Солнце, едва выглянув из-за верхушек деревьев, уже начало клониться к закату. Стояли самые короткие дни и самые длинные ночи. За едущим на запад всадником стелился туман, надолго зависающий над дорогой, а там, где недавно кормился табун лошадей, туман и вовсе не желал улетучиваться, превратившись в небольшое облако, зависшее в нескольких метрах над землей.

Всадник время от времени подстегивал коня, размахивая одним концом недоуздка, но не нанося ударов по лошадиному крупу. Привычному коню и этого было достаточно. Кося глазами на крутящийся над головой недоуздок, конь ускорял шаг, но, пройдя совсем небольшое расстояние, переходил на привычный ритм движения. Скрип снега под неподкованными копытами и фырканье лошади были слышны издалека. Звенящий, почти хрустальный от мороза, воздух, не задерживая в своих невидимых закоулках, звуки разносил далеко.

Мужчина средних лет был одет в синюю куртку с надписью на спине «Бамстроймеханизация», к подолу которого были пришиты обрезки солдатской шинели, закрывающие ноги всадника до голени. Обут он был в стоптанные старые оленьи унты, к голенищам которых также были пришиты обрезки шинели высотой выше колен с подвязками вокруг бедер. На голове громоздилась видавшая виды старая шапка из шкуры рыси, наушники которой были опущены и подвязаны под подбородком. На руки были надеты большие бараньи рукавицы – единственные более или менее новые предметы гардероба. К седлу сзади приторочен большой матерчатый мешок. И всадник, и конь были сплошь покрыты куржаком. Было понятно, что едет он издалека и явно торопится.

Выехавший утром рано, задолго до рассвета, Киргиэлэй уже отмахал на лошади большую часть пути. Несколько дней, проведенных в деревне, были наполнены только хлопотами по хозяйству. Построенный при помощи друзей и родственников в прошлом году дом ещё до конца не осел, а летом он не успел повторно проконопатить, поэтому в сильные морозы со всех углов дома дуло, и намерзал иней. Пришлось снаружи углы залепить мокрым снегом и накидать снега вместо завалинки. Вроде стало теплее. Пробыл он дома целую неделю, и получается, что целую неделю капканы не проверял. Напарник Семен тоже должен был отлучиться домой после его возвращения. Заждался небось. Дома он не был с тех пор, как осенью заехали на угодья. Наверное, прихватит Новый год в деревне, ему придется ведь ещё всю пушнину сдавать, в том числе и его добычу. Приемщик пушнины всегда приезжал перед самым Новым годом, когда из леса возвращались многие охотники. Киргиэлэй праздники не любил, оттого на праздники в деревню не стремился. Мог иногда выпить, но лишнего себе не позволял, а Семен баловался. Вот и сейчас он вез по его заказу водку. Укутал и уложил бутылки в самую середину мешка. Не должны были замерзнуть. А то привезет кусок льда в лопнувшей бутылке, нехорошо ведь будет.

Конь за эти дни отъелся немного и отдохнул. На охоте даже выносливая лошадь сдает. К весне шкура да кости остаются, несмотря на бережливое отношение. Осенью у Киргиэлэйэ выбора не было. Досталось ему то, что дали. Совхозных лошадей вроде много, но наезженных совсем мало. Многие из года в год берут одних и тех же лошадей, а он начал охотиться только в позапрошлом году. Второй сезон получается. Раньше лошадь эта была под Миитээски, и он на нем несколько лет охотился, осенью даже приходил к Киргиэлэю, чтобы коня повидать и рассказать про всякие взбрыки этого коня. При этом, конечно же, не побрезговал выставленным Киргиэлэйем угощением. Из его рассказов следовало, что лошадь крепкая, выносливая, но иногда пряталась от хозяина или же уходила далеко, одним словом, ленивая. Что и подтвердилось впоследствии. Пока друг к другу привыкали, Киргиэлэй перепробовал много ухищрений. Вначале по утрам коня подманивал, держа мешок с овсом в одной руке, а в другой уздечку и пряча её за спиной. В скором времени лошадь его раскусила и перестала подходить. Тогда он уздечку стал прятать за спиной, засовывая за пояс. При этом, подманивая коня, он показывал мешок и пустую руку. Затем стал прятать уздечку в мешок и крутиться вокруг себя, чтобы показать, что нет при нем уздечки. Потом за пазуху. Все его ухищрения конь разгадывал. Тогда Киргиэлэй уже вынужден стал стреноживать коня. Только так он мог по утрам без особых проблем ловить и седлать его. Семен только посмеивался его ухищрениям.

Остаток пути был по санному пути. Наезженная автомобильная дорога, по которой добирались до ближайшей, но неблизкой деревни, свернула в сторону реки, а санный путь, которым пользовались только Киргиэлэй да Семен, направился в сторону гор. Началась граница угодий, тем не менее до избы было два-три часа ходу.

Угодья славились с давних времен. Много было всегда и соболя, и дичи, и зверя. В этом году заячьих троп было как никогда много. Они с Семеном добывали достаточно. Сразу ошкуривали и продавали. Совхоз не принимал заячьи шкурки, а люди шили себе и детям одежду, одеяла теплые получались. Но основным объектом охоты был всё-таки соболь. Добывали также белку, ондатру, лисицу, если попадалась, рыся добыть считалось большой удачей. Волк в угодьях не появлялся уже несколько лет. Это после применения ядов поголовье резко сократилось, и хищник перестал подходить к людям близко.

По пути к избе заряженных капканов у Киргиэлэйэ не было, поэтому он шел безостановочно. Стало темнеть, когда путник выехал на обширное поле, местами заросшее островками высоких кустарников. На этом поле летом тут совхоз заготавливал сено, а вывозили всегда ближе к весне. Места тут были пойменные, каждую весну стекавшая с гор речка заливала луга, поэтому на плохой травостой никто не жаловался.

Запах дыма Киргиэлэй ощутил сразу. Дым от печки стелился слоеным туманом по всему полю, застыв на уровне вершины деревьев и охватив всё открытое пространство. Домик виднелся на дальней опушке, откуда послышался лай собаки. Конь, почуяв скорый отдых, без понуканий ускорил шаг, высоко поднимая голову и оглядывая поле в поисках своего товарища – коня Семена, и негромким ржанием окликая его. За кустами послышалось ответное ржание и оттуда скорым шагом, в упор глядя на всадника и коня, вышел высокого роста рыжий конь.

Семен встретил, стоя на крыльце, и сразу принялся помогать слезть с коня и снять поклажу. Киргиэлэй, слезавший с лошади, за весь день пути всего один раз по малой нужде, тяжело, почти что со скрипами в суставах, сполз с коня, поддерживаемый Семеном, и, выпрямляя спину, улыбнулся другу:

– Соскучился, Семен?

– Давай, давай, не скалься. Проходи в дом, я разнуздаю коня и вещи занесу.

Жилище охотников было добротное. Наверное, даже самое лучшее в совхозе. Построенный из лафета, с крашеными полами, кирпичной печью и даже со ставнями дом ни у кого бы язык не повернулся назвать охотничьей избой. Летом тут короткое время жили сенокосчики, а остальное время охотники и изредка проезжающие.

– Курить привез? – был самый первый вопрос Семена по возвращению в дом. – Я тут совсем опух без курева. Все окурки скурил, вон даже в сарае всё вытряс. В мешке папиросы?

– В мешке. Там вся твоя посылка. И водка, и продукты. Сам увидишь, – раздеваясь и развешивая для просушки одежду ответил Киргиэлэй. – Ты-то как тут? Что интересного?

– Погоди. Сейчас закурю и всё расскажу.

Раскрыв пачку папирос «Беломорканал», Семен уместился возле дверцы печки и с аппетитом несколько раз глубоко затянулся, выдыхая дым в печное поддувало, и только после этого обернулся к другу.

– Ну вот, теперь жить можно, а то уши уже пухнут. Не поверишь, реально это ощутил. В деревне какие новости?

– Там все по-старому. Все живы, здоровы, фильмы индийские, говорят, привезли. Так что посмотришь их. Все в хлопотах и заботах перед праздниками. Толком никого и не видел. Провозился с утеплением дома.

– Я тебе говорил, стены бы осели, и только потом бы переехал. Жить ведь есть где. Родители в огромном доме сами живут. Жил ведь с ними – и дальше бы жил.

– Перестань. Уже всё. Уже переехал ведь. Чего теперь. И говорили мы с тобой уже на эту тему. Оставь. А у тебя тут что да как?

– На Коротком ручье сохатый уже не один. По следам видно, что второй появился. Перед Новым годом добыть бы. Я на санях ведь поеду. Всё могу отвезти. Да, ещё забыл сказать. Два дня назад с ночевкой поднимался до гор. Переночевал в старой избе, до новой не дошел. Там волк появился. Одиночка. Собольих следов совсем нет там. Все следы внизу, в долине. Лиса попалась в твой капкан, я снял. Видать, вовремя успел. Уже вороны кружили. Не успели тронуть. И всё вроде. Больше новостей нет.

– Хорошие новости. В прошлом году из нашего отделения лису только Тэрэнтэй добыл. Здорово. Повезло мне. Хороших денег стоит. Поедим давай, – прижимаясь спиной к горячему телу кирпичной печи, сказал Киргиэлэй, – целый день ничего не ел. Замерз, оказывается. Только почувствовал.

– Я как будто знал, что приедешь. Суп приготовил. Садись к столу.

Разливая суп по эмалированным мискам, Семен не переставал говорить. Он вообще был охочий до разговоров. Если темы разговоров все были исчерпаны, он мог начать обсуждать какой-нибудь фильм или книгу. В общем, лишь бы поговорить. И на этот раз он привычку не оставил, тем более целую неделю не с кем было говорить.

– Какие фильмы, говоришь? Индийские? Хорошо. Весь поселок в клубе будет. Опять Ананьевич будет переводчиком. Ты видел, как он переводит? А, конечно, видел. Посадит вокруг себя старушек в центре зала, сложит руки на животе и громко на весь зал начинает переводить. Голос же у него громкий. А ещё говорят, что он иногда сочиняет сам. Я-то это не знаю, сам не слышал, да и не узнаю я его сочинительство. Русский язык для меня – темный лес с небольшими просветами. А знающие люди так говорят. Может, когда сам не понимает или когда не расслышит. Но авторитет свой он не роняет. Марку держит. Никогда его смущения не видел.

– Не слышал про это, Семен. А как он переводил, много раз слышал. Хороший мужик, Ананьевич. Когда мы маленькие были, как только ни пытались проникнуть в кино, на детские сеансы. Билет всего пять копеек стоил, а мы всё равно пытались найти лазейку. Поймает Ананьевич, нотацию свою прочтет и отпустит. Это как игра с ним была. Без опаски быть наказанным.

– Это моя благоверная отправила? – вертя в руках две бутылки водки «Столичная», удивился Семен. – Чего это расщедрилась? Всегда одну отправляла.

– Вторая моя. Новый год, как-никак.

– Вот молодец. Не ошибся я в тебе, когда в напарники себе брал. Спасибо. А сам-то пить будешь?

– Налей стопарик. Больше не хочу. С устатку можно пропустить.

– Это мы завсегда. Это мы умеем.

Отстегнув алюминиевую пробку, Семен разлил водку по граненым стаканам.

После ужина Киргиэлэй сразу улегся спать. Семен остался сидеть за столом, включив радиостанцию «Маяк». Слушал песни, новости, иногда, не соглашаясь, начинал спорить с радио, порой просто бормотал о чем-то своем. Ранее на эти бормотания Киргиэлэй не обращал внимания. Потом в одну из бессонных ночей, после того как Семен после горячительного вновь завёл свое бормотание, он прислушался. Оказывается, Семен, бормоча себе под нос, а иногда и жестикулируя, обсуждает сам с собой то, что произошло днем или разговор с кем-то. А наутро, когда Киргиэлэй спросил его, тот ответил, что ничего такого он не помнит.

Время наступило за полночь. Киргиэлэй крепко спал, без одеяла, в исподней одежде. Семен уснул, сидя за столом. Он вскоре дернулся и проснулся. Пьяными глазами уставился на стол, затем распечатал вторую бутылку. Налил себе полстакана и выпил. Немного посидев, поднялся и, постоянно что-то бормоча себе под нос, прибрал стол, затем подкинул дров в печку. Шатаясь проследовал к себе на кровать и, сидя там, закурил папиросу. На зажженную спичку дунул и откинул в сторону печной дверцы, где был постелен оцинкованный лист, но она упала на поленницу дров, не потушенная. Семен же после первой затяжки откинулся на кровати и сразу захрапел. Папироса выпала из рук и упала на носки рядом с кроватью.

Киргиэлэйю снилось лето. Снилось, что он косит сено в жаркий день. Солнце припекало, а он был без рубашки. Остановился вытереть пот со лба, и в это время к нему подошла жена и, протянув крынку с водой, дотронулась до его руки. Руку обожгло, как огнем, он отдернул её и, не понимая, смотрел на свою жену, которая вновь тянула к нему свою руку. Отчаянно размахивая руками, чтобы жена вновь не дотронулась до него, Киргиэлэй проснулся.

Языки пламени и дым в отсветах огня – это то, что в первую секунду увидел Киргиэлэй. Понимание происходящего пришло сразу. Первая мысль была о Семене. Вскочив с кровати, Киргиэлэй головой окунулся в густой дым, глотнув который, сразу задохнулся и закашлялся. Дым висел на высоте, а внизу, над полом, было бездымное пространство. Поняв это, он нырнул вниз, но там был огонь. Лавирую между очагами огня, Киргиэлэй подполз на четвереньках к кровати Семена, там его не было, тогда он добрался до стола, но и там Семена не было. В это время послышался звон лопнувшего стекла, и сразу потянуло сквозняком, и огонь загудел, рванувшись к источнику воздуха. Всё, что тлело и горело не спеша, вдруг в один момент было охвачено бешеной пляской пламени. Огонь был всюду – под ногами, сверху, с боков. Волосы на голове стали трещать от жары, кожу стало стягивать, а надетое белье раскалилось и стало жечь тело. Извиваясь от боли и от жары, Киргиэлэй рванул к двери. Перескакивая через пламя и не обращая внимания на ожоги – лишь бы остаться живым, он подскочил к двери, но она оказалась запертой. Дверной запор, сделанный из толстой проволоки, раскалился, ухватившись за который, Киргиэлэй сразу отдернул руку. Глянув вниз, увидел упавший веник, схватив который, поддел запор и вывалился в сени, откуда, перекатываясь по полу, через открытые сенные двери оказался во дворе. Жадно хватая ртом воздух, Киргиэлэй вдруг сообразил, что если двери были закрыты на задвижку, то куда делся Семен? А может, это он разбил окно и выскочил на улицу? Вскочив на ноги, Киргиэлэй побежал вокруг дома, криком окликая друга, но тот не отзывался. Пробежав вокруг дома, он остановился и только сейчас ощутил холод. Пальцы ног сводило холодом, а тело согревало пламя горящего дома. Огонь охватил весь дом и ревел, изрыгая языки пламени, рвущиеся вверх к небу. Стоять рядом с горящим домом было невозможно, но и отойти подальше было нельзя. Вся одежда осталась в доме, и Киргиэлэй был в исподнем белье на босу ногу.

Чтобы как-то согреться, Киргиэлэй взобрался с ногами на чурку, затем уселся и руками охватил босые ступни. При этом он пытался сообразить, куда делся Семен. Он же осмотрел весь дом, его там не было. На улице его тоже нету, а дверь была заперта. Тогда получается, что тот все-таки в доме остался, а он не смог его отыскать. Возможно, от жара и дыма спрятался под кроватью, другого места спрятаться в доме просто не было. Придя к такому выводу, Киргиэлэй, потихоньку взвывая, заплакал. Он плакал, жалея друга, погибшего в огне, но он не плакал о себе, оставшись на трескучем морозе без обуви и без одежды. Выжить в такой ситуации шансов у него не было.

Он долго сидел, греясь возле горящего дома, по мере затухания пожара пододвигая свою чурку поближе к огню. Никакие мысли в голову не приходили, одна только мысль тупо сверлила сознание и корежила душу – как так получилось, отчего пожар случился, ведь раньше всё нормально было. Они с Семеном всегда опасались огня и предпринимали всё, чтобы его избежать. И Семена нету. Что сказать, как сказать его жене?

Небо посерело, наступили предрассветные сумерки, и пожар стал превращаться в пепелище, а мороз крепко обнял в свои холодные объятия Киргиэлэйя. Трясясь от холода, Киргиэлэй увидел собаку.

– Догор, Догор, иди ко мне.

Обычно приветливый пес на этот раз оскалил зубы и отбежал в сторону. Проследив за ним, Киргиэлэй остановил взгляд на сарае. Он знал, что там нет никакой одежды. Кроме замороженных продуктов и заготовленных шкур, там ничего не было. Но ведь можно же использовать шкурки! Внезапно пришедшая идея показалась настолько простой и исполнимой, что Киргиэлэй резко вскочил на ноги. Там же должна быть ещё бечевка и должны быть заготовлены заячьи петли из проволоки. Появившаяся надежда мгновенно сняла унылость и притупленность сознания.

Обхватив себя руками и высоко поднимая ноги, Киргиэлэй подбежал к сараю. Шкурки все висели на перекладине. Первым делом он выхватил шкурку зайца и натянул на ступню, затем на вторую. Растянутые на правилке мехом вовнутрь шкурки легко надевались на ноги. Ощущение комфорта в замерзших ногах появилось сразу. Облегченно выдохнув, Киргиэлэй стал натягивать другие шкурки на руки, просовывая их насквозь и натягивая до плеча. Затем попытался привязать шкурки к ногам вокруг голени и бедер, но замерзшие пальцы не смогли завязать тонкую бечевку. Тогда схватив в охапку заячьи и собольи шкурки, прихватив бечевку и проволоку, Киргиэлэй направился к остатку огня. Там все-таки было теплее. По пути к пепелищу несколько раз поскользнулся, и на снегу ноги сквозь мех вновь стали мерзнуть. Тогда он надел вторую шкурку на ступню и, снизу приложив щепку, обмотал проволокой. Получилось нечто похожее на обувь. Затем стал разрывать шкурки и, прикладывая к телу, обвязываться бечевкой. Вначале обмотал ноги, затем голову. Уже отмороженные уши вскоре заныли. Размотав на снегу бечевку, разложил на них заячьи и собольи шкурки вперемежку, затем лег на них спиной и бечевку завязал на груди. После этого стал просовывать шкурки под веревку и несколько раз вновь обмотался проволокой и бечевкой. Когда замерзали пальцы, процесс утепления Киргиэлэй останавливал и, просовывая кисти рук за пазуху, грел их, вспоминая свои теплые рукавицы. В конце концов, весь перемотанный бечевкой, проволокой и обложенный шкурками, стал выглядеть пугающе. Догор, поглядывая на него, отбежал в сторону и недоуменно повизгивал. В последнюю очередь расколол топором чурку и изготовил более подходящие подошвы для «обуви», вновь обмотав их проволокой. Весь процесс одевания занял довольно продолжительное время.

Солнце уже выглянуло, и наступил следующий, не отличающийся от других, безмолвный морозный день. Надо было спасаться и двигаться к жилью. Ближайшая изба находилась в десяти километрах, и если он туда пойдет, то будет уходить вглубь необжитой тайги, и там нет никакой одежды и обуви, нет еды, да и дороги туда нет, только конская тропа. Оценив всю ситуацию, решил двигаться в сторону села. Путь неблизкий, но ведь ещё по пути наезженная автомобильная дорога есть. Если повезет, то, может, машина его подберет. Пройдя в сарай, Киргиэлэй нашел льняные мешки, в один из которых насовал ещё шкурок, замороженного мяса, масла, привезенных им самим Семену пирожков, туда же положил топор и остаток бечевки с проволокой. Ещё один мешок, повертев и покрутив в руках, он решил попробовать надеть на себя. Благо мешки были большие. Прорезав дырки для головы и рук топором, натянул его на себя поверх шкур и завязал проволоку на поясе. Получилось неплохо, даже не мешало движению. Еще один мешок приспособил на голове тоже поверх шкур вместо шапки, завязав как чалму и скрутив бечевкой. Два мешка натянул на ноги, обвязав их на ногах в нескольких местах и натянув как можно выше. После всех манипуляций Киргиэлэй почувствовал, что сразу стало теплее. Как он подумал, теперь можно и пожить. Затем, обвязав горловину мешка с уложенными вещами, завязал бечевкой оба нижних угла. Получился вещевой мешок с лямками. Закинув его за спину, руки засунул в собольи шкурки, натянув большой палец в дырку передней ноги. Получились рукавицы. Кусок мяса кинул Догору, а сам, ухватив собольими рукавицами замороженный пирожок, заковылял к дороге.

Первые шаги в импровизированной обуви с деревянными подошвами, стянутыми к стопам тонкой проволокой, дались нелегко. Приходилось шагать, только высоко поднимая ногу, так как при сгибании стопы проволока врезалась в ногу, причиняя боль и угрожая порвать шкурки, а согнуть пальцы вовсе не получалось. Через несколько шагов Киргиэлэй более или менее приноровился и медленно, с усилием каждый раз переставляя ноги, направился в сторону деревни. Хотя бы так, чем остаться на месте и дожидаться неминуемой смерти. Он даже не попытался поймать свою лошадь. Если она не дается, когда он узнаваем, то сейчас, когда даже Догор на него рычит и не подходит, то с какого перепугу она дастся? К тому же шагать по сугробам у него нет никакой возможности.

Отошел он от пожарища совсем даже немного, когда увидел лошадей. Они паслись за островком кустарников. Обе лошади вскинули голову, когда он показался из-за кустов. Рыжая лошадь тихо заржала и смотрела на него без отрыва, а его лошадь уткнула морду в снег и продолжила кормиться. Киргиэлэй остановился и сообразил, что цвет его «одежды» похож на цвет куртки Семена, а у лошадей зрение неидеальное, и ведь Семен каждое утро ходил за лошадью с мешком, из которой кормил свою лошадь овсом. Вдруг да получится. Быстрым движением сняв с плеча вещмешок, Киргиэлэй стал им трясти, лошадь среагировала, двинувшись к нему. Спасение шло к нему в руки. Он согнулся, чтобы не показывать лицо, и стал делать вид, что расстегивает мешок. Лошадь ускорила шаг в предвкушении угощения. Когда она подошла, Киргиэлэй раскрыл мешок, а когда она уткнула туда свою морду, ухватился за недоуздок, перевязанный вокруг шеи. Лошадь никак не среагировала, только, подняв голову, заржала вновь, требуя своё угощение. Радость и облегчение, некая уверенность, что жизнь продолжается, захлестнули Киргиэлэйя. Он, расслабленно усевшись на корточки, выдохнул воздух и накопившееся напряжение. Посидев некоторое время, развязал недоуздок и направился обратно к пепелищу, потянув за собой свою будущую спасительницу.

Привязав к коновязи лошадку, Киргиэлэй вытащил из сарая седло и уздечку. Попона сгорела в доме, куда Семен занес её для просушки. Вместо попоны приспособил ещё один, последний, мешок. Затем вынес в ведре овса и подложил под морду лошади. Пока она кушала, он оседлал, затем надел уздечку и подтащил чурку. Взобраться самостоятельно не рискнул. Если упадет, то лошадь может убежать.

После того как лошадь оторвалась от ведра, он развязал её и взобрался на чурку. Нога с деревянной подошвой в стремя не пролезла, а конь был высокий. Немного подпрыгнув на чурке, Киргиэлэй перекинул тело через седло, в это время лошадь начала движение, отчего он обратно соскользнул с седла, но не отпустил повод и недоуздок. Встав, вновь привязал лошадь, затем подтащил туда пустую бочку, взобрался на чурку, потом на бочку и наконец уселся в седло. Перегнувшись через шею лошади, развязал недоуздок и, плотно усевшись, поддал пятками.

Киргиэлэй добрался до автомобильной дороги, где его, лежащим на шее лошади без памяти, подобрали жители соседней деревни, ехавшие на автомашине. У него были обморожены руки, ноги и другие части тела. Врачи его выходили. Осмотр места пожара показал, что Семен забрался под кровать, где и погиб.