оглядитесь. И здесь поблизости ни больниц, ни докторов. Так давайте будем уповать на Божью милость и просить Хоспода, чтобы он подсобил всем нам.

Матвей кивнул, отвернулся и легонько подстегнул кнутом уставшего коня.

– А не все кайсаки от нас отстали, – выглянув из повозки, сказал Борис. – Вон за второй нашей повозкой я вижу двоих верховых. Они вроде не спеша едут за нами, но зачем?

– Вот именно зачем, – задумался Бабенко. – Не напасть же они на нас собрались?

– А я думаю, что они в ловушку какую-то нас заманивают, – предположила Нуйруз. – Что они замыслили, я не знаю, но Кудайберген, который у них за старшего, очень хитрый, умный и изворотливый. Он что-то задумал, поверьте мне.

– Верим, не сумлевайся, – вздохнул Гордей. – Хотелось бы угадать, что он задумал, как его… Кудайберген.

– Я не ведаю, что и как, – заговорил Борис, – но сдаётся мне, что оружия у кайсаков всего ничего. И они теперь знают, что мы вооружены не под стать им. Восьмерых они уже потеряли и…

– Да не тяни ты, высказывай свою догадку? – строго глянул на него Бабенко. – Сейчас дела наши не совсем понятные. Мы не дома, не на Кубани. И мы не знаем повадок кайсаков достаточно хорошо.

– Они заманивают нас в лес, – крикнул Матвей, полуобернувшись. – Кайсаки считают, что там будет легче к нам подобраться, прикрываясь от пуль стволами деревьев.

– Пожалуй, ты прав, – сразу же согласился с ним Гордей. – Именно это они и задумали. Кудайберген понял, что мы едем наобум, сами не знаем куда, и…

Он замялся, а Борис продолжил:

– Они ждут, что мы уткнёмся в обрывистый берег и не смогём с повозками выехать на замёрзшее русло реки. Вот тогда, как они считают, смогут нас захватить легко и бесхлопотно.

– И что будем делать мы? – посмотрел на него заинтересованно Бабенко.

– А вот над этим давайте покумекаем, – пожал плечами Борис. – Хотя бы до тех пор, покуда по степи до леса едем.

* * *

К вечеру пурга стихла и пошёл большими хлопьями мягкий снежок. Проехав сквозь лес, казаки подъехали к крутому обрывистому берегу и остановили повозки.

– Вот в чём собака зарыта, – хмыкнул Бабенко. – Кайсаки знали, что весь левый берег реки обрывистый и нет съезда к воде. Они рассчитывают, что мы не бросим лошадей и повозки и не пойдём на другой берег пешком.

– А спуск, возможно, где-то есть поблизости, – предположил Борис. – И я не удивлюсь, если кайсаки уже там и устроили нам засаду.

– Ну и пусть там сидят, сопли морозят, – сказал Гордей. – А мы их прямо тут ждать будем. Покуда ещё светло, они на нас не нападут. Кайсаки знают, что у нас огнестрельное оружие, а у них, поди, при себе такого нет. Луки и сабли, вот чем вооружены они, а как они им владеют, как стемнеет, так узнаем.

Казаки установили повозки рядом у крутого обрыва. Между ними привязали лошадей и развели костёр. А потом, когда значительно стемнело, они навесили на себя холодное оружие, взяли в руки штуцеры и расползлись в разные стороны.

– Эй, а мы как же? – занервничал Матвей, обращаясь к кубанцам, пока они ещё находились возле повозок.

– Извиняй, но сейчас дело сугубо наше, – ответил ему Бабенко. – Ты остаёшься защищать повозки и всех, кто в них находится. В первой повозке, под покрывалом, найдёшь бердан и боеприпасы к нему. Там же отыщешь кайсацкую саблю. Ну а дальше мне нечему тебя учить… Сам знаешь, что надо будет делать, если пробьются через нас кайсаки.

Казаки отползли от повозок так быстро и ловко, что Матвей не успел и глазом моргнуть.

– Ух, – сказал он, – наверное, они знают, что делают.

– Я тоже так считаю, – сказал Иван Лоскутов, стоявший рядом. – Всё это время я внимательно наблюдаю за кубанцами, и они удивляют меня своей непредсказуемостью. Думаю, что они не просто так оставили повозки у обрыва и со стороны реки к ним не подобраться.

– Это я тоже понимаю, – вздохнул Матвей. – Но не понимаю одного, как они ночью кайсаков громить собираются? Кочевники видят одинаково хорошо как днём, так и ночью. А обладают ли эдаким зрением кубанские казаки?

– Если они решили вступить с кайсаками в схватку ночью, значит, несмотря на малое число, способны победить их, – сказала Нуйруз, присаживаясь у костра и грея над тлеющими углями руки. Она посмотрела на Матвея и поняла, что он хочет узнать. – Лицо, руки и ноги Тамары я натёрла согревающим отваром, укрыла её очень тепло, и… всё, что могла, я для неё сейчас сделала.

* * *

Гордей Бабенко и Борис Рекунов затаились у большого кустарника и притихли, наблюдая за местностью. Погода выровнялась, ветер стих, и снегопад прекратился.

– Ну, вспоминай, Борис, чему тебя учили, – прошептал Гордей. – Сейчас наступит очень ответственный момент в твоей жизни. Ты должен блеснуть всеми своими знаниями и навыками, ибо на кону сейчас твоя жизнь.

– Ничего, не посрамлю, не сумлевайся, – заверил его так же шёпотом юноша. – Ты же знаешь, что я…

– Тс-с-с… – приложил палец к его губам Бабенко. – Кажись, всё уже начинается. Киргизы уже очень близко.

Кайсаки действительно были уже рядом. Переходя от дерева к дереву, с луками в руках они крались к повозкам. Они были уверены, что те, кого они собираются захватить, не успеют воспользоваться огнестрельным оружием, и тогда, обладая значительным численным превосходством, рассчитывали одним броском захватить тех, кто вторгся на их территорию. И когда до повозок противника оставалось рукой подать и киргизы подготовились к решительной атаке, вдруг…

Видимость в ночном лесу была затруднительной. Небо закрывали плотные тучи, и если бы не выпавший снег, то видимость была бы и вовсе нулевой. Но кубанские казаки-пластуны умели хорошо ориентироваться в любых погодных условиях, и ночь в лесу отнюдь их не смущала.

Как ни старались кайсаки бесшумно приблизиться к повозкам, кубанцы отлично слышали хруст снега под подошвами их ног. Выбрав момент, Гордей выстрелил. И один из кайсаков упал на землю, уткнувшись лицом в снег. Борис выстрелил следом, и второй кайсак замертво рухнул рядом с первым. Затем громыхнули ещё два выстрела, слева и справа. Это Кузьма Ремнёв и Маркел Баранов подстрелили ещё двух киргизов. Понимая, что зарядить штуцеры нет времени, кубанцы оставили их в снегу, а сами выхватили из ножен шашки.

– А ну, зададим им дрозда, Борька! – крикнул задорно Бабенко и ринулся на остановившихся в нерешительности, не ожидавших ничего подобного кайсаков.

– Эгей, души вражьи, не разбегайтесь сразу! – закричал Борис, взмахнув шашкой. – Вы пришли за нашими жизнями, но обмишулились, не на эдаких нарвались!

Деморализованные неожиданными выстрелами, киргизы едва успели выхватить сабли, но полноценно противостоять атаковавшим их казакам не смогли. С шашками в правой руке, с кистенями в левой кубанцы крушили врагов направо и налево.

– Шайтаны! Шайтаны! – послышались выкрики, и окончательно павшие духом кайсаки бросились бежать кто куда.

Но казаки, отлично понимая, что врагов надо разить до конца, пока они не опомнились и снова не собрались в кучу, бросились в преследование, рубя тех, кого удавалось догнать. В конце концов бой закончился полной победой кубанцев и полным разгромом кайсаков.

Казаки стащили поближе к повозкам трупы убитых, уложили их в ряд и…

– Пятнадцать человек? – прошептал Матвей поражённо. – И что, все они мёртвые?

– Ни одного живого, – вздохнул Борис.

– Кайсаки понесли большие потери, – сказала Нуйруз озабоченно. – Сколько я живу среди них, но не могу припомнить, чтобы мужское население аула сократилось почти на четверть за сутки.

– Сейчас они разбежались, но снова собьются в стаю, – покачал головой Гордей. – А их ещё, должно быть, немало осталось.

– Кудайберген снова заставит их преследовать вас, – поддержала Нуйруз. – А он может заставить, я его знаю.

– Тогда не будем терять время, а пойдём искать спуск к реке, – предложил Борис. – Незачем дожидаться утра, сейчас кому-то из нас идти на поиски надо.

– Нет, как раз сейчас идти нам надо всем вместе, – возразил Бабенко. – Пока киргизы сбиваются в стаю и решают, что делать, мы найдём спуск к реке и перейдём по льду на другую сторону.

* * *

По берегу реки они пробирались осторожно, с оглядками. Утешало то, что деревья вдоль берега росли не так густо и повозки проходили между стволов, не встречая препятствий.

Передвигались медленно. Впереди шли Бабенко и Борис. Кузьма Ремнёв и Маркел Баранов шли следом за повозками, которыми правили Матвей и Иван Лоскутов. Вокруг было тихо и, казалось, безлюдно. Но казаки-кубанцы были начеку. Обладая большим боевым опытом, они всегда и везде были готовыми ко всему, к любым неожиданностям, и тишина в лесу отнюдь не успокаивала их, а настораживала.

– Как считаешь, подмога к ним не подоспела, Гордей? – поинтересовался Борис.

– Считаю, что нет, – ответил тот. – Вспомни аул, вспомни Садыка и тех кайсаков, которые оставались с ним и которых мы отправили к их Аллаху. А сейчас мы имеем дело с теми остальными, кто дрова заготавливал, и мы случайно вышли на них.

Начало светать. И казаки всё больше молчали, внимательно наблюдая за лесом и за берегом, вдоль которого они шли в поисках спуска к реке. Уже скоро, когда стало видно хорошо вокруг, Борис снова обратился к Бабенко.

– Что-то тихо всё, аж слух режет, – сказал он. – Мне начинает казаться, что кайсаки решили оставить нас в покое…

– Перекрестись и казаться не будет, – буркнул Гордей. – Берег вон, книзу пошёл, знать, и спуск к воде уже недалече. Если кайсаки нам что-то готовят, то они поджидают нас там. А ты лучше не морочь ни мне, ни себе головы, а к бою готовься.

Пройдя ещё пару вёрст, казаки обратили внимание, что крутой берег сошёл на нет и впереди возможен спуск на покрытую льдом реку.

– Ну вот, у киргизов остаётся последняя возможность одолеть нас, – сказал Бабенко, проверяя на готовность к стрельбе свой штуцер. – Если они пропустят нас на лёд, то ни за что не одолеют.

– Ты так считаешь? – напрягся Борис. – А вдруг мы заедем на лёд, а тот, другой берег окажется обрывом без выезда? Куда деваться будем? Может быть, это ещё одна для нас кайсацкая западня? Ведь могёт быть эдакое?

– Могёт, всё могёт, – сказал Гордей, всматриваясь в лес. – Знать бы, что кайсаки задумали… Так ведь не знаем мы, а потому гадать приходится.

Подошли Ремнёв и Баранов.

– Ну? Чего надумали? – спросили они.

– Покуда ничего, – пожал плечами Бабенко. – Спуск к реке вот он, рядом… до него рукой подать. Да не всё так просто. Мыслю я, что кайсаки уже ждут нас там.

– А нам чего делать? – спросил Ремнёв. – Не в обрат же вертаться?

– И в обрат нам пути нет, – согласился с ним Гордей. – Нам остаётся только прорываться.

– Прорываться так прорываться, – хмыкнул Баранов. – Не пойму, чего стоим и время теряем.

– Согласен, время терять не след, – прищурился Бабенко, над чем-то раздумывая. – А поступим мы так, слухайте меня внимательно и всё, что услышите, запоминайте.

* * *

Кайсаки стояли в лесу, недалеко от спуска к реке. Они все были верхом на лошадях и готовы по приказу возглавлявшего отряд Кудайбергена броситься в бой.

– Шайтаны очень хорошо вооружены, но их мало, – сказал Кудайберген, тридцатилетний мужчина с хмурым круглым лицом и очень узким разрезом глаз. – Они будут стрелять, убьют четверых наших, но это не должно остановить нас. Нападём сразу, как только они выедут на лёд. Там их окружим. Что степь, что лёд, для нас раздолье, а для них трудно будет обороняться в окружении.

– Они и так у нас убили много людей, – сказал стоявший с ним рядом кайсак. – Эти шайтаны и стреляют хорошо, и рубятся так же.

Кудайберген посмотрел на говорившего, и его глаза сузились ещё больше.

– Что я слышу? – спросил он. – Один из лучших воинов говорит так, как будто он растратил всю свою храбрость и превратился в безмозглого барана? – Он привстал на стременах, обвёл кайсаков долгим, придирчивым взглядом и спросил: – Ну, кто ещё из вас думает так же, как Зарикан?

Увидев поникшие головы кайсаков, он решил приободрить их.

– Слушайте меня, храбрые воины, – заговорил он. – Кто эти люди, мы не знаем. Нам только известно, что они очень хорошие воины, меткие стрелки и умелые рубаки. Они наши враги, теперь мы очень хорошо знаем. Кто они и откуда, мы не знаем, но они на нашей земле, едут со стороны становища и, может быть, уже побывали в ауле. Что они оставили там после себя?

Он снова обвёл лица своих воинов суровым взглядом и продолжил:

– Может быть, они, воспользовавшись нашим отсутствием, вырезали там наших женщин и детей! С Садыком оставалось мало людей, и он, видимо, не смог защитить аул от этих шайтанов. А они, когда мы хотели узнать, кто они, открыли по нам огонь из ружей и убили восемь человек. Они мчались в сторону леса и пытались уйти от нас. Значит, они знали, что в случае поимки пощады не будет. И разве мы можем позволить уйти врагам на другой берег безнаказанно?

Возбуждённые его речью кайсаки оживились, чего и добивался от них Кудайберген.

– Сейчас поступим так, – снова заговорил он. – Как только наши враги, эти шайтаны, выедут на лёд и поедут к другому берегу, мы поскачем следом за ними. Они в западне. До выезда с реки на другой берег им надо проехать вниз больше версты. Перед ними сейчас берег крутой. Но мы не позволим им проехать эту версту. Как только они выедут на середину реки, мы нападём. Они по нам станут стрелять. В кого из нас попадут их пули, воля Аллаха. Но мы своей стремительной атакой не дадим им возможности снова зарядить ружья. Мы со всех сторон набросимся на них. Враги люди храбрые и выйдут на нас с шашками. Но наше преимущество будет в том, что они пешие, а мы на конях. Закидаем их арканами, лишим возможности сопротивляться и одержим верх.

К нему подбежал от берега реки дозорный.

– Кудайберген, – сказал он, – шайтаны выезжают на лёд.

– Всем готовиться, – обратился Кудайберген к кайсакам. – Поступайте так, как я сказал, а вы услышали. Будет нелегко, не спорю. Но мы не выпустим врагов на другой берег и им не уйти от нашего возмездия! Аллах акбар, братья!

24

В это же утро, когда кубанские казаки с освобождёнными пленниками выезжали на лёд замёрзшего русла реки Урал, Ирек в сопровождении десятка кайсаков въезжал в Хиву через западные главные ворота Ата-Дарваза.

Миновав выстроенные из жжёного кирпича в начале девятнадцатого века ворота, кайсаки оказались в обнесённом мощными крепостными стенами «городе в городе» Ичан-Кале. От западных ворот к восточным пролегала главная улица, вдоль которой были сосредоточены основные монументальные сооружения столицы Хорезмского государства.

Ирек раз в жизни бывал в Хиве в далёком детстве. Тогда отец взял его с собой, чтобы показать хану. С тех пор ещё долго жили образы Великого города в его голове, но постепенно вымывались из его памяти, но сегодня…

От западных ворот до восточных он проехал, крутя туда-сюда головой, восхищаясь невообразимыми красотами города.

Палван-Дарваза, восточные, вторые по значимости ворота представляли собой коридор под вытянутым арочным сводом, украшенный куполами, внутри которого размещались лавки и помещения чиновников. Справа от ворот находился рынок рабов. Сами ворота были снабжены нишами, в которых в ожидании приговора выставляли преступников и беглых рабов. Рядом было и лобное место, откуда зачитывались указы хана и где совершались казни. Из-за этой особенности восточные ворота также назывались Пашшаб – ворота казни или Кул-Дарваза – рабские.

Двое других ворот – Багча-Дарваза (северные) и Таш-Дарваза (южные). Северные почти вдвое длиннее южных, а в остальном здания похожи: внутри разделены на комнаты для таможни, солдат и торговцев, украшены башнями. Лестницы башен северных ворот проходят фактически внутри крепостной стены.

В планы Ирека не входил осмотр красавца-города. На следующий день у него предстояла встреча с ханом Хивы, и свой день приезда он решил посвятить поиску временного жилья для себя и сопровождавших его кайсаков, а затем отдыху после дальнего утомительного пути.

Ирек спросил у первого попавшегося на глаза прохожего, где можно остановиться на временное проживание, и тот сразу же указал ему на караван-сарай Алла-Кули-хана и подсказал, как к нему проехать.

Немного попетляв по оживлённым городским улицам, он остановил коня у караван-сарая и, осмотрев здание придирчивым взглядом, остался доволен его внешним видом, а ещё больше внутренним.

Караван-сарай Алла-Кули-хана совмещал в себе гостиницу, рынок, хранилище, а отдельные въезды были отведены для удобного продвижения как вьючных животных, так и лошадей. И тем более был призван создать удобные условия для богатых гостей города, иностранных купцов, их комфортного проживания и надёжного хранения важных и ценных грузов.

Ближе к полудню в расположенном в середине пустыни Кара-Кумы городе наступила невыносимая жара. Резкая перемена климата действовала на Ирека и сопровождавших его кайсаков удручающе. Из аула они выехали в тёплой зимней одежде, приехали в Хиву уже в летней, но и в ней было невыносимо жарко.

Решив, что дожидаться спада жары нецелесообразно, Ирек переоделся в лучший, богато выделанный халат и пошёл в ханскую канцелярию известить о своём прибытии.

Хорезмское ханство было абсолютной монархией, и великий правитель – хан – являлся правителем государства. Полномочия государственной власти – ханское правление переходило от поколения к поколению. Важное место после хана занимал инок. Однако со второй половины девятнадцатого века статус инока упал. При Мухаммаде Рахим-хане первом был образован диван, который решал государственные задачи. Вторым после хана в Хиве считался визирь Ислам-Ходжа. Он был первым помощником хана. Все грамоты и указы хана проходили через его руки.

Вот именно к нему на приём попал Ирек, как только пришёл в правительственную канцелярию.

* * *

Выехав на речной лёд, обе повозки помчались к середине реки не друг за другом, а рядом, бок о бок.

Откинув полог, со штуцером в руках, ехавший в задней части повозки Бабенко внимательно смотрел на берег, с которого они только что съехали на речной лёд. Увидев показавшийся из леса конный отряд кайсаков, он осклабился.

– Ну вот, всё происходит так, как мы и обговаривали, – процедил он сквозь зубы. – Киргизы считают, что снова загнали нас в западню. Выезда на другой берег нет, и они постараются окружить нас и взять в кольцо, а там… – он покосился на застывшего рядом со штуцером в руках Бориса и добавил: – Действуем, как договаривались.

– Я всё понял, – сказал решительно настроенный юноша, устраиваясь поудобнее для прицельной стрельбы. – Ну что, начали?

– Начали, – кивнул Гордей. – Я стреляю первым.

Он прицелился и выстрелил. Один из кайсаков тут же выпал из седла на лёд и замер. Вторым выстрелил Борис, и ещё один кайсак вылетел из седла, сражённый пулей из его штуцера. Затем прозвучали ещё два выстрела из соседней повозки. Это Кузьма и Маркел сразили ещё по одному кайсаку. Но преследователи не остановились. В их руках появились луки, и десятки стрел полетели в повозки.

Кайсаки стреляли быстро и умело. Не прошло и пары минут, как накрывавшая повозку толстая кожа была утыкана стрелами, но внутрь не залетела ни одна.

– Понятно, они живыми нас взять мыслят, – улыбнулся Бабенко. – Но ничего, стрелы не прошивают наше «покрывало», и мы защищены надёжно.

– Всё, мы посредь реки! – обернувшись, крикнул Матвей. – Так что, едем вниз по течению?

– Да, поезжай, – крикнул в ответ Гордей, откладывая штуцер, беря в руку гранату и косясь на юношу. – А ну…

Борис откинул утыканный стрелами полог, и Гордей метнул вправо, перед приближающейся конницей кайсаков гранату. В этот же момент из второй повозки вылетела граната и упала на лёд левее. Прогремело два взрыва. Теперь полог откинул Бабенко, и гранату метнул уже Борис. Из второй телеги тоже вылетела граната. Они обе упали на лёд перед кайсаками, и громыхнули ещё два взрыва.

– Что, не ожидали, псы шелудивые?! – закричал Гордей, хватая штуцер. – Думали в кольцо нас взять?

Далее случилось то, на что рассчитывали казаки, но никак не ожидали кайсаки. Казалось, сковавший реку лёд уже достаточно крепок, но на деле оказалось не так. Четыре взрыва гранат сделали своё разрушительное дело. По льду побежали трещины, послышался треск, и почти весь отряд кайсаков оказался в ледяной воде, среди острых по краям обломков льдин.

Стоя у повозок, казаки со слезами на глазах наблюдали за тонущими лошадьми. Кайсаков тоже много ушло под лёд. Пропитавшаяся ледяной водой одежда камнем тянула их ко дну. Но казаки не сочувствовали им. Кубанские пластуны не привыкли щадить врагов. А вот лошади… Несчастные животные цеплялись передними копытами за лёд и пытались выбраться из воды, но не могли этого сделать без чьей-то помощи. А помощи им было ждать не от кого. Кайсаки, которые остались в живых и сумели выбраться из воды, помогли выбраться тем, кто ещё не ушёл ко дну, и, не оборачиваясь, побрели к своему берегу.

– Ну вот и всё, мы победили, – вздохнул Бабенко. – Рассаживаемся по повозкам и идем искать выезд.

– Только внимательно гляди, Матвей, в полынью не угоди, – посмотрел на Чернобровина Борис. – Я не хочу тонуть в ледяной воде, как эти чёртовы киргизы.

* * *

Ирек провёл в томительном ожидании час или даже больше, пока визирь Ислам-Ходжа не соблаговолил принять его. Он встретил его, сидя за столом в роскошно обставленном кабинете, с пером в пальцах и перед кипой бумаги перед собой. Ирек ещё несколько минут стоял у входа, переступив порог, в ожидании, когда второй человек Хорезмского государства обратит на него внимание.

Ислам-Ходжа что-то писал на бумаге со сосредоточенным красивым лицом, время от времени макая перо в чернильницу.

«А он и не стар, – подумал, глядя на него, Ирек. – Лет сорок или пятьдесят… но ведёт он себя как-то странно. Сам пригласил меня в эту комнату, но… он будто не видит, что я перед ними стою».

Наконец визирь отложил перо и бумагу, вышел из-за стола, приблизился к посетителю и встал перед ним.

«А он высокий, со мной наравне», – успел подумать Ирек, как услышал обращённый к себе вопрос государственного деятеля.

– Ты Ирек, сын бия Саида? – поинтересовался Ислам-Ходжа.

– Да, так и есть, – кивнул Ирек.

– Я знал твоего отца, царство ему небесное, и скорблю вместе с тобой о безвременной его кончине, – протягивая для поцелуя руку, вздохнул визирь.

Брезгливо поморщившись, Ирек поцеловал руку и…

– Прошу, – сказал Ислам-Ходжа, указывая рукой на резные, похожие на кресла диванчики, и Ирек, повинуясь жесту его руки, сел на один из них.

Визирь сел на другой, напротив, и посмотрел на гостя. По его лицу что-то прочесть было невозможно. Благодушная улыбка, прищуренные глаза… На непроницаемую маску было похоже лицо вельможи.

– Ну, так что привело тебя в Хиву, Ирек? – поинтересовался Ислам-Ходжа. – Получить у повелителя одобрение на вступление в права наследства?

– Чего? – округлил глаза Ирек. – Не знал, что я должен был это сделать. Я всегда считал, что обладаю правом наследства и без одобрения хана. Малая Орда, к которой принадлежит мой род, состоит в подданстве у российского царя, а не хивинского хана.

Грубый ответ кайсака покоробил вельможу, но он ни словом, ни жестом не подал виду.

– Да, ты прав, – кивнул он. – Сейчас это делать не обязательно. Но почему тогда ты приехал к нам, чтобы встретиться с великим ханом?

– Как почему? – ещё больше удивился Ирек. – Это не я напросился встретиться с ханом, это он пригласил меня на встречу и прислал письменное приглашение с гонцом.

Теперь пришла очередь удивляться визирю. У него вытянулось лицо и приоткрылся рот.

– Великий хан посылал к тебе гонца с приглашением? – переспросил он изумлённо. – Но такого не может быть. Все приглашения и другие документы великий хан рассылает через меня и государственную канцелярию. Ни один документ не отправляется без подписи повелителя и моей.

Ирек, выслушав вельможу, изменился в лице. Он побледнел, перестал дышать и даже потеть. Слова визиря как кипятком ошпарили его мозг.

– Ты считаешь, что меня одурачили? – облизнув пересохшие губы, спросил он. – Ты считаешь…

Вспомнив о письме, бий выхватил его из внутреннего кармана халата и протянул Исламу-Ходже.

– Посмотри, это приглашение написано писарями вашей канцелярии или нет? – спросил он.

Глаза визиря сузились, и в них блеснул холодный огонёк. Ему всё больше не нравилось поведение степняка, но… он взял из его рук бумагу и беглым взглядом пробежался по тексту.

– Красивый почерк, – сказал он, отводя руку с приглашением в сторону. – Но он не принадлежит ни одному писарю государственной канцелярии. К тому же подписи хана и моей под грамотно написанным текстом я не вижу. Оттиска печати повелителя тоже нет. Отсюда вывод, что это приглашение – подделка.

Лицо Ирека потемнело. Он даже закашлялся от охватившего его озарения.

– А что, хан, минуя тебя, не мог написать это письмо и отправить мне? – спросил он хриплым, сорванным от сильнейшего волнения голосом.

– Мог, а почему нет? – пожал плечами вельможа. – Но он этого не делал никогда. Я не припомню ни одного такого случая.

Потрясённый Ирек впал в ступор, и Исламу-Ходже пришлось затратить некоторые усилия, чтобы встряхнуть его.

– Эй, Ирек! – позвал он, видя, что гость приходит в себя. – Ты видишь меня, Ирек?

Тот встряхнулся и помотал головой.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он. – Мне надо отдохнуть и хорошо всё обдумать.

– Да, ступай отдыхай, – не стал его задерживать визирь. – Сегодня вечером великий хан вернётся с охоты, и я доложу ему о тебе. Завтра приходи с утра, и он тебя примет.

– Хорошо, я приду завтра утром, – вздохнул Ирек, вставая. – Сейчас у меня в голове полный хаос, и очень хорошо, что хан на охоте и не примет меня сегодня.

– А листок твой с приглашением я оставлю пока у себя, – сказал Ислам-Ходжа. – Попытаюсь выяснить, кто мог написать это послание и кому принадлежит этот изумительный почерк. Всё, что удастся мне выяснить, я сообщу тебе при встрече перед аудиенцией.

– Хорошо, я ухожу, – кивнул Ирек, с презрением глядя на протянутую вельможей для целования руку. Но скрепя сердце он поборол в себе брезгливость, наклонился и коснулся её губами.

* * *

Выезд на противоположный берег Урала кубанские казаки нашли довольно быстро, проехав вниз по замёрзшему руслу реки чуть больше версты.

– Ну вот, самые опасные опасности теперь позади, – вздохнул облегчённо Бабенко. – Сейчас нам как-то надо дорогу найти, выехать на неё и доехать по ней до ближайшего поселения. Должно же оно быть где-то здесь, поблизости?

– А вон скачут те, кто поможет нам найти дорогу, – сказал Борис, увидев скачущих к берегу реки трёх всадников. – Уповаю, что это не кайсаки, а то…

Он взял из повозки штуцер, но не вскинул его для стрельбы.

Всадники приблизились и остановили коней метрах в пятидесяти от повозок. В руках у них кубанцы тоже увидели ружья. Один из них привстал на стременах и что-то крикнул.

Не поняв, чего от них хотят, Ремнёв и Баранов тоже взяли из повозки штуцеры.

– Не надо, уберите оружие, – сказала Нуйруз. – Я, как и вы не знаю, кто они, но они на киргизском языке интересуются, кто мы.

– Я жёлтинский казак Чернобровин, – выкрикнул Матвей. – Со мной мои друзья, они тоже казаки, только не здешние.

– А чего вы здесь делаете? – снова выкрикнул уже на русском языке вопрос всадник, что привстал на стременах. – Посёлок Жёлтый далеко отсюда, и вы не дурите нам головы!

– Эй, мы только что от кайсаков отбились, братцы! – крикнул Бабенко. – У нас в повозке умирающая девушка. Давайте поедем вместе в вашу станицу, а там и потолкуем, по-доброму, по-хорошему.

– Сначала скажите, что громыхало там, на реке? – выкрикнул вопрос всё тот же любопытный всадник. – На киргизов вы вроде как не похожи, но и верить вашим словам шибко сомнительно.

– Эй, браты, долго ещё трепаться собираетесь? – воскликнул рассерженно Матвей. – Вам же сказали, что добровольно с вами едем в ваш посёлок и у нас в повозке девушка умирающая.

Всадники, не сходя с коней, о чём-то тихо переговорили друг с другом, и тот же любитель задавать вопросы снова привстал на стременах.

– Будь по-вашему, я с вами поеду, – сказал он. – Только не вздумайте озоровать. В случае чего пощады от нас не будет, можете не ждать.

25

Ирек не спал всю ночь. В первую очередь мешали тревожные мысли, угнетавшие его мозг, во вторую – мучила ужасная духота. И он не знал, от чего больше стонет и мается его душа и трепещут внутренности.

«Как же могло такое случиться? – думал он с озлоблением. – Кто посмел сотворить со мной такую злую шутку? А шутку ли? Меня обманным путём отправили в Хиву, но для чего? В чём здесь умысел? Выставить меня олухом перед ханом? Получилось, выставили… Как теперь оказывается, в моём ауле или где-то рядом обосновались мои враги, но кто они и какие у них замыслы? А может быть, что-то похуже замышляют против меня? Лишить власти или даже убить, что ещё может быть хуже?..»

Ирек ворочался с боку на бок и никак не мог взять себя в руки. Мысли путались, и на возникающие сами по себе тревожные вопросы не находилось ответов.

«Уехал бы прямо сегодня, – думал Ирек. – Прямо сейчас уехал бы. Как здесь живут люди, только шайтан знает. Видимо, это он создал Хиву и саму пустыню, в центре которой определил городу место. Адская жара и летом, и зимой, которая утомляет и подавляет. Мозг отказывается думать, трудно дышать даже ночью, а днём…»

Мысли в голове неожиданно переключились на предстоящую встречу с ханом.

«И? Что я ему завтра скажу? – поморщился Ирек. – О чём говорить мне завтра с ханом? О том, что я, клюнув на удочку своих врагов, собрался и поехал в такую даль дальнюю? Больше недели я добирался до Хивы… Казаки в таких случаях говорят – бешеной собаке семь вёрст не крюк. И что же получается, эта насмешка теперь меня касаема? Меня выставили недоумком, безмозглым бараном, а я… я не могу быстро вернуться, найти и покарать злоумышленников. И всё это только потому, что я должен встретиться теперь с ханом?»

Ирек помассировал пальцами виски, и противоречивые мысли замелькали в голове с ещё большей прытью.

«А что меня связывает с ханом? – задал он себе вопрос. – Я не его подданный, а России. Да и он сам подданный Российского государства. Получается, что мы оба равны перед российским царём? Но почему он ведёт себя так, будто по-прежнему самостоятельный правитель Хорезмского ханства? Может быть, так, исходя из своих соображений, он сделал вид, что принимает подданство Великой империи, чтобы, прикрываясь её могуществом, продолжать жить по-своему, по-прежнему независимо? Скорее всего так оно и есть. Хан продолжает жить по своим законам и хочет, чтобы ранее подвластные ему народности подвластными подданными и оставались. Так о чём мне завтра говорить с ханом?»

Ирек присел в постели, закрыл глаза и постарался представить, как будет выглядеть аудиенция с властителем Хорезмского государства. Он не знал, как выглядит хан, потому его лицо предстало перед ним собирательным образом: широкое, с бородой и усами суровое лицо, надменный взгляд. А себя он увидел стоящим перед ним в унизительной позе верноподданного. Глаза хана сияли издевательской насмешкой, потому, что он видел перед собой жалкого недотёпу, с которым его же подданные сыграли злую шутку. И? Каких слов можно ждать от правителя Хивы? Конечно, только насмешливые высказывания, которые разобьют сердце.

Ирек улёгся в постель на живот, вцепился зубами в подушку и переполняемый досадой, завыл от злобы и отчаяния, раздиравших его.

* * *

Никольский редут, куда встретившиеся на берегу Урала казаки привезли кубанцев и спасённых ими кайсацких пленников, оказался небольшим поселением казаков сплошь татарского происхождения и имел богатейшую историю. Основанный как один из отрядов Оренбургского казачьего войска в составе Ильинского станичного юрта, во время восстания Пугачёва он подвергался нападению отряда батюшки-царя. В посёлке 330 дворов и чуть больше 1600 человек жителей обоего пола, две мечети.

Прямо от берега Урала сопровождающий беглецов казак привёл их к избе атамана никольских казаков, сотника Вакиля Уразова. Услышав лай собак, тот выглянул в окно, увидел две крытые повозки у двора и, набросив на плечи полушубок, вышел на крыльцо.

Прикрикнув на сразу же успокоившихся собак, он осмотрел сошедших с повозок гостей и, морща лоб, перевёл взгляд на стоявшего с ними рядом казака-никольца.

– Не пойму, что всё это значит? – спросил на татарском языке атаман, глядя на него. – Кто они, Ильфат? Где ты подобрал этих, гм-м-м… Даже не знаю, как назвать тех, кого вижу?

– Называй нас братьями-казаками, Вакиль! – узнав сотника, выкрикнул Матвей, приподнявшись в повозке. – Никогда бы не подумал, что увижу тебя сегодня!

– Матвей? Чернобровин? – обрадовался, увидев его, сотник. – Я сплю или живым тебя вижу, Матюха? А я слыхал, что ты…

– Да, был я в плену кайсацком, – не дав ему договорить, сказал Матвей, с помощью Ремнёва и Баранова сходя с повозки. – Они сестру мою украли, а я выручать её пошёл, да не получилось, сам к ним в лапы угодил. А теперь вот казаки кубанские вчетвером выручили нас. Теперь мы все перед тобой стоим и на гостеприимство твоё уповаем!

– На гостеприимство? Моё? Да я вас… – обнимая Чернобровина, он обратил внимание на то, что Матвей едва стоит на ногах, и на его лице отразилось изумление.

– Постой, ты что, ранен? – спросил он, отходя на шаг от Матвея.

– Да нет, Бог миловал, – ответил Чернобровин. – Только вот киргизы меня шибко резвым посчитали и к бегству склонным. А чтобы не ловить меня по степи, эти аспиды «подщетинили» мои ноги.

– А-а-а, это пустяк, – улыбнулся облегчённо никольский атаман, снова распахивая объятия. – Завтра, с утра раннего, знахаря к тебе приведём. Он хорошо знает своё дело и освободит от конских щетинок твои ступни.

– Нет, знахарь не завтра нужен, а прямо сейчас, – сказал Матвей. – В повозке сестрёнка моя, младшая. Она умирает, но покуда ещё жива и больше нуждается в спешном лечении, чем я.

– Эй, Айрат! – обернувшись, позвал паренька Вакиль. – Оденься и беги за бабаем Насыром. Передай от меня, что я срочно жду его прихода.

Парнишка кивнул и скрылся в избе.

– Это мой старший сын, – с гордостью объявил гостям Уразов. – Есть ещё один сын, Раис, но он сейчас в мечети, мулле подсобляет.

На крыльцо вышла женщина лет сорока в платке.

– Это моя жена Агдалия, – представил её атаман. – Есть ещё дочка, Багдагуль, она сейчас в избе, занимается уборкой.

– Так, где нам остановиться прикажешь, Вакиль? – обратился к нему Матвей. – Нас много, сам видишь. Куда всех расселишь на денёк, не больше?

– Что за вопрос, Матюха?! – вскричал атаман. – Вы мои гости, знать, и расположитесь в моей избе. Она только с виду небольшая, но места всем хватит.

* * *

Прямо с утра Ирек пришёл во дворец на приём к хану. Он не выспался и был взвинчен. И ещё угнетало его сознание стать предметом насмешек правителя Хивы, на которые он не сможет ничего ответить и будет вынужден глотать «непережеванными».

Большой летний дворец, к которому пришёл по указанию визиря Ирек, располагался в северо-западной части Ичан-Калы. Окружённый высокой стеной, он состоял из четырёх дворов. Попасть во дворец можно было только через парадные ворота, внутри которых размещались специальные комнаты для стражников и канцелярии.

Встретивший его слуга провёл Ирека к ханской приёмной и удалился. Погружённый в свои далеко не радостные мысли, он сначала не замечал окружавшего его великолепия архитектуры. А когда остался в приёмной наедине с самим собой, Ирек обвёл взглядом помещение и пришёл в неописуемый восторг.

Оформление ханской приёмной, сплошь покрытой резным камнем с позолотой и цветной росписью, всецело поглотило его внимание.

Незамеченный им, визирь подошёл сзади, остановился, и Ирек вздрогнул, услышав его голос за спиной.

– Приёмная состоит из семи помещений, – заговорил он вкрадчивым голосом. – Из комнаты ожидания, в каковой мы сейчас находимся, приёмной, тронного зала, банкетного зала и трёх жилых комнат. В парадных залах имеются камины, выложенные изразцовыми плитками, венецианские зеркала и бронзовые золочёные люстры с хрустальными подвесками.

– Угу, – кивнул Ирек, морщась. – Только я привык жить в юрте, без какой-то роскоши.

Визирь пожал плечами.

– Если хочешь, я проведу тебя по всем комнатам приёмной, – предложил он.

– Нет, – помотал головой Ирек. – Отведи меня в ту комнату, в которой примет меня хан. Я очень хочу его увидеть и возвращаться обратно в степь, в свой аул.

– Увы, но сегодня великий хан принять тебя не сможет, – вздохнул визирь. – Он очень поздно вернулся вчера с охоты и сейчас отдыхает в гареме, у одной из своих красавиц-жён.

– Как это в гареме? – вскинул брови Ирек. – Он же назначил мне аудиенцию на сегодня, на этот час.

– Нет, великий хан ничего тебе не назначал, – уточнил вельможа. – Он о твоём приезде узнал только вчера вечером. Это я доложил ему об этом. А я только предположил, что он примет тебя сегодня, в этот утренний час. Надеюсь, ты не сердишься на меня за это?

Внутри у Ирека всё закипело. Ярость так и рвалась наружу. Он с трудом сдержал в себе всплеск эмоций, заклокотавших внутри, как лава в жерле вулкана.

– Но-о-о… когда хан сможет меня принять? – спросил он дрожащим от бешенства голосом. – Не сегодня, не сейчас, а когда? На какой срок перенесена аудиенция?

Визирь неопределённо пожал плечами.

– Может, завтра, может, через неделю, а может быть, и через месяц, – сказал он. – Вполне возможно, что великий хан вообще откажет в аудиенции. Он повелитель, и только сам может назначить время.

– Тогда что мне остаётся, собираться и уезжать? – боясь сорваться на крик, тяжело дыша, выдавил из себя Ирек. – Не могу же я ждать приглашения для встречи неделю, тем более целый месяц.

– Понимаю тебя, но ничем помочь не могу, – развёл руками визирь. – Слово хана для всех нас, его слуг, закон, обязательный для исполнения. И не вздумай уехать из Хивы, не встретившись с повелителем, – вздохнул он. – Повелитель уже знает о твоём приезде и воспримет твой отъезд без встречи с ним как тяжкое оскорбление.

– Хорошо, я подожду, – поморщился Ирек, ещё ничего для себя не решив, но согласился с вельможей, чтобы перевести в другое русло неприятный для себя разговор. – Мне хотелось бы знать о приглашении, получив которое я отправился в Хиву. В вашей канцелярии оно написано или…

– Тот, кто передал тебе это приглашение, с какой-то целью одурачил тебя, – хмыкнул, отвечая, визирь. – Я провёл тщательную проверку как почерка, так и самого документа. Результат проверки однозначен – это послание не выходило из стен дворцовой канцелярии, и кем оно написано – не известно.

* * *

Прежде чем приступить к осмотру девушки, бабай Насыр выставил из избы всех на улицу, оставив только жену атамана Агдалию. Затем он долго и тщательно осматривал Тамару, ощупывая её и поглаживая те места на теле девушки, которые вызывали у него интерес.

– Не пойму, чего эдак долго, – сокрушался, сидя на крыльце, на корточках, Матвей. – Не то что сестра, я мог бы умереть за это время.

– А ты крепись, молчи и жди, – буркнул атаман Уразов. – Бабай знает, что делает. Скоро и до тебя черёд дойдёт. Твои «копыта» он почистит быстрее.

– Если он хороший целитель, может, и мои конечности посмотрит? – вздохнул стоявший поблизости Иван Лоскутов. – Даже страх берёт, как подумаю, что доживать свой век придётся никчёмным инвалидом.

– И тебя посмотрит, не сомневайся, – заверил его атаман. – Я попрошу его об этом.

Он перевёл взгляд на Матвея.

– Ну а ты, – заговорил он, – покуда время есть, рассказывай обо всём, что стряслось с тобой и твоей сестрой. Что не успеешь, опосля доскажешь, когда, сидя за столом, трапезу вкушать будем.

– Нет, не могу сейчас, так вот сразу, – помотал головой Матвей. – Покуда не услышу, что бабай о здоровье сестры моей скажет, мой язык не повернётся, чтобы молвить достаточно понятливо.

– Тогда про казаков тех обскажи, кто они? – поинтересовался атаман, едва заметно кивая в сторону стоявших у повозок кубанцев. – Хочу вот знать, кого в своей избе привечаю и с кем предстоит за одним столом сидеть, хлеб-соль вкушая.

Матвей пожал плечами.

– А что я о них могу сказать, – хмыкнул он. – Я и сам о них мало чего ведаю. Из Кубанского войска они, к нам в Жёлтый приехали, сестру мою старшую по велению её мужа сопровождая.

Он сделал паузу, снял с головы шапку, поскрёб затылок и продолжил:

– Что ещё могу сказать, шибко искусные вояки они. Здесь у нас на две-три головы всех по умению своему выше. Их четверо, а они за Урал перебраться не побрезговали и к нам с сестрой на выручку пришли.

– И что они вытворяли вчетвером на стороне кайсацкой? – сделал вид, что усомнился, Вакиль. – Или приукрашиваешь ты, Матюха?

– Нет, ни капли не приукрашиваю, – хмыкнул Матвей. – В бою чудеса творят эти казаки кубанские. А самый молодой из них, Борька, да тот такие выкрутасы сабелькой вытворяет, будто он с нею из утробы матушкиной на свет белый пожаловал и рос с нею в обнимку.

– И где же они набрались умения эдакого? – хмуря лоб, поинтересовался атаман. – Чем же они наших казаков превосходят? Мы ведь тоже все зараз не пальцами деланные.

Матвей снова пожал плечами.

– Да не только наших, своих кубанцев тоже эти казаки перещеголяют, – сказал он. – Эти четверо пластунами себя называют. А это особливые казаки. Они с пелёнок боевому делу обучаются. Любым оружием владеют на загляденье другим. Ты бы видел, как они киргизов в ауле рубили, а опосля ещё хлеще в лесу. Загляденье одно, ей-богу! Как курят в курятнике рубали, я тебе скажу. Навалили десятки ворогов, а на самих ни синяков, ни царапин.

– У-у-ух, хоть одним бы глазком поглядеть, каковы они в деле, – вздохнул мечтательно Вакиль. – Но твоим словам я верю, брат. Окажу им почёт особливый, не сумлевайся.

– Э-э-э, я тебе ещё не всё об их удали порассказал, – ухмыльнулся Матвей. – Вот за столом и поведаю, что наблюдал сам, своими глазами. А сейчас…

Он посмотрел на кормивших и поивших лошадей кубанцев.

– А сейчас… – хотел он закончить после паузы фразу, как скрипнула дверь и на крыльцо вышел закончивший осмотр Тамары бабай Насыр.

– Ну, как она? – тут же обратился к нему с вопросом никольский атаман. – Скажи, уважаемый Насыр, жить она будет?

– Будет, ежели крепко постараемся, – ответил старик. – Только везти её отсюда никуда нельзя. Больше переездов она не выдержит.

– Ну, ничего, пусть у меня в избе живёт и тут же лечится, – обрадовался Вакиль. – И уход за ней достойный установлю. Ни жена, ни дочка от постельки еёной отходить не будут.

– Постой, а как долго лечить будешь? – спросил Матвей.

– Мыслю, за месяц на ноги поставлю, – ошарашил его своим ответом старик. – А с тобой завтра займусь, с утреца раннего. Тебя я за две недели на ноги поставлю.

26

Вернувшись из дворца хана в караван-сарай несолоно нахлебавши, Ирек некоторое время не находил себе места от терзавшей его обиды.

«Надо же, – думал он. – Хан уже не тот хан, что были прежде, а спеси хоть отбавляй. Всё ещё считает себя великим правителем и ведёт себя так, как было прежде. А на самом деле… И почему он думает, что я буду сидеть в караван-сарае неделю или месяц, изнывать от жары и ждать, когда он соблаговолит меня пригласить на аудиенцию и насмехаться надо мной и моим конфузом?»

Решительно отказавшись дожидаться завтрашнего дня, Ирек прошёл в комнату, в которой проживали приехавшие с ним кайсаки, и, разбудив их, распорядился:

– Всё, собираемся в обратный путь. Мы возвращаемся в степь. Делаем всё тихо, не привлекая внимания.

Затем он вернулся в свою комнату и стал собираться сам, не обращая внимания на зудящую внутри тревогу.

* * *

Сразу после ухода Ирека из дворца визирь прошёл из приёмной в гарем и, остановившись перед дверью, послал одного из охранявших вход евнухов доложить великому хану о своём приходе.

Евнух исполнил его просьбу и вернулся обратно вместе с правителем Хорезмского государства, ханом Саидом Мухаммадом Рахимом Бахадуром II.

Хан считался дальновидным и образованным правителем. При его правлении поддерживались дипломатические отношения с Россией, Османской империей, Ираном, Афганистаном. Мухаммад Рахим-хан II был последним независимым ханом Хорезма. В 1873 году, несмотря на сопротивление, ханство оказалось под протекторатом России, а сам хан… Он не лишился престола и стал подданным Российской империи.

Повелитель вышел из гарема и, отойдя в сторону от двери, расположился на мягком диванчике. Могучий телосложением, c русой бородой, он выглядел суровым, величественным и могущественным властителем, каковым он был всегда и везде, как в богатых одеяниях сидящий на троне, так и в лёгком шёлковом халате, в котором вышел из гарема сейчас.

Хан указал визирю на диванчик, стоявший напротив, и распорядился:

– Садись.

Визирь поклонился и присел на указанное место.

– Я поговорил с кайсаком, как вами было велено, повелитель, – сказал он.

– И что, каков результат? – посмотрел на него хан. – Этого недотёпу действительно хитроумно провели и заставили приехать из Оренбургской зауральной степи в Хиву?

– Похоже, что всё так и есть, повелитель, – с лёгким поклоном ответил Ислам-Ходжа. – Я провёл тщательную проверку и пришёл к выводу, что приглашений ему от вашего имени никто не писал и без вашей и моей подписей, без оттиска государственной печати не отправлял с гонцом в аул к Иреку.

– Выходит, этого степного болвана разыграли? – ухмыльнулся хан. – А для чего, выяснить возможно?

– В настоящее время едва ли, – снова с лёгким поклоном ответил на его вопрос визирь. – Но-о-о… всё всплывёт само собой, но только позже.

– Хорошо, нам спешить некуда, подождём, – пригладив ладонью бороду, сказал хан. – А теперь я хочу услышать твоё мнение об этом человеке, Ислам. Может ли он нам когда-нибудь понадобиться и пригодиться?

– Я ждал этот ваш вопрос, повелитель, и подготовил на него ответ, – вздохнул визирь. – Начну с того, что этот человек полная противоположность своему погибшему отцу, да упокоит Всевышний его душу. Если бий Саид был большим вашим другом и на него можно было всегда положиться, то его сын Ирек – жалкий самолюбивый негодяй. Он выставляет себя российским верноподданным, а на деле он не желает жить по законам империи. Он не желает жить ни по нашим и ни по каким-то другим законам. Ирек, как мне показалось, даже считает себя равным вам, повелитель.

– Даже так? – вскинул брови хан. – Он тебе как-то сказал об этом или намекнул? Или это только твои выводы?

– Это мои выводы, повелитель, – приложив к груди ладонь правой руки, ответил визирь. – Их я сделал, изучая его поведение. Кайсак вёл себя при разговоре со мной так, будто не вы, а он мой хан.

– Хорошо, завтра я устрою ему аудиенцию, в ходе которой сделаю свои выводы о нём, – сужая глаза, ухмыльнулся хан. – А сейчас…

Он замолчал, сделав паузу, а Ислам-Ходжа тут же воспользовался ею.

– Я считаю, что Ирек собрался сегодня ночью покинуть Хиву, пренебрегнув вашей аудиенцией, – сказал он. – По разговору с ним я также понял, что он недоволен своей поездкой в Хиву и не желает встречи с вами. А ещё его тяготит то, что кто-то отправил его в Хиву, предъявив подложное приглашение от вашего имени, повелитель. И ему не терпится выяснить, кто так подшутил над ним.

– Жажда мести настолько сильна в нём, что затмила разум, – сузил глаза хан. – Настолько сильна, что он не боится оскорбить меня своим тайным поспешным отъездом. Если это так, то он действительно безмозглый и недальновидный тупица. И, как ты правильно подметил, Ислам, он прямая противоположность своего отца, бия Саида.

– Ирек поселился в караван-сарае, – продолжил визирь. – Мой человек присматривает за ним и его людьми. Если прикажешь, я помешаю его отъезду, повелитель.

– Ну почему же, пусть уезжает, если ему всё равно, как я отнесусь к его тайному бегству, – снова сузил глаза хан. – Как я могу задерживать насильно равного мне человека, как и я, подданного Российской империи. Ирек считает, что живёт далеко от Хивы и очень близко к России, но он не понимает или не хочет понимать, что хоть мы и далеко, но у нас большие возможности и очень длинные руки.

* * *

Весь вечер в избе атамана никольских казаков Вакиля Уразова шёл пир горой. Много разговаривали, ели приготовленный женой атамана Агдалией вкусный бешбармак, запивали его наваристой, золотистой от бараньего жира шурпой и самогоном. Но пили мало. Кубанские казаки не желали напиваться в стельку и выпивали лишь по одному-два глоточка за каждый произнесённый тост. Атаман не пил вообще, ничем не объясняя своего нехотения. Не пил ни капли и Матвей, так как знал, что утром придёт бабай Насыр делать ему на ногах операцию. А вот Иван Лоскутов, никем и ничем не ограниченный, быстро напился в стельку, хорошо поел, и его уложили спать на постеленный на полу у печки ковёр.

Кубанские казаки, тоже вдоволь насытившись, разлеглись на расстеленные на полу матрасы и тут же погрузились в сон. За столом оставались только Вакиль и Матвей. Чернобровин рассказывал атаману во всех подробностях о похищении кайсаками с базара сестры и что за этим последовало. Только к полуночи он закончил полное трагизма повествование и в порыве забурливших внутри чувств выпил-таки полстакана самогона.

– Да-а-а, – протянул, выслушав его, Вакиль, – кому другому, кто рассказал бы мне то, что я от тебя услышал, не поверил бы ни в жизни. Но ты казак не хвастливый и правдивый, и тебе я всегда верю.

– А я вот сейчас вспомнил, как в детстве ты к нам в Жёлтый приезжал к родственникам, – вздохнул Матвей. – Как мы на Сакмару, на рыбалку и на купанку хаживали.

– Да-а-а, я это тоже вспоминаю, но не часто, – сквасился атаман. – А когда воспоминания сами недуром в башку лезут, я пытаюсь от них отмахнуться. Не ведаю, как ты, а меня тоска грызть начинает, когда я детство вспоминаю. Так вернуться в него хочется, аж мочи нет, а вот ходу обратно тоже нет.

Они некоторое время помолчали, думая каждый о своём. Первым прервал молчание Чернобровин, задав атаману вдруг возникший в его голове интригующий вопрос.

– Знаешь что, Вакиль, а не начнут ли вам мстить кайсаки за то, что мы переправились во время бегства с ихнего берега на ваш?

Уразов пожал плечами и усмехнулся.

– А кто их знает, – сказал он. – Киргизы, они ведь какие… мстительные, недалёкие, злые. До сегодняшнего дня мы как-то не касались друг дружки. Жили вдалеке друг от дружки, не цапались и не кусались. Помню, лет пять назад, а может и шесть, они летом, ночью переправиться на наш берег возжелали и попытаться лошадей наших к себе, за Урал угнать. Да мы вовремя сеё узрили и вдарили по ним. Они даже реку не переплыли. Прямо посерёдке развернулись и восвояси ушли. С тех пор промеж нас вроде и мира нет, да и вражды особливой тоже.

– А кубанцы половину отряда ихнего истребили и лошадей почти всех, – сведя к переносице брови, сказал задумчиво Матвей. – Вот залижут раны кайсаки и обрушат на вас месть свою.

– А мы взяли и испужались все, – осклабился атаман. – Перетопим их как кубанцы в Урале, и забудут, как на нашу сторону воровать или воевать захаживать. Наши казаки, может, не так шибко, как кубанские ползуны, воевать горазды, но храбрости не отнять. За каждого собственной башкой поручиться могу.

Они помолчали ещё пару минут и снова вернулись к разговору, как оказалось, незаконченному. И снова первым заговорил Чернобровин, задавая очередной, интересующий его вопрос.

– Слыхал я нынче, как кубанцы возвращение своё в Жёлтый у повозок обсуждали, – сказал он. – Говорили, мол, завтра, с утреца раннего, в Жёлтый двигать надо, а оттуда в обрат, на Кубань свою, домой. Я-то их понимаю, загостились они у нас уж больно чересчур. Изначально сестру мою старшую из Кубани в Жёлтый сопроводили, а опосля меня и Тамару из кайсацкой неволи вытянули.

– Судя по тому, чего ты мне о них поведал, достойно они у нас погуляли, – отозвался одобрительно никольский атаман. – Что ж, раз домой собираются, то пусть и поезжают.

– Не об том я, – скривился Матвей. – Дороги они от Никольского до Жёлтого не знают. Да и я, боюсь, не знаю, как ехать, чтобы в степи не заплутать.

– Не морочь себе голову, Матюха, – ухмыльнулся Уразов. – Если кубанцы утром в Жёлтый ехать замыслят, так я им провожатых дам. Доведут до Алабайтала, а там прямой путь на Жёлтый укажут и в обрат.

– За то от всего сердца тебе благодарен буду, – улыбнулся Матвей. – Да вот есть ещё одна заботушка. Степь сейчас снегом занесло, а у нас только повозки крытые, колёсные. Трудно им будет по заснеженной степи на колёсах елозить.

– И то не твоя печаль, – осклабился атаман. – Дам я им двое саней, крепких и надёжных. А повозки ваши пущай у нас зимуют. Как замыслите забрать, в любую пору приедете и заберёте.

– Что ж, давай за понимание выпьем, – протянул к бутылке с самогоном руку Матвей. – А ещё…

– Давай выпьешь не сейчас, – первым схватил бутылку и отставил её в сторону Уразов. – Мне этого добра не жалко, поверь. Но тебе завтра ноги кромсать будут, вспомни. Вот конский волос извлекут из твоих подошв, а там и глыкай сколько влезет.

– Что ж, нельзя, знать, не можно, – пожал плечами Матвей. – Тогда на боковую пора валиться. Изначально спать как-то не хотелось, хоть и устал до чертей, а сейчас уж очень хочется.

* * *

На следующее утро правитель Хорезма хан Мухаммад Рахим II и его визирь Ислам-Ходжа встретились у входа в тронный зал, за пять минут до начала церемонии аудиенции.

– Как я понимаю, глядя на твоё пасмурное лицо, Ислам, кайсак Ирек во дворце так и не появился? – поинтересовался хан, с прищуром глядя на визиря.

– Он и во дворце не появлялся, и в караван-сарае его нет, – ответил тот с поклоном. – Ещё ночью меня разбудил посланный из караван-сарая слуга и доложил, что степняки уезжают.

– Значит, они уехали… – с наигранным безразличием высказался хан, и отлично знавший его визирь без труда понял, что в повелителе тайный отъезд кайсаков вызвал раздражение.

Ислам-Ходжа смотрел на хмурое лицо хана и понимал, что тот зол безмерно на своенравного степняка, осмелившегося пренебречь его гостеприимством. Мухаммад Рахим-хан II ещё не так давно был абсолютным властителем в небольшом, но очень значимом государстве. России с большим трудом удалось взять Хорезмское ханство под свой протекторат, сделав хана Мухаммада подданным, но не избавив от амбиций, свойственных независимым монархам. И хан стал внешне уступчивым, покладистым и покорным добряком, а внутри… Внутри же он остался прежним гордым самодержцем, который вынужден был уступить наплыву обстоятельств, придавивших, согнувших его своей тяжестью, но не сломивших и не растоптавших.

– Я ещё вчера говорил вам, повелитель, что степняки ведут себя подозрительно, тайно готовясь к отъезду, – напомнил Ислам-Ходжа. – Но-о-о…

– Ты много чего сказал вчера, – поморщился хан. – Я тоже предполагал, что Ирек сбежит из Хивы, и ненавязчиво, через тебя, подталкивал его к этому безрассудному поступку.

Визирь округлил глаза и промолчал.

– Я, помнится, сказал тебе, что пусть уезжает без моего дозволения, если себя равным мне считает, – продолжил, борясь с раздражением, хан. – Теперь и моё мнение сравнимо с твоим. Ирек не чета своему погибшему отцу, моему верному другу Саиду. Он, полный амбиций никчёмный негодяй, и своим глупым поступком настроил меня против себя, а это неразумно и чревато.

Хан замолчал, а визирь вкрадчиво продолжил:

– Теперь у него нет друзей, а врагов хоть отбавляй. Своими грабежами, воровством скота и людей Ирек настроил против себя правобережных казаков, проживающих через реку. Он обзавёлся множеством врагов в казачестве, и… думаю, что немало пусть не врагов, но недоброжелателей в соседних племенах кочевников.

– Вот пусть они и терзают друг друга, – ухмыльнулся недобро хан. – А мы подождём, когда Ирек в поисках спасения приползёт ко мне на коленях просить о помощи.

* * *

С наступлением утра кубанские казаки были уже на ногах. Они поили коней, готовя их в дальнюю дорогу.

Кубанцы были немало удивлены, когда увидели никольских казаков, подъехавших ко двору атамана на двух новеньких санях. Никольцы выпрягли из саней своих коней и отвели их в сторону.

– Чего глядите, браты? – улыбнулся Вакиль. – Забирайте сани, а повозки во дворе моём оставляйте. Сейчас по заснеженной степи на колёсах далеко не укатите.

Поблагодарив атамана, кубанцы стали впрягать своих коней в сани. Бабенко подошёл к атаману и поблагодарил его пожатием руки.

– Ничего, поезжайте, – улыбнулся Уразов, пожимая протянутую Гордеем руку. – Для таких воинов и дорогих моих гостей, как вы, мне ничего не жалко.

– Нам бы путь, в какую сторону ехать, указал бы кто, – сказал Бабенко. – Не хочу по степи плутать. Хотелось бы побыстрее в Жёлтый приехать.

– А что, к вечеру в самый раз и приедете, – ещё шире улыбнулся атаман. – Я казаков вам дам для сопровождения, ну а там… дальше перехваткой поедете до станицы Донской. Там вас донские казаки перехватят и до Верхне-Озерной станицы сопроводят. Ну, а там то же самое. Вас верхнеозернинские станичники поджидать будут. А они вас до Алабайтала сопроводят.

У слушавшего его Гордея вытянулось лицо.

– А для чего канитель эдакая? – спросил он. – Мы и сами защитить себя горазды. Вы нам только направление укажите, ехать куда, а там… сопровождать нас не надо.

– Да нет, канители никакой не будет, – хмыкнул атаман. – У нас заведено эдак, особливо зимой. Мало ли чего в степи случиться могёт, вот мы и придумали эдакую взаимовыручку, которую промеж себя перехваткой назвали.

Бабенко пожал плечами и до конца так ничего и не понял.

– Вот выезжает из Орска рано утром повозка или две и едут они, сопровождаемые орскими казаками до Ильинского посёлка, – видя, что гость не понимает всего, о чём ему говорит никольский атаман, пришёл на помощь сидевший на ступеньках крыльца Матвей. – В Ильинке к повозке из Орска присоединятся уже ильинские повозки, которые едут в сторону Оренбурга. Тогда орские казаки сопровождения возвращаются обратно, а дальше обоз, до Никольского посёлка, уже сопровождают ильинские казаки.

– Ага, всё я понял, – улыбнулся Гордей. – Знать, могёт быть, мы не одни поедем, а с целым обозом!

– До Алабайтала доедете, а дальше уже в сторону Жёлтого одни по степи покатите, – уточнил атаман Уразов. – Там, у Алабайтала, в самый раз поворот на Жёлтый. Поедете прямо, никуда не сворачивая. А уже скоро, к закату дня, в самый раз и докатите.

– Отцу про меня и Тамару всё обскажите подробненько, – вздохнул Матвей. – Обскажите всё как было и всё как есть теперь, без утаек. Поклон мой передайте, привет большущий. Главное, успокойте его и маму тоже. Через недельку, может, чуть боля мы с Тамарой домой пожалуем. Мне вот только подошвы от волос конских почистят, и Тамару бабай к жизни вернёт.

27

Пантелей Исаевич лёг с вечера спать с грустными мыслями. О Матвее, Тамаре и уехавших их выручать кубанских казаках не было никаких вестей. Они должны бы уже вернуться, если всё получилось, но…

«Видать, влипли казачки кубанские, – вздыхал Пантелей Исаевич, глядя в потолок, которого в темноте не было видно. – И деток моих не выручили, и сами в плену кайсацком оказались… Надо было остановить их, не пущать на киргизскую землю, так ведь нет, отпустил… Убедили они меня в своей удали бесшабашной, а что на деле вышло?»

Устав от угрызений совести, которые мучили его вот уже три дня, Пантелей Исаевич не заметил и сам, как уснул. А проснулся он ранним утром с лёгким сердцем, как будто за ночь произошло какое-то чудо и Господь Бог, которому он ежечасно молился, вдруг сжалился над ним и невидимым вмешательством облегчил его страдания.

Открылась дверь, и в избу вошла Мария с вёдрами, полными молока. Дочь закрыла за собой дверь и, видимо, почувствовав взгляд отца, сказала:

– С добрым утром, папа…

– С добрым, с добрым, – сказал в ответ Пантелей Исаевич, прикрываясь одеялом, хотя… хотя он знал, что его старшая дочь слепа. Но, когда она смотрела на него, ему всегда казалось, что она видит его насквозь.

– Как там, на улице? – спросил старик. – Снегом двор не запорошило?

– Похоже, что нет, – ответила Мария. – Я ходила доить коров и много снега ногами не нащупала.

Она скинула полушубок и, не оборачиваясь, поинтересовалась:

– А тебе как спалось, папа? Какие сны снились?

– Сны? – усмехнулся Пантелей Исаевич. – Дык они мне давно уже не снятся. Ложусь спать, глаза закрываю и будто в бездонную яму проваливаюсь.

– Но сегодня во сне, видать, ты неглубоко провалился, – обернувшись, улыбнулась Мария. – Я слышу, что ты веселее прежнего. Не такой ты проснулся, каким был все эти дни окаянные.

– Сам не ведаю, что со мной, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Вроде как и радоваться особливо нечему. И кубанцы твои покуда ещё не возвернулись, Матвея с Тамарой не привезли, а на сердце так легко, будто…

Он замялся, подбирая слова, и, не дождавшись, когда он их подберёт, заговорила Мария:

– Вот и мама нынче крепко спала. Ночью ни разу не проснулась. Я уж, грешным делом, думала, не померла ли она во сне. А она спала, будто младенец, не бормотала во сне и не плакала.

– Тогда стол накрывай, доченька, – вставая с кровати, сказал Пантелей Исаевич. – Я что-то проголодался нынче… Вот с тобой калякаю, а у самого аж слюна изо рта брызжет.

* * *

Въехав в посёлок Жёлтый, ехавшая с кубанскими казаками в повозке Нуйруз попросила остановиться недалеко от базара.

– Эй, да ты чего? – посмотрел на неё с недоумением Гордей Бабенко. – А кто радовать старика Чернобровина рассказом о спасении его детей будет? Это же ты всё выдумала, а мы лишь исполнили твою затею.

– Ничего, без меня обойдётесь, – ответила Нуйруз, сходя с саней. – Мне славы не надо. Я лишь исполнила обещание, которое Матвею дала. А теперь вы сами по себе, а я сама. Про меня никому и нигде не упоминайте.

На улице было темно. Нуйруз выстояла какое-то время у мечети, после чего прошла на соседнюю улицу, к известной ей избе, постучала в дверь и замерла в ожидании.

Дверь открылась, и из неё выглянул мужчина лет пятидесяти.

– Кто здесь? – спросил он, не увидев стоявшую в стороне женщину.

– Это я, дядя, – сказала Нуйруз, делая шаг в сторону и останавливаясь перед ним. – В избу переночевать впустишь?

Мужчина посторонился, впуская её в дом. Затем, вытянув шею, он посмотрел направо и налево и, не заметив ничего подозрительного, закрыл дверь.

* * *

Весь день напролёт Пантелей Исаевич хлопотал по хозяйству. Он накормил скотину, прибрался в сарае и хлеву. Необыкновенная лёгкость, с которой он проснулся утром, не покидала старого казака.

День выдался тёплым. Сыпал мелкий пушистый снег. Тучи наплывали друг за другом и казались не зимними, тяжёлыми, а клубчатыми и упругими. Занимаясь домашними делами, он время от времени вскидывал голову и, щуря подслеповатые глаза, пытался разглядеть в небесах Господа Бога, на тучке парящего. Но…

Что просить у Всевышнего, Пантелей Исаевич не знал. Да и побаивался задавать Богу какие-то вопросы. Он был доволен тем, что Господь облегчил его страдания, и весь день напролёт больше не утруждал его своими сомнениями и безрадостными умозаключениями.

Приближался полдень. Пантелей Исаевич вышел из сарая, собираясь идти в избу, но, увидев вышедшую из сеней на крыльцо дочь Марию, остановился.

– Эй, ты чего, Маша? – спросил он. – Может, поднесть чего, дровец или водицы?

– Дров охапку поднеси, папа, – сказала Мария.

– Дров? А для какого ляду? – удивился Пантелей Исаевич. – Я вот полдня почитай во дворе по хозяйству хлопочу и вижу, дым из трубы не переставая валит. Так ты что, замёрзла и докрасна печь мылишься протопить, как в бане?

– Нет, я хлеб и пироги свеженькие собираюсь к вечеру выпечь, – ответила дочь. – А ты бы баньку истопил, не помешает.

– А с чего это вдруг? – опешил Пантелей Исаевич. – Мыслишь…

Он осёкся и замолчал, не решившись высказать вслух надежду на возвращение казаков-кубанцев.

– Или сегодня вечером все возвернутся, или больше никогда, – дрожащим от слёз голосом сказала Мария. – Если вернутся, встречать свежей выпечкой героев будем, а ежели нет, значит, оплакивать их за столом как мучеников станем.

– Да? А ведь ты права, Маня, – проведя по бороде и усам ладонью, вздохнул Пантелей Исаевич. – Ладно, дров я тебе сейчас поднесу, а опосля… опосля пойду топить баню. Хотя…

Не договорив, он махнул рукой и пошагал к поленнице.

* * *

Кубанские казаки выехали из посёлка Никольский рано утром на повозке, на которой они приехали в Жёлтый из кубанской станицы Радужной, и санях, подаренных никольским атаманом Уразовым.

– А что вторые сани не берёте? – удивился атаман. – Ваша колёсная телега намного задержит вас в пути.

– Ничего, доедем как-нибудь, – хмыкнул Бабенко. – На нашей повозке нам ещё восвояси возвращаться надо. На санях мы до дому не доедем, когда минуем занесенную снегом степь.

– Что ж, разумно, – пожал плечами Уразов. – Наверное, вы правы. Ежели на колёсной телеге ещё можно как-то по снегу плестись, то на санных полозьях по дороге без снега далеко не уедешь.

Распрощавшись с гостеприимным атаманом, кубанцы тронулись в путь. Матвей проводил их долгим, тоскливым взглядом, и… ему стало не по себе, когда увидел входящего во двор бабая Насыра с узелочком в руке.

Бабай не спеша подошёл к крыльцу и остановился перед сидевшим на крыльце Матвеем.

– Всё, будя прохлаждаться, в избу ступай, – сказал он, показывая узелок, который держал в руке. – Ноги лечить будем. Время много на чистку надо. Это вживлять волос в пятки легко, а вот вычищать его шибко хлопотно, однако.

– Ну вот, и мы сейчас делом займёмся, – выйдя из сарая и увидев старика, воскликнул атаман.

– Сначала скажи, бабай, как сестра моя? – с унылым лицом обратился к старику Матвей. – Зря ты её к себе забрал… Я бы хотел…

– Чего ты хочешь, от тебя не зависит, – буркнул бабай. – За сестрой твоей особливый уход надобен. А такой уход могу ей обеспечить только я, всегда находясь с ней рядом. А ты поменьше вопросов задавай и в избу ступай.

В избе их встретил Иван Лоскутов. Не задавая вопросов, он лишь с надеждой посмотрел на бабая.

– С тобой позже займусь, – угадав невысказанный им вопрос, ответил старик. – Твои хвори потерпят. Ты уже долго живёшь с увечьями и сейчас подождёшь.

Матвей, наблюдая за бабаем, уже утвердился, что старик знает дело, за которое берётся. Выпив из бутылки жидкость, которую ему дали, он преодолел охватившее его сомнение и лёг на живот на сдвинутые вместе две широкие скамейки.

Жена атамана подложила ему под голову подушку, атаман завёл под скамейки руки и связал их вместе. Между зубами вставили палку с верёвочками на краях. Верёвочки завязали на затылке, после чего привязали выше колен ноги: левую к одной скамейке, правую к другой.

Бабай, встав на колени и поднеся к лицу ладони, пробормотал молитву, после чего присел рядом с Матвеем на табурет, согнул в колене вверх его левую ногу и пробормотал:

– Ну вот, а теперь начинаем. Больно будет, терпи. Ты не женщина, а мужчина.

Матвей вздрогнул, когда острое лезвие ножа коснулось его подошвы, и, впившись в палку во рту зубами, замычал от нестерпимой боли.

* * *

– Ну, что скажешь? – посмотрел на сидевшую перед ним за столом Нуйруз её дядя Шавкат Гумеров, шестидесятилетний мужчина с изборождённым морщинами лицом. – Добилась ли ты того, чего хотела, племянница?

– Добилась, но не всего, дядя Шавкат, – ответила женщина. – Матвея и Тамару освободили. Трудно пришлось, но кубанцы справились. Ты бы видел, как они кайсаков громили. Вчетвером половину мужского населения аула истребили, а на самих ни царапины.

– Видать, я не ошибся, тебе их взять посоветовав, – усмехнулся Шавкат. – Я сначала об их удали прознал, а потом тебе посоветовал к ним обратиться.

– Очень хорошим был твой совет, дядя, и своевременным, – вздохнула Нуйруз. – Жаль только, что уезжают они домой, на родину, и мне придётся уповать в дальнейшем только на помощь Матвея Чернобровина. Надеюсь, что он не откажет мне, когда я обращусь к нему.

– Нет, не откажет, – сказал Шавкат уверенно. – Я в Жёлтом давно живу и Чернобровиных очень хорошо знаю. Не кичливые, не трусливые, правдивые, обязательные и очень достойные казаки. Ежели чего пообещают, то в лепёшку расшибутся, но сделают.

Они помолчали.

– Ну, так что, расскажи-ка мне, племянница, как всё прошло? – обратился к Нуйруз Шавкат. – Я весь горю от нетерпения всё услышать.

– Сначала о сыне мне расскажи, – поморщилась Нуйруз. – Очень знать хочу, как кровиночка моя поживает. Он, поди, забыл меня совсем…

Шавкат покачал головой.

– С ним всё в порядке, – сказал он. – Мальчик не у чужих людей, а в семье моего брата проживает. Ему, конечно, покуда не говорят, чей он сын и кто его родители, как ты велела, но приучают к тому, что у него есть мама и что скоро вы встретитесь.

– Быстрее бы наступило это скоро, – всхлипнула от переизбытка чувств Нуйруз. – Сейчас нельзя нам встречаться. Вот вернётся из Хивы Ирек, ужаснётся от случившегося в его отсутствие, и тогда… Я даже боюсь представить, чего от него ждать. Под его горячую руку попадут многие. А я… Он зарубит меня первой, если только мелькну перед его глазами.

– Ты же не появлялась в ауле перед людьми? – насторожился Шавкат. – В чём же он может тебя заподозрить?

Нуйруз пожала плечами.

– Даже если ему не в чем будет меня заподозрить, всё одно он начнёт с меня, – сказала она. – Он давно уже меня ненавидит лютой ненавистью. С тех самых пор, как я стала жить с его отцом, бием Саидом. К счастью, Ирек не знает, что у него есть родной младший брат, рождённый мною от его отца. А если он вдруг об этом узнает…

– Он его не найдёт, – морща лоб, заверил её Шавкат. – А вот ты, племянница, похоже, в очень серьёзной опасности.

– Об этом я и сама знаю, – вздохнула Нуйруз. – Сейчас, вернувшись из Хивы, он начнёт искать того, кто прислал ему ложное приглашение от хивинского хана. И в первую очередь он подумает на меня. Только я одна грамотная в ауле, и только я могла решиться совершить над ним злую шутку.

– Он будет пытать тебя, если найдёт, – согласился с ней Шавкат. – Все беды, случившиеся в ауле, он на тебя свесит. И здесь, в Жёлтом, тебе оставаться нельзя, племянница. Сама знаешь, что здесь проживает его осведомитель, который тебя наверняка знает.

– Да, мне спрятаться надо, – кивнула Нуйруз. – Вот только где, ума не приложу. В Жёлтом нельзя, в Шишме тоже опасно…

– Ничего, я знаю, где ты затаиться могёшь, – обнадёжил её Шавкат. – Здесь, недалеко я тебя запрячу, и кайсаки в поисках тебя никогда туда не сунутся.

Они снова какое-то время молчали. Первым заговорил Шавкат.

– А мать как там твоя? Почему ты оставила её в ауле и с собой не забрала? – спросил он, взглянув на пасмурное лицо племянницы.

– Хотела забрать, да не поехала она, – вздохнула Нуйруз. – Она всё собирается Ирека извести, чтобы внука, сына моего, главой рода сделать. Она хорошо притворяется умалишённой, и кайсаки не обращают на неё внимания.

– Туго ей придётся, если Ирек, вернувшись, возьмёт и обратит на неё внимание, – поморщился Шавкат. – Даже представить невозможно, что он с ней тогда сделает.

Они снова помолчали, собираясь с мыслями. И снова первым заговорил Шавкат.

– Поздно уже, а ты с дороги устала, – сказал он, глядя на угрюмое лицо племянницы. – Моя жена уже постель постелила и…

– Нет, не хочу я спать, хоть и устала немало, – отказалась Нуйруз. – Давай-ка я тебе расскажу, как в аул кайсацкий вместе с казаками кубанскими съездила. Ты же хочешь об этом услышать, дядя?

– Очень хочу, – вздохнул Шавкат.

– Тогда слушай, – натянуто улыбнулась Нуйруз. – Только вопросов не задавай, не сбивай меня с мысли во время повествования.

* * *

Истопив баню, Пантелей Исаевич вошёл в избу и, переступив порог, остолбенел, увидев накрытый на несколько человек стол, заставленный свежей выпечкой.

– А не поспешила ли ты, дочка? – спросил он, снимая старенький полушубок, вешая его на гвоздь и разуваясь. – Ещё ни коня, ни воза, а ты… Мы вдвоём всей этой вкуснятины не съедим, даже если очень шибко постараемся.

– А давай ещё подождём, папа, – сказала, повернув в его сторону лицо, сидевшая у стола дочь.

– А чего ждать, и так всё ясно, – вздохнул, подходя к столу, Пантелей Исаевич. – Мы уже и без того все жданки прождали, а всё попусту. Давай поедим чего осилим, а всё, что останется, ты тряпочкой прикрой, чтобы не сохло зазря.

– Ничего так вот сразу не засохнет, – возразила Мария. – Ждём ещё чуток, а после…

Во дворе залаяла собака. Пантелей Исаевич с недоумением посмотрел на встрепенувшуюся дочь.

– Ты полагаешь…

– Это они, – не дав ему договорить, встала на ноги Мария. – Ступай встречай казаков, папа. А я здесь, в избе, их ждать буду.

Давно не испытываемая удаль вдруг пробудилась внутри старого казака. Она словно дремала в нём до поры до времени, а сейчас…

Пантелей Исаевич ринулся к двери, попутно накидывая полушубок. Хотя наступила ночь и на улице было очень темно, он нутром чуял, кто подъехал ко двору, и со всех ног спешил открывать им ворота.

28

Кубанские казаки, распахнув ворота, въезжали во двор, когда Пантелей Исаевич подбежал к ним.

– Вы… вы вернулись, родненькие! – вскричал он взволнованно. – А я уж чего только не передумал, вас ожидаючи. А я уж… а я уж и не чаял живыми вас больше увидеть!

– И мёртвыми не увидел бы, если бы мы в руки кайсаков попали, – рассмеялся Гордей Бабенко, сходя с повозки.

Обнявшись поочерёдно со всеми, Пантелей Исаевич в растерянности замер, не видя среди кубанцев своих детей.

– Что, не срослось? – пробормотал он чуть слышно. – Зря смыкались на кайсацкую сторону?

– Всё срослось, всё получилось, – ответил ему Борис Рекунов. – Повозиться пришлось с киргизами, но Матвея и Тамару вызволить удалось. Сейчас в Никольском они на лечении.

Пантелей Исаевич едва устоял на ногах от услышанной радостной вести.

– Ну что ж, выпрягайте коней, кормите, поите и в баньку все ступайте, – сказал он дрожащим от счастья голосом. – Мойтесь, парьтесь и в избу, к столу. Маруся весь день почитай от печи не отходила, выпекая выпечки всяки разные.

Казаки-кубанцы мылись долго. Пантелей Исаевич даже задремал за столом, дожидаясь их.

– Папа, да ляг ты на кровать и поспи, – говорила ему Мария. – Ну чего ты маешься? Казаки вернулись, тебя вестью доброй порадовали… Ляг поспи, хоть не раздеваясь.

– Нет, я дождусь их, дочка, – отказывался Пантелей Исаевич. – То, что они ослободили Матвея и Тамару, я от них услышал и очень рад тому. Но я очень послухать хочу, как всё было и почему они оставили деток моих в Никольске лечиться, а домой, в Жёлтый, не привезли.

– Папа, завтра все узнаешь, – наседала с уговорами Мария. – Да и казаки из бани вернутся только утром, знаю я их. В нашей станице на Кубани все любят помыться в баньке и попариться. Мёдом не корми, а дай парком душистым насытиться да веничком берёзовым похлестаться.

Пантелей Исаевич слушал дочь вполуха, соглашался с ней, но на её уговоры не поддавался. Уж очень сильно было в нём желание выслушать казаков.

* * *

Иреку пришлось долго уговаривать начальника стражи открыть ворота и выпустить его из города. Тот был неумолим. Он ссылался на указ хана никого ночью не впускать в Хиву и не выпускать из города, советовал дожидаться до утра, когда въезд и выезд за пределы столицы Хорезмского государства будут свободными.

В конце концов Ирек вложил в ладонь начальника пару золотых монет, и… тот сразу же подобрел и приказал стражникам распахнуть ворота.

Сгорая от желания как можно быстрее вернуться в аул, бий погонял коня, и тот мчался как ветер. Сопровождавшие его кайсаки едва поспевали за ним. Остановки в пути сократили наполовину, а где останавливались, быстро перекусывали, кормили и поили коней, пару часов отводили на сон и… снова вскакивали в сёдла и пришпоривали коней.

* * *

Как и уверяла Мария, казаки вернулись из бани только наступающим утром. Переодевшись в привычную одежду, они уселись за стол и принялись с аппетитом вкушать выставленные кушанья. О своей поездке на кайсацкий берег Урала гости рассказывали неохотно. Не привыкшие хвастаться подвигами, кубанцы были немногословны. О своих действиях в ауле рассказывали так, что будто «пошумели маленько», освободили Матвея, после чего уехали в становище за Тамарой.

– А там и «бедокурить» не пришлось, – говорил Бабенко, жуя сдобный бублик и запивая его молоком. – Забрали девушку и в обрат двинули, только другим путём, не тем, которым приехали.

– Да на реке маленько «пошалили», – как только замолчал Гордей, продолжил Борис. – Когда на лёд с берега выехали, а киргизы вслед за нами помчались. Ну, мы их и пуганули маленько, после чего разъехались. Они на свой, кайсацкий берег возвернулись, а мы на наш…

– А там с казаками никольскими встретились, – добавил Кузьма Ремнёв. – Они нас к себе в посёлок сопроводили, где атаман встретил нас и приветил как дорогих гостей.

– Ладно хоть эдак обошлось, – вздохнул разочарованно Пантелей Исаевич, так и не дождавшись захватывающего дух повествования о геройском походе кубанских казаков на вражью территорию. – А деток-то моих почто в Жёлтый не привезли? Почто в Никольске оставили?

– Да как бы мы их привезли хворых в Жёлтый? – посмотрел на него и перевёл взгляд на застывшую в стороне с полотенцем в руках Марию Гордей. – Матвей ещё так, ничего, а вот Тамара…

Он сделал паузу, обвёл взглядом вытянувшиеся лица отца и дочери Чернобровиных и нехотя продолжил:

– А Тамару мы едва живой до Никольска довезли, так-то вот. Отравилась девка у кайсаков или отравили её. Кто и за что, знать не знаем. Только взялся их никольский целитель лечить. Когда мы вчерась уезжать собирались, этот бабай сказал, будто ей зараз полегчало, но перевозить её покуда нельзя.

– А ещё он шибко удивлялся, как мы её живой до Никольска довезли, – добавил Маркел Баранов.

– Сказал, что только через месяц она оклемается и на ноги встанет, – вздохнул добавляя Бабенко. – А Матвею бабай ещё вчерась, после нашего отъезда, ноги чистить от конских волос должен был. Сказал, что дней десять пройдёт, когда он на ноги встанет и снова ходить начнёт, как прежде хаживал.

Под впечатлением услышанного Пантелей Исаевич вскочил из-за стола, крепко выругался и засобирался.

– Куда ты, папа? – встревожилась Мария.

– Куда-куда, на кудыкину гору, – ответил ей запальчиво Пантелей Исаевич. – Деток своих увидеть хочу. Мне претит ждать столько долго, зная, что здесь они, на нашем берегу Урала, и я вполне могу сам в Никольск приехать и увидеть их.

* * *

Проведя неделю в пути, Ирек приехал в аул на день раньше, чем планировал. Прежде чем сойти с коня, он обвёл долгим взглядом юрты и почувствовал, что внутри зарождается чувство необъяснимой тревоги. Собаки не лаяли, людей не было видно и…

«Аул как будто вымер, – подумал он, сходя с коня. – Видимо, что-то случилось в моё отсутствие…»

Передав уздечку одному из приехавших с ним кайсаков, Ирек вошёл в свою юрту и остановился в полной темноте.

– Эй, Садык! – позвал он двоюродного брата. – А ну, вставай и встречай меня, лежебока!

Он услышал шевеление на нарах, кто-то вскочил с них и…

– Почему аул не охраняется, Садык? – повысил голос Ирек, сердясь на брата. – Почему…

Разглядев, что перед ним не Садык, а кто-то другой, бий осёкся и пришёл в замешательство. Рука невольно ухватилась за рукоять сабли, но из ножен он её не выхватил.

– Кто ты такой? – воскликнул Ирек, пытаясь рассмотреть в полумраке лицо стоявшего перед собой мужчины. – Почему ты здесь, в моей юрте? Почему ты спишь на моих нарах? А где мой брат, Садык?

Встряхнувшись и придя в себя после неожиданного появления хозяина, мужчина, не выпуская из рук лампы, опустился на колени и вздохнул.

– Это я, хозяин, твой дальний родственник Кудайберген.

– Кудайберген? – узнал и вспомнил его Ирек. – А где Садык? Почему я вижу тебя, а не его в моей юрте?

– Его нет не только в юрте, но и в живых, хозяин, – ответил Кудайберген, опуская голову.

– Что-о-о? – опешил Ирек. – Садыка нет в живых? А от чего он умер? Кто-то осмелился убить его?

– Шайтаны, его убили шайтаны, – ответил Кудайберген, не поднимая головы. – Они приехали в аул под видом купцов, а сами… Садык поверил им, а они… они убили его и всех воинов, которые оставались с ним в ауле, забрали пленников и уехали в становище. А там… там они забрали пленницу Тамару и…

– Сколько их было? Сотня? Две? – процедил сквозь зубы вопрос, задыхаясь от ярости Ирек.

– Их было четверо, – ответил Кудайберген, не поднимая головы. – Но это были очень искусные воины. И мне довелось видеть, каковы они в бою.

– Давай рассказывай, где ты их видел! – брызжа слюной, закричал Ирек. – Вставай с колен, садись на нары и рассказывай!

Кудайберген с несчастным видом переместился с колен на нары и пересказал изнывающему от злобы Иреку всё без утайки. Начал он с того, как возвращался из леса с дровами, как увидел в степи две крытые повозки, которые ехали со стороны становища в сторону леса.

– Я подумал, кто в них может ехать по нашей степи, – вздохнул Кудайберген и пожал плечами. – Отправил к повозкам нескольких воинов, а шайтаны встретили их выстрелами. Четыре выстрела, и четверо убитых воинов. Тогда я понял, что в повозках едут враги, и начал их преследовать. Но они отстреливались и убили ещё нескольких воинов.

– А вы? Вы стреляли в них? – взревел Ирек, сжав кулаки.

– Мы стреляли в них из луков, – вздохнул, отвечая, Кудайберген. – Уезжая в лес на заготовку дров, мы и подумать не могли, что встретим опасных врагов. Потому мы не взяли с собой ни одного ружья. Вооружены были только саблями, луками и стрелами.

Затем он рассказал скрежетавшему зубами Иреку о ночной схватке в лесу, о последующем бое на речном льду и, замолчав, зажмурился, ожидая избиения от пылавшего гневом хозяина.

Но Ирек не стал его бить. Едва сдерживая в себе клокочущую внутри ярость, хриплым, сорванным от перевозбуждения голосом он поинтересовался:

– Сколько… сколько человек осталось в живых?

– Со мной, на заготовке дров в лесу, было чуть больше пятидесяти человек, – стал отвечать Кудайберген. – После преследования, после ночного боя в лесу и на реке живыми остались двадцать человек. Из них половина – раненые. А те, кто оставался с Садыком в ауле, погибли все.

– Убитых похоронили? – поморщился потрясённый потерями Ирек.

– Да, позавчера, – ответил Кудайберген.

– Ступай и выстави охрану аула, – сказал Ирек уже спокойнее. – Если не найдёшь кого выставить, охраняй сам. Прямо с утра соберёшь всех мужчин перед моей юртой. Я буду с ними разговаривать, уходи…

* * *

Сразу уехать в посёлок Никольский повидать детей у Пантелея Исаевича не получилось. Агриппине Ивановне стало хуже, и он был вынужден отложить поездку на неделю. А когда супруге стало лучше, тепло одевшись и вооружившись ружьём, старый казак вышел на крыльцо. За ним следом вышла Мария.

– Всё-таки решил ехать в Никольское, папа? – спросила она, зябко ёжась.

– Да, решил, – обернувшись, посмотрел на старшую дочь Пантелей Исаевич.

– Тогда и я с тобой поеду, – сказала Мария. – Хочу с ними встретиться. Казаки сказали, что они надолго в Никольском задержатся, а я не могу ждать. Мне домой, на Кубань возвращаться пора пришла, и я…

– Нет, не возьму я тебя с собой, не серчай, дочка, – воспротивился Пантелей Исаевич. – Покуда ты здесь, в Жёлтом, за матушкой приглядывай в моё отсутствие. Да и казаков своих кубанских корми-пои. А я один смыкаюсь туда-обратно. Побуду пару денёчков с детками своими, успокоюсь и возвернусь.

– Но одного тебя отпущать нельзя, папа, – стала настаивать Мария. – Вспомни, как сердце твоё прихватило на жёлтом яре? Ты ведь чуток вниз не свалился. А вдруг опять сердечко прижмёт посреди степи? Что будешь делать? Кого будешь звать на помощь?

– Никого, я ежели что, подсоблю, – послышался из сеней голос Бориса Рекунова, и он сам с оружием вышел на крыльцо.

– Чу? – округлил глаза Пантелей Исаевич. – А чего это ты вдруг со мной засобирался, пострел? Мы как-то не уговаривались на поездку совместную.

– Не уговаривались, но я решил съездить с тобой, чтобы не скучал в пути, – улыбнулся юноша. – Путь до Никольска не близок, да и волков мы видели.

– Пусть едет, – с облегчением вздохнула Мария. – Казак он прыткий, находчивый и… мало ли чего.

– Ступай запрягай мою кобылу в сани, – посмотрел на Бориса Пантелей Исаевич. – Казак ты геройский, хоть и молод годами. А заодно я сызнова послухаю о том, как вы сына моего и дочку из вражьей неволи выручили. Что-то за столом вы не слишком-то разговорчивыми были, а там, в санях, в степи бескрайней…

– Хорошо, обскажу всё, как было, – согласился юноша. – Всё обскажу, без утайки. Не пожалеешь, что взял меня с собой, дядя Пантелей, обещаю.

* * *

В это же утро Ирек вышел из юрты с пасмурным лицом и обвёл не сулящим ничего хорошего взглядом всё мужское население аула, собранное по его велению Кудайбергеном.

– Я долго думал, целую неделю, – заговорил он. – И решил, что наказания никто из вас не заслуживает. Кудайберген меня заверил, что вы сделали всё, что могли, но вам не удалось задержать или убить напавших на аул и становище шайтанов. А я верю тому, что он сказал мне. Так вот, расходитесь по своим юртам те, кто ранен. Залечивайте раны и охраняйте аул. Ну а те, кто жив и здоров, пусть собираются ехать со мной.

Он посмотрел на Кудайбергена и свёл к переносице брови.

– Ты нашёл Нуйруз? – спросил он. – Я хочу посмотреть в глаза этой твари и задать ей несколько вопросов.

– Не могу привести к тебе Нуйруз, хозяин, – сказал Кудайберген. – Я тоже подумываю, что это она привела шайтанов в аул. Но я нигде не могу найти её… Ей негде спрятаться, и я считаю, что её в ауле давно уже нет.

– Сделав подлое дело, она сбежала, – осклабился Ирек. – Но ничего, далеко она не спрячется, и я доберусь до неё.

Он сделал паузу, огромным усилием воли подавил в себе рвущийся наружу гнев и снова остановил взгляд на Кудайбергене.

– Хорошо, тогда приведи ко мне юродивую Айганшу, – потребовал он. – Я вспомнил, что Нуйруз поддерживала отношения с этой сумасшедшей старухой, и очень хочу знать, какие.

– Старухи тоже нигде нет – ни в ауле, ни в становище, – опуская в землю глаза, ответил Кудайберген. – Куда она подевалась, никто не видел.

Сдерживая клокочущую внутри ярость, Ирек снова проделал над собой неимоверное усилие.

– Хорошо, мы позже займёмся их поисками, – сказал он. – Сразу после того, как вернёмся.

– Мы куда-то едем, хозяин? – вскинул брови Кудайберген.

– Да, прямо сейчас, – ответил Ирек, разворачиваясь с намерением вернуться в юрту.

– А куда? – остановил его вопрос Кудайбергена.

– В Никольск, – ответил Ирек, обернувшись. – Это посёлок на другой стороне Урала, как раз в том самом месте, где вы заготавливали дрова на нашем берегу.

– И-и-и… что мы там будем делать? – округлил глаза Кудайберген.

– Пока не знаю, на месте определимся, – пожал неопределённо плечами Ирек. – Я собираюсь вернуть обратно своих пленников. Не знаю, как это будет выглядеть, но я так хочу. Прошло не так много времени, как беглецы с нашего берега перебрались на другой. И я очень надеюсь, что они по каким-то причинам могли задержаться погостить в Никольском.

29

Выехав за околицу посёлка, Пантелей Исаевич повернул лошадь влево и легонько подстегнул её по крупу кнутом.

– Эй, дядя Пантелей, нам же надо ехать на Алабайтал прямо, а не влево, – с недоумением посмотрел на него Борис. – Я, конечно, не местный житель, но хорошо помню, какой дорогой мы возвращались из Никольского в Жёлтый.

– По той дороге долго ехать, – ответил ему Пантелей Исаевич. – А здесь, по дороге, по которой мы сейчас едем, мы значительно, почти наполовину сократим путь.

– Хорошо, ежели так, – хмыкнул юноша, поудобнее располагаясь в устланных сеном санях. – Если мимо Алабайтала мы ехали день, то по этой, короткой дороге…

– За полдня докатим, – как только он сделал паузу, закончил за него Пантелей Исаевич. – Как только минует полдень, мы будем уже в Никольске. – Он покосился на юношу. – А ты не ленись, разевай роток и обсказывай со всеми подробностями, как деток моих выручали. В самый раз как расскажешь мне всё без утаек, мы в Никольское и приедем.

– Что ж, хотишь услышать, как дело было, так слушай, – поморщился Борис. – Вот только не знаю, с чего начать.

– Начинай с того, как от моего двора отъехали, – подсказал Пантелей Исаевич. – Я обо всём знать хочу, даже о том, как вы до аула кайсацкого ехали.

– Ха! – хмыкнул юноша. – Значит… отъехали мы от твоего двора, до Алабайтала доехали. А там Урал по льду переехали и… дальше поехали.

Борис посмотрел на старика, желая увидеть, как он отреагирует на его шутку. Но Пантелей Исаевич даже бровью не повёл, пропустив мимо ушей его колкость. Тогда юноша вздохнул, прищурился, припоминая минувшее, и начал рассказывать про поездку в кайсацкий аул так, как хотел слышать старик, со всеми подробностями.

* * *

Сопровождать свой выезд в посёлок Никольский Ирек собрал двадцать человек. Половину отряда составляли воины, которые ездили с ним в Хиву. А вторая половина состояла из кайсаков, уцелевших после преследования кубанских казаков.

– Для мирного посещения соседей людей достаточно, – скривившись после осмотра своего войска, подвёл печальный итог Ирек и посмотрел на Кудайбергена. – Пусть седлают коней и едем.

– Коней? – замялся Кудайберген. – А нет у нас больше коней… Есть необъезженные молодые жеребцы и кобылы, но… они под седло не встанут.

– А те, которые встанут, куда подевались? – поморщился Ирек.

– На реке под лёд ушли, когда шайтаны закидали нас гранатами, – потупив взор, напомнил Кудайберген. – Мы тогда друг дружку из воды спасали, и не до лошадей нам было.

– Что, все до одной утонули? – спросил, начиная злиться, Ирек.

– Нет, не все, шесть осталось, – вздохнул Кудайберген. – Но все мы на них не усядемся.

– Тогда в сани их впрягайте, – заметно нервничая, распорядился Ирек. – Да пошевеливайтесь. Время идёт, и нам пора ехать.

* * *

– Как ты, Матвей? – поинтересовался атаман Уразов, усаживаясь за стол и глядя на лежавшего в кровати Чернобровина. – Подошвы не донимают болями?

– Да нет, уже лучше мне, – вздохнул Матвей. – Вроде как и побаливают при ходьбе, а вроде как особливо и не беспокоят.

– Ничего, неделя только прошла и ты уже маленько ходишь, – ухмыльнулся атаман. – Бабай тщательно почистил твои подошвы. Он все щетинки отыскал и вытащил.

Они помолчали.

В горницу вошла старшая дочь атамана Багдагуль и стала накрывать на стол. Матвей сел в кровати и осторожно опустил ноги в войлочные чуни. Разговор на том приостановился, но не закончился.

– Ну что, вкусим, чего супруга моя приготовила, Матюха? – потирая ладони, посмотрел на подошедшего к столу Чернобровина атаман. – У меня от одного только запаха забурлил желудок. А когда начнём вкушать…

Во дворе залаяли собаки и отвлекли его внимание.

– Во, кто это там? – повернул голову в сторону двери атаман. – Кто-то ещё разделить с нами трапезу в самый раз пожаловал?

В дверь постучали.

Атаман встал, вышел из-за стола и пошёл открывать дверь.

– А не здесь ли сотник Уразов, атаман никольских казаков, поживает? – послышался до боли знакомый голос, и Матвей, услышав его, встрепенулся. Он узнал голос отца и в порыве нахлынувших чувств тоже встал из-за стола на ноги.

* * *

Вдалеке показались крыши изб посёлка Никольский с дымящимися трубами.

– Ну? Чего я тебе говорил? – покосился на юношу Пантелей Исаевич.

– А ты говорил, что к полудню уже в Никольском будем, – ответил юноша. – Через Алабайтал мы почитай день-деньской из Никольска в Жёлтый ехали. А тут… Выезжая из Жёлтого, мы будто вознеслись над землёй и до Никольска летели над степью, а не ехали.

– Ты даже не всё успел мне досказать о подвигах ваших, – закинул удочку Пантелей Исаевич. – Шибко уж скромничали вы, как выясняется, казаки кубанские. Столько на кайсацкой земле понаворочали, а возвернулись когда, дык словцов из вас клещами калёными не вытянуть.

– А чего болтать попусту, ну было и было, – усмехнулся с важным видом юноша. – У нас, на Кубани, ещё шибче с адыгами сшибаемся. А они настоящие воины, не чета им кайсаки ваши.

– А всё ли ты мне рассказал, ничего не запамятовал? – снова посмотрел с хитрецой на Бориса Пантелей Исаевич.

– Нет, ничего не запамятовал, обсказал всё, как было, – ответил юноша. – А ежели что и вылетело из башки, так Матвей тебе опосля доскажет. Он всё время с нами рядом был в трезвом уме и в твёрдой памяти.

Четверть часа спустя они миновали околицу и выехали на окраину посёлка. Юноша показал, как проехать к дому атамана, и ещё минут пять спустя Пантелей Исаевич потянул за вожжи и остановил коня у ворот двора атамана никольских казаков сотника Уразова.

Борис сошёл с саней и с недоумением посмотрел на замершего с вожжами в руках старика Чернобровина.

– Эй, дядя Пантелей, приехали мы! – сказал он с беспокойством. – Может… подсобить тебе сойти? Так скажи, мне это не трудно.

– Сам вижу, что приехали мы, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Токо вот ноги мои будто ватными стали, и волнение окаянное бушует внутри.

– Так это ничего, схлынет с тебя это, как Матюху увидишь, – вздохнул с облегчением юноша. – Уже неделя минула, и он, поди, уже без помощи на своих ногах ходит.

– О-о-ох, тогда пошли, – вздохнул Пантелей Исаевич, с помощью Бориса сходя с саней. – Уж что-то больно мнительным я стал в последнее время. Почитай от всего мутит и воротит.

Под злобный лай сидящих на цепи собак они пересекли двор, взошли на крыльцо, и Пантелей Исаевич, тяжело дыша, постучал в дверь.

* * *

Увидев стоявшего у стола сына, Пантелей Исаевич позабыл обо всём на свете. Со слезами на глазах, на вновь сделавшихся ватными ногах он, сбрасывая на ходу шубу, неуверенной походкой приблизился к распахнувшему объятия Матвею.

– Папа, здравствуй! – прошептал он, заключая отца в объятия. – Я знал, я чуял, что мы скоро встретимся, но не ожидал, что сегодня.

– С-сынок, ж-живой, – всхлипнул Пантелей Исаевич и в порыве чувств уткнулся лицом в грудь Матвея. – Живой! Живой, мальчик мой! А я уж не чаял тебя увидеть!

Борис Рекунов, атаман Уразов и вся его семья, чтобы не мешать трогательной встрече отца и сына, вышли из избы на улицу.

Наплыв чувств настолько овладел железной волей Пантелея Исаевича, что он начисто позабыл о своей строгости, которой всегда придерживался в отношении детей, особенно Матвея.

– Тебя бы наказать, неслух, за то, что не послухал меня и за Урал с этим олухом Сабиркой ушёл, – вздохнул он, отступая на шаг, но не выпуская из своих рук руки сына. – Но-о-о…

Неожиданно вспомнив, что он ведёт себя по отношению к отпрыску неподобающим отцу образом, он отпустил руку Матвея, отступил ещё на шаг и свёл к переносице брови.

– Наказать бы тебя, оболтус, и камчой отходить по первое число за непослушание, но… – Он осёкся и замолчал, спазм перехватил горло.

– Накажи, накажи меня, отец, и прав будешь, тысячу раз прав! – воскликнул со светящимся счастьем лицом Матвей. – Ругай меня, кричи, матери, ногами топай, нагайкой с плеча стегай! Всё вынесу, всё стерплю и спасибочки скажу за науку! Ежели бы ты знал, папа, сколько раз пожалел, что тебя не послухал, когда по глупости своей в плен кайсацкий попал. А ведь ты упреждал меня, что ничего я не смогу поделать, чтобы Тамару нашу выручить, а я…

– Всё, будя, ты своё уже сполна получил, по тебе наблюдаю, – сказал Пантелей Исаевич, присаживаясь на табурет. – Теперь знать будешь, что к словам стариков завсегда прислушиваться надо. А вот доченька, Тамарушка, ни за что пострадала, сердечная. Где она сейчас? Я видеть её хочу.

Матвей пожал плечами.

– Дык и мне её увидеть хочется, – сказал он, вздыхая. – Да вот бабай Насыр в избе её своей поместил, там её лечит и никого к ней не подпускает. Мне вот ноги бинтовать вечерами захаживает и тогда рассказывает о самочувствии её.

– Тогда мне прямо сейчас к бабаю сходить надо и на дочку взглянуть, – засобирался Пантелей Исаевич. – Всё сердце истосковалось по ней.

– Нет, бабай и тебя к ней не допустит, – поморщился Матвей. – Он старик суровый и едва ли согласится показать тебе Тамару до её выздоровления.

– Тады как быть? – забеспокоился Пантелей Исаевич. – Я ведь не токо поглядеть на вас приехал, но и домой забрать.

– О-о-о… – почесал затылок Матвей. – И не мечтай о том. Не знаю, как у тебя получится бабая уломать. Меня-то ещё, могёт быть, он отпустит, а вот Тамару… Не знай, не знай…

Пантелей Исаевич с решительным видом встал с табурета и посмотрел на сына.

– Ты давай в путь домой собирайся, лежебока, – сказал он. – А я к бабаю всё же схожу на Тамару поглядеть и побалакать с ним об её хвори.

– Вакиля с собой попроси сходить, – посоветовал Матвей, радостно улыбаясь. – Он на бабая как атаман какое-никакое, а влияние имеет.

* * *

Шестеро саней выехали из аула и направились к лесу. В первых санях, которыми управлял Кудайберген, ехали он сам и Ирек, а в остальных ехали двадцать вооружённых до зубов, в том числе и огнестрельным оружием, кайсаков. Погода стояла пасмурная, но снег не шёл и сильного ветра не было. Потому и видимость была хорошей.

Ближе к полудню обоз приблизился к тому самому месту, где кайсаки, вывозя дрова из леса, остановились, увидев крытые повозки «шайтанов».

– Вот здесь мы остановились с дровами, увидев тех, кто ехал со стороны становища в сторону леса, – придержав коня, посмотрел Кудайберген на полулежавшего с каменным лицом, кутавшегося в тулуп Ирека. – Мне остановить коня, хозяин, или…

– Погоняй, – буркнул Ирек. – То, что произошло здесь, уже произошло, и мы ничего нового не увидим.

Следующий раз Кудайберген придержал коня уже в лесу, в том самом месте на берегу реки, где кайсаки вступили в бой с шайтанами во второй раз, ночью и были ими крепко биты.

– Хорошее место выбрали шайтаны для обороны от вас, – высказался Ирек иронично. – Вы считали, что загнали их в западню, и просчитались. Для шайтанов это место оказалось спасительным и удобным для обороны. Со стороны реки к ним было не подобраться, слишком берег крут, а это значит, что окружение им не грозило. Вы могли подойти к ним только со стороны леса. Шайтаны учли это, подготовились и дали вам достойный отпор.

– Но мы и подумать не могли, что они столь искусные и храбрые воины, – промямлил, конфузясь, Кудайберген.

– Не подумали, а надо было, – хмуро глянул на него Ирек. – Если ты не знаешь врага, не знаешь его возможностей, то надо было опасаться его, а не переть на рожон, надеясь на численное превосходство. Поезжай…

Следующую остановку сделали, выехав на речной лёд, где произошла последняя схватка с шайтанами, из которой те в очередной раз вышли победителями, с помощью гранат устроив преследователям полный разгром.

– А вот здесь… – заговорил Кудайберген, но Ирек перебил его.

– Можешь не говорить, я и сам всё вижу, – сказал он. – По вновь смёрзшимся обломкам льда я вижу, здесь забросали вас гранатами и перетопили как котят. Вы совершили большую глупость, выпустив повозки с шайтанами на лёд. Там, у спуска к реке, у вас было больше возможностей перебить их.

– Но мы посчитали, что на льду, как в степи, у нас больше возможности окружить шайтанов и захватить их, – стал оправдываться Кудайберген, но Ирек остановил его.

– Да, вы думали правильно и у вас бы всё получилось, не окажись гранат у врагов, о наличии которых вы ничего не знали, – сказал он. – Что ж, едем дальше. Правь отсюда в посёлок Никольский. Я очень хочу встретиться с поселковым атаманом и поговорить с ним.

– Ты думаешь, он будет разговаривать с тобой, хозяин? – с опаской покосился на него Кудайберген. – В Никольском живут татары, но все они казаки! Я считаю…

– Ты не считай, а погоняй лошадь, – буркнул сердито Ирек. – Ты уже наломал дров, поступая по-своему, а теперь будешь слушать меня и поступать по-моему. А я знаю, что говорю и что делаю.

30

Атаман Уразов, не раздумывая ни минуты, отвёл Пантелея Исаевича в избу бабая Насыра и постучал в дверь. Старик открыл её и, не пуская гостей внутрь, сам вышел на крыльцо.

– Ну? Чего вам? – спросил он, морща лоб. – Говорите, с чем пришли? Кому-то нужна моя помощь?

– Вот ему, – коснулся локтем руки Чернобровина атаман. – Это казак из Жёлтого, зовут его Пантелей Исаевич, он отец Матвея и Тамары, которых ты лечишь.

– Дочку видеть не дозволяю, – поняв, зачем пришёл отец девушки, сразу же отказал бабай. – Увидит тебя, волноваться начнёт, а это ей сейчас не можно, слаба ещё.

– А что, уже в себе она? – обрадовался Пантелей Исаевич. – Всех видит, всех узнаёт… А может, уже на поправку идёт?

– Всё видит, но не всё помнит, – покачал головой бабай. – Шибко много лиха ей пережить пришлось. Сейчас ей только покой нужен и… никакого волнения. А через месяц, после Рождества православного, можешь приехать и забрать её. К той поре я её уже на ноги поставлю.

– А Матвея, сына, я могу забрать с собой? – поняв, что бабай не впустит его даже одним глазком глянуть на дочь, поинтересовался Пантелей Исаевич.

– Сына забрать можешь, – после короткого раздумья ответил бабай. – Шрамы у него на подошвах затягиваются, не гноятся, жара нет, знать, на поправку идёт. А вот перевязывать ступни его ещё недельку надо будет и только с той мазью, которую я дам. Тогда у него совсем всё заживёт и прежним ходоком будет.

– Приготовь мазь, а я за ней сына пришлю, – сказал атаман, собираясь уходить и уводить с собой старика Чернобровина. – А этого, Ивана Лоскутова, ты оставляешь или…

– Нет, не могу я ему помочь, – вздохнул бабай. – Уж больно шибко кайсаки ему руки и ноги изуродовали. Поломанные кости неправильно срослись, и теперь его в город везти надо, костоправам показать. Ежели возьмутся, то только они ему помогут.

– Эй, о ком это вы? – с недоумением посмотрел сначала на бабая, затем на атамана Пантелей Исаевич. – О каком ещё Иване Лоскутове речь ведёте?

– О парне, приказчике купца городского, – пояснил Вакиль Уразов. – В плену у кайсаков они с твоим сыном всё время вместе были.

– Ежели податься ему некуда, то мы с собой его возьмём, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Руки-ноги лечить захотит, так мы подсобим чем смогём.

– Ну всё, ступайте, – сказал, открывая дверь, бабай. – А я…

Послышались звуки набата, и атаман встрепенулся. Тревога отразилась на его лице.

– А это что ещё за перезвон? – сказал он, сведя к переносице брови. – Ну-ка, все здесь оставайтесь, а я побегу. Видать, что-то неладное стряслось в посёлке.

– Может, пожар? – предположил Пантелей Исаевич.

– Может, и пожар, – пожал плечами атаман. – Ну… побёг я, чтобы узнать, что стряслось там.

* * *

Пока кайсаки выезжали с покрытого льдом русла реки на правый берег, они ни сном ни духом не ведали, что за ними пристально наблюдают три пары глаз сидевших на конях казаков-никольцев.

– Ну вот, не зря мы сюда заглянули, к речному берегу, – сказал один из них, снимая с плеча ружьё. – Видать, кайсаки по нам шибко соскучились, что не спросясь и немалым числом в «гости» жалуют.

– Что делать будем, Дамир? – спросил взволнованно молодой казак, сидевший на коне слева от говорившего.

– Поступим, как положено, – ответил старший патруля Дамир. – Мы с Умаром остаёмся «гостей» встречать, а ты шибче ветра мчись в посёлок, ударяй там в набат. Люди собираться начнут, а ты объясни всем причину тревоги. Скажи, чтоб «хлеб-соль» готовили «гостей дорогих» с «почестями» встречать.

Не задавая больше вопросов, молодой казак развернул коня, подстегнул его нагайкой и, как было велено старшим, помчался в посёлок.

– Ну что, Умар, – посмотрел на оставшегося с ним казака Дамир, – давай «гостей» вопросами встречать, а заодно и поглядим, с какими помыслами они к нам чалят – с добрыми иль худыми.

– А когда киргизы на нашу сторону большим числом с добрыми помыслами ездили? – осклабился Умар. – Но как знать… как знать… Давай потянем время, покуда молодец наш до посёлка доскачет и вдарит в набат. Ну а дальше как быть, мыслю, Всевышний решит и нам подскажет. Он всегда всё видит и всё знает и не откажет нам в совете добром…

* * *

Казачий разъезд Ирек и Кудайберген увидели не сразу. Лишь тогда, когда отъехали от реки на небольшое расстояние.

– Вижу двоих верховых с ружьями в руках, – сказал, заметив встречающих, Кудайберген. – Что делать будем, хозяин?

– Останавливайся, если потребуют, а я с ними говорить буду, – ответил с напускным скучающим видом Ирек. – А если не станут останавливать, то мимо проезжай. Вопросов не задавай и не обращай на них внимания.

Кудайберген кивнул, подстегнул легонько кнутом коня, но… мимо казаков проехать не получилось.

– Эй, кайсаки! – привстав в стременах, крикнул один из них. – Чего вы забыли на берегу нашем?

– Не твоё дело, – ответил Ирек, делая Кудайбергену знак не останавливаться и ехать дальше. – Оба берега Урала российские, а мы, как и вы, подданные царя-батюшки. Так что мы вольны ездить по вашему берегу, как и вы по нашему.

– Вот поезжай к оренбургскому губернатору и ему втемяшивай, что нам сейчас брехал, – тут же нашёл подходящую реплику казак. – А нам сейчас сказывай суть своего приезда на наш берег или в обрат проваливайте!

Казаки приподняли ружья и прицелились.

– Опустите стволы, всё одно стрелять не будете, – с завидным хладнокровием ухмыльнулся Ирек. – Мы ваши добрые соседи и едем навестить атамана. К вам у нас дела нет, а вот к нему есть.

– Я оружие вижу у вас, много оружия! – крикнул Дамир, так и не опустив вниз ствол ружья. – А для какого ляду оно у вас, ежели в гости едете?

– Мы через лес ехали, а там без оружия нельзя – хищников, волков много, – ухмыльнулся Ирек. – Если бы с вами воевать ехали, то уже убили бы вас, а не разговаривали.

Казаки ещё задавали вопросы, пытаясь остановить обоз кайсаков, но Ирек больше не отвечал на них. Даже не остановившись, они проехали мимо растерявшихся от их наглости казаков, не удосужившись посмотреть в их сторону.

– Едем за ними, – сказал Дамир, навешивая на себя ружьё. – А как выедем из леса, обгоняем кайсаков и мчимся вперёд них, в Никольский.

* * *

Атаман Уразов одним из первых подбежал к бьющему в колокол юному казаку, встал перед ним и посмотрел на его хмурое, сосредоточенное лицо:

– Ну? Вот он я, перед тобой. Может, скажешь, чего названиваешь?

– Меня Дамир послал, велел народ собирать, – ответил, перестав звонить, юноша. – Там кайсаки реку на санях переехали, много их.

– Вот как значит… – задумался на мгновение атаман и тут же обратился к юноше: – Сколько кайсаков реку переехали, ты считал?

– Ну-у-у… человек двадцать, – прикинув в уме, ответил юноша. – На санях они, не верхами, и… оружия много у них.

– Тогда продолжай звонить, собирай народ, – вздохнул атаман. – Когда соберутся, всё, что да как, объясни им. А я покуда домой метнусь, вооружусь и подготовлюсь встречать «гостей нежданных».

* * *

– Что ж, быть по-твоему, – глядя на потерянный вид Пантелея Исаевича, сжалился бабай Насыр. – Заходи, глянь на дочку, но только со стороны. Ещё раз повторяю, её нельзя сейчас булгачить и расстраивать, уж слишком измотана она жизнью у кайсаков.

– А что, она и правда худо выглядит? – боясь входить в избу и увидеть дочь, осторожно поинтересовался Пантелей Исаевич.

– На ней живого места нет, настолько истерзана она, – вздохнул бабай. – Нагайкой её не секли, следов не видно, а вот мелких шрамов на теле её видимо-невидимо. Сдаётся мне, что он, мучитель еёный, всегда избивал девушку, и… он её насиловал.

– Вот скот безрогий, – щуря глаза, проговорил Пантелей Исаевич. – Убил бы этого изверга, окажись он здесь, рядом. И не просто убил, когтями и зубами рвал бы его. О Хосподи, как я его ненавижу!

– Ещё шибче возненавидишь, когда узнаешь, что ребёнка носит под сердцем дочь твоя, – сказал бабай, уводя глаза в сторону. – Я не знаю, от кого робёночек в ней, но… Тамара станет матерью, а ты, стало быть, дедом.

– Я? Стану дедом этому бастрюку? Этому ублюдку? – возмутился Пантелей Исаевич. – Да никогда! Да ни в коем случае!

– Как ни кочевряжься, как ни ерепенься, а придётся, – вздохнул бабай. – Что случилось, то случилось, и от этого никуда не деться.

– А что, может, вытравить из неё этого змеёныша? – посмотрел с мольбой на бабая Пантелей Исаевич. – Этот кайсак всю жизнь испоганил моей доченьке. Ей же шагу в посёлке нашем ступить не дадут.

– Нет, в этом помочь тебе я не могу, да и не хочу, – поморщился бабай. – Избавлять женщину от плода большущий грех во всех религиях, даже если она сама этого хотит. Да и нельзя её сейчас от плода избавлять, слишком слаба она, а через месяц и подавно нельзя будет… Так что…

Бабай пожал плечами и развёл руками.

– Что ж, давай впускай меня в избу и дочку показывай, – вздохнул сокрушённо Пантелей Исаевич. – Хочу поглядеть на страдалицу мою горемычную.

Бабай распахнул дверь, и он вошёл в избу.

* * *

В горницу, где лежала в кровати Тамара, бабай его не впустил, и Пантелей Исаевич был вынужден смотреть на неё, стоя у порога.

Девушка лежала на спине с закрытыми глазами. Она была до того неузнаваемой, что Пантелей Исаевич широко раскрыл глаза и приоткрыл рот, разглядывая её.

Бледное как мел лицо, такие же губы, сморщенное «старушечье» личико, заостренный подбородок и выпирающие скулы. От красоты, каковой блистала Тамара до своего похищения, ничего не осталось.

– Хосподи, Царица Небесная!.. – прошептал с вытянувшимся лицом Пантелей Исаевич. – Да что же сотворил с тобой этот изверг? Дык как же он истязал тебя, доченька? Да как же рука поднималась у этого аспида на тебя, моего ангелочка?

Он замолчал, не находя слов, чтобы выразить всю свою боль и отчаяние, и перестал видеть дочь сквозь заполнившие глазницы слёзы.

– Всё, уходи, – развернул его на месте и подтолкнул в спину к двери бабай Насыр. – Радуйся, что жива дочка твоя. Какой её привезли в Никольский, ты бы видел… Ну а красота и здоровье возвернутся к ней, молода ещё она и…

В сенях послышался топот, и перед Пантелеем Исаевичем распахнулась дверь. В проёме возник с озабоченным лицом и со штуцером в руках Борис Рекунов.

– Эй-эй, а ну, выходи! – шагнул ему навстречу бабай. – А ну…

– Дядя Пантелей, там кайсаки в посёлок едут, – глядя через плечо Насыра, сказал юный казак. – Не много их и не мало. Я вот забежал тебе сообщить, чтоб ты знал. А теперь обратно поспешу.

– Стой, и я с тобой, – бросив прощальный взгляд в сторону кровати с дочерью, заторопился Пантелей Исаевич. – Ежели Ирек с ними, на куски раздербаню собаку. Он ведь не запросто так, он ведь с умыслом каким-то поганым в посёлок едет.

Красный от возбуждения и праведного гнева старый казак сошёл с крыльца и пошагал вслед за Борисом.

* * *

Прибежав домой, атаман Уразов схватил со стены шашку и прицепил её к ремню, затем он снял со стены ружьё. Оно оказалось незаряженным, и атаман стал спешно заряжать его.

– Куда это ты, Вакиль? – спросил Матвей, свешивая ноги с кровати. – Что там за переполох? По какому случаю гремит набат?

– «Гостей» встречать всех зовёт, вот по какому, – буркнул атаман. – Кайсаки к нам в посёлок едут, и я очень хочу знать, чего ради.

– За нами они едут, за мной и за сестрой, – поморщился Матвей. – Видать, Ирек из Хивы возвернулся и затеял весь этот сыр-бор.

– А к нам какого ляда едет? – свёл к переносице брови атаман. – Он что, полагает, что я выдам вас ему?

Матвей пожал плечами.

– Что он полагает, нам неведомо, – сказал он. – Но явно не вступать с вами в бой. На что-то он надеется… Вот только на что?

– Сейчас пойду и выясню на что, – сузил глаза атаман. – А ты сиди и носа не высовывай, что бы ни случилось. На тебя я оставляю свою семью, вот и позаботься о безопасности моих домочадцев в случае чего.

Хлопнув дверью, он вышел из избы, и не успел Матвей и глазом моргнуть, как в горницу вошла супруга атамана Агдалия с ружьём в руках. Она подошла к казаку и протянула ему ружьё.

– Возьми, – сказала женщина. – Когда враги у порога, у казака в руках всегда должно быть оружие. Он должен быть готовым защитить как себя самого, так и всех, кто с ним рядом. Вот возьми и защити.

* * *

Возглавляемый Иреком обоз кайсаков под лай собак и звуки набата въехал на окраину посёлка.

– Ты только погляди, как нас казаки встречают, – улыбнувшись уголками рта, сказал Ирек, обращаясь к Кудайбергену. – Гремит набат, людей собирая. Знать, побаиваются нас казаки, или… они нас очень боятся!

– Мы бы тоже так себя вели, если бы не мы к ним, а они к нам в аул также приехали, – буркнул Кудайберген. – А мы… может, повернём обратно, пока ничего не случилось, хозяин? Мы же всё равно этой своей поездкой ничего не добьёмся.

– Э-э-э, нет, мы очень многого добьёмся, – сощурился Ирек. – Мы покажем им всем, что никого не боимся и не позволим помыкать нами!

– А разве нами кто-то помыкает, хозяин? – покосился на него Кудайберген. – Мы же всё последнее время жили мирно с казаками и не совались друг к другу.

– Вот именно не совались, – снова улыбнулся чему-то Ирек. – А теперь-то время ушло и не по нашей вине, однако. Казаки пришли в наш аул, убили много наших людей, и… Если мы их вылазку оставим безнаказанной, то… уже скоро они нам на шею сядут.

– А что ты собираешься делать сейчас, хозяин? – поинтересовался Кудайберген. – Как собираешься поступить при встрече с казаками?

– Я собираюсь дать им понять, что мы не такие, как они начали про нас думать после того, что случилось, – стал отвечать на его вопрос Ирек. – Если мы проглотили позорную обиду, которую нанесли нам шайтаны, то все казаки, соседствующие с нами, воспримут наше молчание как свою полную победу. А сейчас я намерен… Впрочем, уже скоро ты сам увидишь, как я поступлю и не позволю казакам праздновать победу.

Ирек поднял руку и вытянул её вперёд.

– Вон дом атамана, – сказал он. – Правь к нему и у ворот останавливай сани.

– Но-о-о… – хотел сказать что-то ещё Кудайберген, но передумал и промолчал, решив не спорить с хозяином и подчиняться его воле.

* * *

Атаман Уразов сбежал с крыльца, собираясь идти к месту сбора никольских казаков, к поселковой мечети, но был вынужден остановиться посреди двора, увидев подъезжающие к воротам сани кайсаков. Саней было шесть, целый обоз, и приехали в них, как он сразу же догадался, левобережные соседи.

– Ну вот и начинается веселуха, – прошептал себе под нос атаман, вскидывая ружьё и пятясь к крыльцу. – Как же быть, стрелять первым, как только они начнут входить во двор через калитку, или…

Его сомнения разрешились сами собой, когда в калитку вошёл Ирек с поднятыми вверх руками.

– Что, сдаваться пришёл? – прокричал Вакиль, опуская вниз ствол бердана. – А может, по какой-то другой надобности, о которой я ни сном ни духом ничего не ведаю?

– Всё ты знаешь и понимаешь, для чего я приехал, – сказал Ирек, опуская руки. – Упреждаю сразу, что я не просить пришёл чего-то, а требовать. И очень надеюсь встретить от тебя понимание!

– Ты собираешься что-то от меня требовать? – изумился атаман. – Сам-то понимаешь, о чём вякает твой поганый язык? Или с головой твоей не всё в порядке?

– Требование моё будет таковым, – пропустив его насмешку мимо ушей, заговорил Ирек. – Ты выдаёшь мне шайтанов, напавших на мой аул, или говоришь, кто они и где их искать, возвращаешь мне освобождённых ими моих пленников, и мы немедленно уезжаем.

Лицо атамана побагровело от подобной наглости, и он даже сразу не нашёлся что сказать. Но ответ на требование кайсака созрел в его голове быстро.

– Нет, обалдеть можно от такой наглости, – заговорил он с усмешкой. – Такие требования может предъявить только выживший из ума дурак или верблюд со своими верблюжьими мозгами. И вообще, как тебе в голову пришло приехать в казачий посёлок и именно в мой, а не в какой-то другой, с горсткой людей и высказывать мне, атаману, подобные сумасбродные требования? Это всё равно что засунуть свою пустую башку в волчье логово и быть уверенным, что её не откусят.

– Обо всём я подумал и всё учёл, – морща лоб, заговорил Ирек. – Как ни храбрись, как ни выплясывай, но ты будешь вынужден выполнить мои требования.

– Слушай, кайсак, убирайся из посёлка вон по-хорошему, пока жив сам и живы остатки твоих сабарманов, – начиная злиться, сказал атаман. – Выслушивать твои бредовые требования и шутки шутить с тобой я не собираюсь.

– Я тоже не шучу, – осклабился Ирек. – Отдай мне тех, кто напал на мой аул, и верни мне моих пленников, иначе… Нет, я не собираюсь устраивать здесь кровопролития, и… я жду твоего решения, атаман!

– Нет, ты не жди от меня чего-то, а убирайся! – повысил голос, выходя из себя, Вакиль. – Моё терпение на исходе. Ты оглянись и посмотри. Твоих сабарманов окружили со всех сторон мои казаки. И тебе никогда не добиться того, чего пытаешься добиться, воздействовав на меня нахрапом, собака.

– Я жду, атаман! – продолжил настаивать Ирек. – Мне твои казаки не страшны, как и ты сам. Я сам себе хозяин, хоть и считаюсь российским подданным, а все вы подневольные люди. Вы рады бы нас всех убить, но… руки коротки. Над вами губернатор и войсковой атаман, а надо мной только небо и Всевышний, в облаках парящий. Вы бы приехали ко мне в аул, я бы убил всех вас, а вы… вы никогда не осмелитесь напасть на нас первыми.

– Э-э-э, как бы не так, – ухмыльнулся атаман. – Здесь, в посёлке, мы можем убить вас всех, не раздумывая. Это вы приехали к нам, а не мы к вам. И нам поверят, когда мы скажем, что это вы первыми напали на нас, за что и поплатились.

Ирек занервничал. У него не получалось то, ради чего он приехал. Никольский атаман не боялся его и не собирался выполнять его требования. И это не устраивало Ирека. Собираясь в Никольск, он ясно обозначил перед собой цель. А она заключалась в том, чтобы унизить атамана казаков и тем самым восстановить свою подмоченную шайтанами репутацию храброго и беспощадного воина. Его тщеславие было ущемлено нападением на аул шайтанов, и… если бы атаман сказал, что заезжали к нему шайтаны и уехали, тогда бы и он уехал обратно в аул и уже пошла бы по степи другая, устраивавшая его молва, что он с малым числом воинов явился в Никольск и запугал казаков, а так… Уезжать побитой собакой ему не хотелось, и тогда Ирек решил использовать последнюю возможность для своего, так необходимого для репутации триумфа.

– Что ж, – сказал он громко, чтобы все слышали, – я вижу, что понять друг друга у нас не получается. К тому же за время нашего разговора я услышал от тебя, атаман, множество оскорблений, касающихся лично меня. И поэтому я предлагаю тебе сразиться со мной в поединке на саблях прямо сейчас, до смертельного конца. Убив тебя, я уеду к себе обратно полностью удовлетворённым. Одолеешь ты меня – тогда за Урал увезут моё тело и похоронят, – он смерил сотника презрительным взглядом и с оскорбительной ухмылкой закончил: – Так что, ты принимаешь мой вызов, атаман?

Вызов, брошенный кайсаком, для Вакиля Уразова оказался неожиданным, но ничуть не испугал его. Он лишь улыбнулся и ответил:

– Да, принимаю!

31

Сняв с себя верхнюю одежду, Ирек и атаман Уразов встали друг перед другом с обнажёнными саблями в правой руке. Оба были сосредоточены на предстоящей схватке, и каждый, наблюдая за противником, оценивал свои и его возможности. Каждый из них был искусным воином, но…

«А он хорошо держится, – подумал, глядя на атамана никольских казаков, Ирек. – Не боится – это одно, а ещё… он, судя по поведению, весьма искусный воин…»

«Киргиз храбр и силён, – оценивал по-своему противника атаман Уразов. – Похоже, Ирек обладает большим опытом владения саблей. С самого начала поединка надо быть внимательным, замечать все его ошибки и уловки и использовать их против него самого…»

– Аллах свидетель, я этого не хотел, – сказал Ирек, вытягивая чуть вперёд правую руку с зажатой в ней саблей. – Это ты своим упорством и поганым языком вынудил меня бросить тебе вызов.

– Не криви душой, кайсак, ты намеренно для этого приехал, – частично разгадав его замысел, огрызнулся атаман. – Ты стал посмешищем как среди своих племён, так и среди казачества. А теперь пытаешься набить себе цену вот этой безрассудной поездкой, не задумываясь, чем она может закончиться.

– Ну тогда нас пусть рассудит Всевышний, – осклабился угрожающе Ирек. – И лучшему из нас отдаст победу.

Противники ринулись друг на друга одновременно, и посреди большого двора Уразовых завязалась схватка.

В течение нескольких минут противники безрезультатно обменивались мощными ударами сабель, умело отражая их. Бой шёл на равных. Отразив очередной рубящий удар шашки атамана, Ирек схватил левой рукой Уразова за горло, а правой попытался проткнуть его саблей. Хоть никольский атаман и не был так силён, как предводитель кайсаков, однако, в свою очередь, он вцепился пальцами левой руки в кадык противника. Глаза у Ирека выкатились, а правая рука с зажатой в ней саблей опустилась. Задыхаясь от боли, он не смог нанести колющий удар в живот атамана, как намеревался. Воспользовавшись появившейся возможностью, Уразов отступил на шаг, взмахнул шашкой и ударил не остриём лезвия, а плашмя по лицу противника. Ирек покачнулся от оглушившего его удара и откинулся назад. Атаман тоже отступил на шаг, чтобы сподручней было рубить, и со всего размаха полоснул Ирека по лицу. Но его удар не достиг цели. Стоявший в стороне Кудайберген метнулся на выручку хозяину, и удар шашкой атамана Уразова срубил с его тулупа воротник, поцарапав шею.

– Браты! – крикнул кто-то из казаков, наблюдавших за схваткой. – Киргизы снова ловчат, проклятущие! Все видали, как кайсак прикрыл собой своего главного! А ну, браты, бей этих чертей зауральных!

Закипел бой. Кайсаки защищались, рубились саблями, а казаки с шашками в руках наседали на них.

Наибольший настрой на никольцев задавал Борис Рекунов, привычный к дракам с абреками. Он так напирал на кайсаков, что те, кто стоял против него, едва успевали отбиваться от его резких выпадов.

Противники в схватке переместились уже с улицы во двор. Кайсаки, став спинами вокруг приходящего в себя Ирека и помогавшего ему подняться Кудайбергена, отчаянно защищались. И вдруг…

– Эй, Ирек, а ну погляди на меня! – послышался требовательный окрик, и Ирек невольно посмотрел в сторону крыльца.

Увидев стоявшего с ружьём в руках Матвея, он ухмыльнулся и прорычал:

– Ага, и ты туточки, шайтаново семя! Значит, не зря заглянул я нынче в этот жалкий посёлок!

Держа саблю наизготовку, он пошагал мимо дерущихся к крыльцу. Матвей вскинул ружьё, которое передала ему жена атамана, и, не раздумывая, нажал пальцем на курок, но выстрел не прозвучал. Ружьё оказалось незаряженным.

Атаман Уразов, сообразив, что над его гостем и другом нависла смертельная опасность, метнулся Иреку наперерез, и вдруг… заслонив сына собой, у крыльца появился старик Чернобровин, который держал в руках переданный ему Борисом для сохранности штуцер.

– Ну вот, кайсак, мы и встретились! – воскликнул Пантелей Исаевич, целясь в Ирека. – А я всё хотел поглядеть, как ты выглядишь, сын бия Саида. Ехав сюда, я и подумать не мечтал, что тебя здесь встречу!

– Ага, ты папашка Матвея и моей подстилки Тамарки! – закричал в ярости Ирек. – Ну вот он я, погляди, полюбуйся! Это я похитил твою дочь и сделал её рабыней для своих плотских утех! Это я сделал рабом твоего сына! И что, ты достаточно услышал, чего хотел?

– Достаточно для того, чтобы…

Не договорив, Пантелей Исаевич нажал на курок, громыхнул выстрел, и… Ирек вздрогнул и упал на спину, раскинув в стороны руки.

– Это тебе наказание за все те несчастья, которые ты причинил моей семье, пёс паршивый, – сказал Пантелей Исаевич, ставя штуцер у своих ног, опирая прикладом в землю. А затем…

На него снова что-то накатило-наехало, от чего потемнело в глазах, сдавило грудь и перехватило дыхание. Он упал бы на землю, если бы не подоспел к нему никольский атаман, успевший подхватить его под руки.

– Хозяин?! – выкрикнул с отчаянием Кудайберген, отбивавшийся от двух наседавших на него казаков.

Перестав отбиваться, он метнулся к распростёртому на земле с закрытыми глазами Иреку и склонился над ним. Сражавшиеся с ним казаки не стали нападать на убитого горем киргиза и переключились на других.

Кайсаки с каждой минутой всё слабей отражали удары наседавших на них со всех сторон казаков. Весь запал угас в них, когда они увидели распростёртое на земле тело Ирека. И всё же отбиваться они не прекратили.

– Казаки, браты! – передав Пантелея Исаевича подоспевшему Борису, обратился к казакам атаман Уразов. – Разоружите их, всыпьте как следует, но не убивайте, не надо. Не по своей воле они к нам приехали. А тот, кто привёл их, мертвяком бездыханным вон валяется.

Прозвучавшие слова атамана вселили в отчаявшихся кайсаков надежду на жизнь. Бросая сабли, они стали разбегаться кто куда, теперь уже спасаясь не от смерти, а от побоев разгорячившихся казаков. Они стали прятаться за плетнём, в сараях и за санями, на которых приехали.

– А ну, все на выход, собаки! – кричал атаман, с помощью клинка шашки выковыривая их из-под саней. – А ну…

– Всё! Всё! Сдаёмся! – прокричал Кудайберген. – Отпустите нас, и мы немедленно уедем!

Услышав его призыв, кайсаки стали выбираться из укрытий и вставать на колени.

– Забирайте свою дохлятину, – указал клинком на тело Ирека атаман. – Забирайте других убитых и раненых, садитесь в сани и убирайтесь за Урал. И ещё совет полезный дам всем вам напоследок… Не суйтесь больше к нам ни по какому поводу! Не друзья мы вам и не братья, хотя… хотя врагами тоже покуда не считаем.

Пока казаки не передумали, кайсаки подняли с земли бездыханное тело Ирека, погрузили его в сани и… спешно покинули посёлок, внутренне ликуя, что уцелели и не лишились жизни. Раненых у них было много, почти каждый, а вот убитых, кроме Ирека, среди них не было.

* * *

Казаки Никольска – как мужчины, так женщины и дети – ещё долго не уходили со двора атамана Вакиля Уразова. Они бурно обсуждали приезд в посёлок кайсаков и удивлялись их наглости и вере в безнаказанность, подтолкнувшим их на эту авантюрную поездку.

– Вот распоясались вороги! – кричали одни. – Обнаглели до одурения! Видишь ли, прикатили нам свою волю навязывать!

– Зря ты не дозволил, атаман, кровяку из них выпустить вместе с кишками! – кричали другие. – И вины бы в том нашей не было. Это не мы к ним, а они к нам целым табуном понаехали!

– Ничего не зря, так надо было, – возражал атаман. – Я мыслю, Ирек к нам приехал не воевать, а показать, что не боится нас. И разговаривал нагло и требования выставлял, заранее зная, что мы их ни в жисть не выполним!

– Тогда для чего ему всё это надо было? – возмущались третьи. – Ведь это не мы, а кубанцы вчетвером им задницы надрали!

– В том-то и дело, что Ирек не знал, кто в его отсутствие в ауле похозяйничал, – ухмыльнулся атаман. – И, что хуже всего, налёт на аул больно ударил по его самолюбию. Вот и решил он красануться перед нами, чтобы опосля слухи пошли, какой он удалой и всесильный. Дескать, никого и ничего не боится. Даже с малым числом кайсаков к нам приехал, уповая, что мы никого не тронем, но просчитался. Всё вышло для кайсаков не так, как он замыслил. Они все своё получили сполна и возвращаются в аул не героями, как намеревались, а собаками побитыми. А сам Ирек получил в сердце пулю и отправился на суд Всевышнего. Хотел бий героем выглядеть, а выглядит теперь мертвяком. И не добился он, чего замышлял, и о нём не как о герое теперячи молва пойдёт, а как о сумасшедшем.

Говорили, кричали, спорили казаки ещё долго. Но, в конце концов, пришли к единому мнению, что сделали всё правильно. А когда уже решили расходиться, ко двору подъехал Дамир и, соскочив из седла, поспешил к атаману. Казаки замолчали и расступились, пропуская его.

– Ну, чего поведаешь? – пристально посмотрел на него Вакиль. – Я склонен полагать, что ты спешишь всем нам сообщить какую-то весть необычную.

– Кайсаки, выехав за посёлок, разделились, – сообщил Дамир. – Четверо саней в сторону реки поехали к ледовой переправе, а двое по дороге в сторону Орска стремглав помчались. В одних санях Ирека везут. Куда, не понятно, не в Орск же?

Атаман, выслушав его, крепко задумался. А казаки перестали кричать и спорить, дав ему возможность подумать в полной тишине.

– Нет, не знаю, что сказать, – вздохнул Вакиль. – Ирек мёртв, и все мы это видели. Не в больницу же его повезли орскую воскрешать из мёртвых?

– Не слыхать было, чтобы там такие чудесники водились, – послышался чей-то выкрик.

– Вот и я не слыхал, – пожал плечами атаман. – Ну, ничего, маленько потерпим, а опосля узнаем. А сейчас… у меня гостей полна изба, а один из них – геройский казак преклонного возраста, Пантелей Чернобровин, который Ирека застрелил, – сейчас захворал маленько, и я должен подле него быть.

Казаки всё поняли. Они не осуждали старика за меткий выстрел в Ирека, сразивший наповал кичливого кайсака.

– Ступай, атаман, к нему и передай поклон от нас, – оживились казаки, начиная расходиться. – Много Ирек причинил ему горя и несчастий, а он взял и одним махом посчитался с ним.

Закрыв за последними, вышедшими со двора никольцами калитку, атаман поспешил к крыльцу, взбежал на него, открыл дверь и вошёл в сени.

* * *

Пока атаман, оставаясь во дворе, беседовал с казаками, Борис Рекунов помог Пантелею Исаевичу взойти на крыльцо, а затем в избу и уложил его в постель, которую уступил отцу Матвей, обеспокоенный его состоянием.

Борис сбегал за бабаем Насыром и привёл его к занемогшему старику. Бабай недолго осматривал Пантелея Исаевича, а закончив осмотр, поставил неутешительный диагноз.

– У твоего отца сердечко шалит, – сказал он, посмотрев на полное тревоги лицо Матвея. – Не знаю, как он отнесётся к моему совету, но ему сейчас покой нужен. Выходить из избы и куда-то ехать я очень ему не советую.

– Что, у людей на шее мне сидеть предлагаешь? – открыв глаза, проворчал Пантелей Исаевич. – У меня дома супруга хворая, дочка старшая при ней, которой уезжать из Жёлтого край как надо. А там хозяйство, за которым присмотр и рука крепкая нужны…

– Не серчай, угомонись, – покачал головой бабай. – Присмотр сейчас тебе самому надобен. Порастратил ты своё здоровье, казак, ох как порастратил. Теперь тебе жить надо в тишине и покое, тогда проживёшь дольше.

– Твои бы слова, да Хосподу в ухи, – вздохнул Пантелей Исаевич и попытался встать с кровати, но тут же рука бабая легла ему на грудь.

– Не спеши вставать, полежи ещё покуда, – сказал Насыр и покосился на сидевшего молча у стола Матвея. – Ещё на денёк вам следует здесь задержаться. Не доедет до посёлка своего отец твой. С сердцем шутковать никак нельзя. Прихватит в пути, и обратиться за помощью не к кому будет. А тогда не выдержит сердце и разорвётся оно.

Открылась дверь, и в избу кто-то вошёл. Послышалась какая-то возня, и вдруг…

– Как вы тут без меня обходитесь? – послышался голос атамана, и мгновение спустя он сам вошёл в горницу.

– Да обходимся, не скучаем особливо, – ответил Матвей. – Бабай вот отца лечит, а я за ним наблюдаю.

Атаман посмотрел на сидящего у кровати Насыра.

– Чем порадуешь или огорчишь, бабай? – спросил он.

– Радоваться особливо нечему и грустить покуда причин не нахожу, – ответил старик, вставая. – У гостя твоего, в кровати лежит который, болезнь с его возрастом и переживаниями связанная. Могу только облегчить хворь травяными настойками, а вылечить не могу. Да и никто не может. Старость всегда хворями богата неизлечимыми. С ними век свой доживать приходится, и никуда от них не деться, молодость не вернуть.

– Ты куда, Насыр? – остановил собравшегося уходить бабая атаман. – Сейчас Агдалия подойдёт, стол накроет и…

– Нет, в этом я вам не помощник, – отказался старик. – Вы большое дело сделали, кайсаков поколотили и восвояси выставили. Вот отмечайте за столом радость нашу общую. А меня девушка ждёт… Я весь озабочен её излечением.

Он оделся и вышел из избы, а казаки в ожидании прихода жены атамана принялись горячо обсуждать минувшее только что событие.

* * *

Спустя сутки, наступившим утром, отец и сын Чернобровины проснулись очень рано и тихо, стараясь не шуметь, стали собираться в дорогу.

Открылась дверь, и вошла Агдалия, супруга атамана. На время проживания гостей в их избе она вместе с детьми перебралась к родителям. Однако каждый день, с утра, она возвращалась домой для уборки, ухода за временными постояльцами и готовки для них пищи.

Поздоровавшись с Чернобровиными, женщина занялась обычными домашними хлопотами.

Дверь открылась снова, и из сеней в избу вошёл кто-то ещё. Это был атаман Вакиль Уразов. Раздевшись, он прошёл в горницу и пожелал Чернобровиным доброго утра.

– Ну вот, а мне казалось, что мы с Матюхой первыми проснулись и возимся тише мыши, чтобы никого не разбудить, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич, который выглядел хорошо выспавшимся, свежим и здоровым. – А оказывается…

– Мы уже с Борисом кобылу вашу запрягли, в ваши сани, – не дав ему закончить, заговорил атаман. – Я ещё одни сани за вами отправлю с тремя нашими казаками. А то мало ли чего в степи зимней случиться может. На улице нынче мороз вон какой нешуточный. Крепко вам помёрзнуть придётся, покуда до Жёлтого докатите.

Чернобровины ничего не успели ему ответить, как в избу вошли Борис Рекунов и Иван Лоскутов. Лица обоих были покрыты изморозью, как инеем, и выглядели они комично.

– Ого-го, – скидывая шубу и проходя в избу, посетовал юноша. – Слыхать приходилось, что бывают эдакие свирепые морозы, но чувствовать на своей шкуре не приходилось. Уж лучше на жаре изнывать, чем вот так, как цуцик, мёрзнуть.

– Что ж, оставайся и тёплых деньков дожидайся, – улыбнулся ему атаман. – Весна, она ведь не за горами, а сразу придёт, когда зима минует.

Пантелей Исаевич посмотрел на Лоскутова.

– Так ты что, твёрдо решил с нами ехать, Ваня? – спросил он.

Лоскутов пожал неопределённо плечами.

– А что, поеду, ежели берёте, – ответил он. – Мне вообще-то в Оренбург вернуться надо, купца, хозяина моего бывшего навестить и компенсацию с него за год неволи и за свои увечья истребовать.

– Так не лучше ли тебе ещё пару неделек у меня погостить? – посмотрел на него атаман. – А после из посёлка нашего обоз в город поедет. Там я местечко тебе подыщу.

– К нам захочешь, так я к тому времени за Тамарой приеду и тебя заберу, – предложил Матвей.

– Что ж, уломали, ещё на чуток остаюсь, ежели хозяин не против, – посмотрел он на атамана. – А там и определюсь, как дальше жить и куда ехать, в Жёлтый или Оренбург.

Агдалия накрыла на стол, все позавтракали, попили чаю и…

– Ну всё, – сказал Пантелей Исаевич, вставая. – Пора и честь знать. Спасибочки превеликое за всё, хозяин с хозяюшкой. За приют спасибо, за внимание, за хорошее к нам отношение. На Тамару бы взглянуть напоследок, но бабай не дозволяет. Ну ничего, всё одно в Жёлтый с лёгким сердцем помчимся. Все несчастья позади, будем считать… Ирека окаянного больше нет, и жизнь, надо полагать, войдёт в прежнее, привычное русло.

– Хорошо бы так, – вздохнул атаман. – Ирека нет, других кайсаков за рекой достаточно. А они злые, лукавые и мстительные шайтаны. Ирека нет, но, вполне возможно, найдётся такой же, как он, супостат. Ну, ничего, на то и щука в реке, чтобы караси не дремали, а наша жизнь всегда такой была. Мы живём так, как отцы наши и деды жили. На то мы казаки, а не крестьяне. Мы всегда готовы как к войне, так и к мирной жизни, и… я мыслю, что эдак всегда будет, а потому говорил, говорю и говорить буду: «Слава всем нам оренбургским казакам и всему российскому казачеству!»