…«Это было в Ленинграде. На набережной лейтенанта Шмидта я встретил незнакомого мне капитана 3-го ранга. Он подошел ко мне, поздоровался и весь сияющий радостью сказал: “Вы слышали, Николай Герасимович вновь наш главнокомандующий!” Около часа тогда мы гуляли по набережной, делясь воспоминаниями о том, где и когда нам довелось слушать или видеть адмирала Кузнецова. Больше никогда я не видел этого офицера и даже не знаю его фамилии»[163].

Ситуация, относящаяся к 1951 г. и описанная капитаном 1-го ранга в отставке А. И. Круковским в письме, которое хранится в архиве ближайших родственников Н. Г. Кузнецова, повторялась, без преувеличения, с тысячами и тысячами моряков. И не только в момент, когда после нескольких лет опалы адмирал был возвращен к руководству ВМФ. И до войны, и после нее кто с наивной юношеской восторженностью, кто с осознанным почтением, но все, хоть когда-то носившие тельняшку, едва ли не боготворили человека, который руководил ими накануне и в годы военных испытаний, во главе с которым флот одержал яркие победы, а с наступлением мира сделал первые уверенные шаги к выходу на океанские просторы.

Прав автор письма, утверждая: «Так был настроен тогда весь флот». Истинно морская душа, высокая профессиональная компетентность, умение и готовность всецело отдаваться порученному делу, мощный интеллект, способность брать на себя ответственность за самостоятельно принятые решения, справедливость, человечность, выдержка и благородство, с которыми Кузнецов встречал «крутые повороты» судьбы, – эти качества не подделаешь, они угадывались в каждом поступке адмирала, за них его любили и глубоко уважали моряки всех поколений.

Обыватель, наверное, не увидит в судьбе Кузнецова оснований для недовольства. В 35 лет был назначен наркомом. Всю войну, пользуясь доверием И. В. Сталина, руководил флотом, получил высшее на тот момент у моряков воинское звание «адмирал флота», стал Героем Советского Союза. На больших должностях пребывал, пусть и с перерывами, и после войны. А если служба не всегда складывалась гладко, так, мол, у кого она обходится без шероховатостей?

Шероховатостей… «Крутые повороты», как Николай Герасимович сам определял суть резких перемен в своей судьбе, были следствием не каких-то его ошибок или пробелов в подготовке. Что Кузнецов – профессионал с большой буквы, Сталин-то как раз знал, иначе не держал бы его во главе ВМФ всю войну, а в начале 50-х, переступив через собственную предвзятость, следствием которой стала опала Кузнецова, не вернул бы адмирала в Москву на должность военно-морского министра. Гнев сильных мира сего Николай Герасимович вызывал другим – прямодушием, неумением и нежеланием подлаживаться к начальственному мнению, будь это даже мнение вождя. Его профессиональные и человеческие качества шли вразрез с требованиями «большой политики», как их понимали И. В. Сталин, Н. С. Хрущев и их окружение. Отсюда неоднократное увольнение от должности, понижение в звании и даже скамья подсудимых.

Но не милостью верхов, не высокими постами и чинами мерил этот человек свой жизненный путь. И уж тем более не обидами на незаслуженные наказания. На этот счет, будучи уже в отставке, он высказался в мемуарах просто и определенно: «Есть одна очень важная цель у всякого гражданина – Родина, ее развитие, ее успехи, ее судьба… Думаю, что смогу быть ей полезен»[164].

Кто-то из биографов адмирала, изумляясь масштабом его личности, назвал Николая Герасимовича человеком, который органически сочетал в себе стоицизм античных героев и универсальную одаренность титанов эпохи Возрождения. Как это метко и справедливо!

До Кузнецова флотом руководили люди, бесконечно далекие от моря, – профессиональный политработник П. А. Смирнов и высокопоставленный сотрудник НКВД М. П. Фриновский. Это не могло не сказываться на подготовке военных моряков к предстоящим тяжелым испытаниям. Между тем в Европе и на Дальнем Востоке давно полыхала война, и рассчитывать на то, что она обойдет стороной Советский Союз, не приходилось.

Назначенный в 1939 г. на пост наркома ВМФ Кузнецов был молод, по его собственному признанию, не прошел некоторых важных должностей (не командовал соединением кораблей, не служил в центральном аппарате), чтобы успеть подготовить себя к столь высокой и ответственной должности. Но в отличие от предшественников, он был подлинной «морской косточкой» – по менталитету поморца, по образованию, по долгой предшествующей службе от краснофлотца до командующего флотом. Не боялся учиться у подчиненных, умело подобрав опытных заместителей – адмиралов Л. М. Галлера, И. С. Исакова, Г. И. Левченко, квалифицированных начальников управлений наркомата и Главного морского штаба – В. А. Алафузова, С. Ф. Жаворонкова, Н. В. Исаченкова, Ю. А. Пантелеева, Ю. Ф. Ралля, В. Д. Сергеева и других ближайших сотрудников. В 1939–1940 гг. были также подобраны командующие флотами: Северным – А. Г. Головко, Балтийским – В. Ф. Трибуц, Черноморским – Ф. С. Октябрьский, Тихоокеанским – И. С. Юмашев. Что выбор оказался удачным, подтвердило военное лихолетье: все указанные адмиралы оставались на командирском мостике своих флотов вплоть до окончательной победы.

Молодому наркому удалось найти верную линию поведения с А. А. Ждановым, влиятельным членом Политбюро ЦК ВКП(б), курировавшим флот. Прислушался он и к мудрому совету адмирала Л. М. Галлера не терять времени даром и воспользоваться «медовым месяцем», когда предложения вновь назначенного руководителя наверху рассматривают быстро, без лишних проволочек. Через некоторое время, вспоминал Кузнецов, доступ к Сталину стал действительно затруднителен, но в первые месяцы вождь, активно интересовавшийся флотом, часто принимал наркома, что позволяло быстро решать неотложные вопросы.

А их было очень много. Шла реализация большой кораблестроительной программы, в соответствии с которой в строй вводились крупные надводные корабли – крейсеры и эскадренные миноносцы, а также сторожевые корабли, тральщики, торпедные катера. Стремительно росло количество подводных лодок, заметно расширился парк самолетов морской авиации, наращивалась мощь береговой обороны. Строились военно-морские базы, судоремонтные заводы, доки – все, что нужно было для большого флота.

К тому времени сторонники создания «москитного», то есть способного действовать лишь в прибрежных водах, флота уже не имели голоса. Наркому и его единомышленникам удалось доказать, что страна нуждается в большом флоте, сбалансированном по различным родам морских сил и классам кораблей и способном выполнять все виды боевых задач. Правда, позднее Николай Герасимович самокритично признавал, что после нападения Гитлера на Польшу следовало бы свернуть строительство крупных кораблей. Уверенности, что удастся избежать войны, у нашей страны не было, а дорогостоящая кораблестроительная программа отнимала массу ресурсов и при этом не гарантировала завершение постройки линкоров и тяжелых крейсеров в ближайшие два-три года. Тут сказалось не совсем понятное пристрастие И. В. Сталина к линкорам. Но нараставшая угроза войны и недостаточная готовность к ней главной оборонной силы – сухопутных войск все же заставили вождя осенью 1940 г. изменить направление финансовых потоков и, в частности, пойти на коренной пересмотр судостроительной программы, после чего строились лишь подводные лодки и малые надводные корабли.

Невзирая на все привходящие обстоятельства, молодой нарком усиленно готовил вверенные ему силы. Боевая учеба была значительно скорректирована с учетом уроков советско-финляндской войны. Исходя из боевого опыта действий моряков на Балтийском и Баренцевом морях в условиях суровой зимы, в ВМФ доработали тактику боевого применения оружия надводных кораблей, подводных лодок, совершенствовали системы боевого управления и связи, отрабатывали действия в условиях воздушной и минной опасности. При повседневной поддержке и контроле со стороны Кузнецова моряки и на севере, и на юге учились поражать противника на предельной дистанции и первым же залпом.

Новому руководству удалось решить вопрос с массовой подготовкой кадров младших командиров. Срок действительной службы был увеличен до пяти лет. По предложению Наркомата ВМФ в его распоряжение стали специально подбирать призывников из приморских районов и тех, кто еще до призыва на военную службу был связан с морем. Флоту было разрешено иметь неограниченный процент сверхсрочников на кораблях, установить им хорошее денежное содержание и материально стимулировать продление ими сроков службы.

К началу Великой Отечественной в составе Северного, Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов, а также Амурской, Каспийской и Пинской военных флотилий насчитывалось более 900 боевых кораблей, в том числе три линейных корабля, семь крейсеров, 54 лидера и эскадренных миноносца, 22 сторожевых корабля, пять канонерских лодок, 212 подводных лодок, 79 тральщиков, 272 торпедных катера, 3678 самолетов.

Управлять такой махиной было нелегко. Но Николай Герасимович оказался способным организовать работу всех структур наркомата, Главного морского штаба, командования флотами и флотилиями, подчинив ее решению одной задачи – подготовке к противоборству с опытным и сильным противником.

Количественное и качественное изменение состава ВМФ, опыт морских операций начавшейся мировой войны потребовали научной разработки теории боевого использования флота, а также проблем взаимодействия с сухопутными войсками. Спешно разрабатывался новый Боевой устав. В конце 1940 г. нарком утвердил «Наставление по ведению морских операций» (НМО-40) – важнейший документ, отразивший взгляды отечественного военно-морского искусства на ведение морских операций. По первоначальному замыслу, наставление должно было носить временный характер, но оказалось настолько глубоко проработанным, что действовало на протяжении всей войны. Надо ли много говорить, насколько важно было добиться единства в понимании командным составом задач оперативного использования сил флота, дать ему рекомендации по всем возможным видам боевой деятельности, при этом не сковывая инициативу и творческую мысль командиров в бою и операции.

Нарком Кузнецов особое внимание уделял отработке высокой организации жизни флота, рассматривая ее как ключ к победе. Под ней он подразумевал «узаконенные уставными положениями взаимоотношения между командованием различными родами войск, согласованное взаимодействие всех видов оружия, стратегическую, тактическую и оперативную готовность наших войск в любую минуту отразить нападение врага».

К своему сожалению, Николай Герасимович довольно быстро установил, что при всем внимании к флоту Сталин явно недооценивал необходимость тесной координации действий моряков с сухопутными войсками. При учреждении Наркомата ВМФ да и позднее ни в одном руководящем документе не был оговорен порядок его подчинения Наркомату обороны, видимо, считалось само собой разумеющимся, что НКО является для военно-морского ведомства старшим оперативным органом. Как справедливо писал Н. Г. Кузнецов, «мы не имели единого взгляда на доктрину ведения войны… Доктрина, как нечто плохо осязаемое для нас, скрывалась в голове Сталина, а он неохотно делился своими мыслями и намерениями… И не случайно, сейчас нельзя привести в пример ни одного документа за его подписью, в котором излагались бы взгляды на ведение войны, ее характер и взаимоотношения наркоматов».

Не были отработаны также вопросы взаимодействия флотов с округами (фронтами), взаимоотношения командиров военно-морских баз с командирами сухопутных частей.

Что говорить о координации на «нижнем» уровне, если члена правительства Кузнецова не посчитали необходимым поставить в известность о переходе войсками Красной армии границы Польши 17 сентября 1939 г. (поход в Западную Украину и Западную Белоруссию). На возмущенный вопрос адмирала, почему его не извещают о столь масштабных военных мероприятиях, учитывая хотя бы привлечение к этой операции Пинской флотилии, председатель Совнаркома В. М. Молотов не нашел ничего лучшего, как предложить собеседнику черпать информацию о происходящем из… сообщений ТАСС. Сталин же при встрече посоветовал не волноваться: мол, когда потребуется, наркома поставят в известность.

Аналогичные слова Кузнецов услышал и в конце 1940 г. Докладывая о базировании кораблей на Балтике, он попытался выяснить точку зрения руководства на возможность конфликта с гитлеровской Германией. Но натолкнулся на короткий ответ вождя: «Когда надо будет, получите все указания». Ждать «соответствующих указаний» сверху посоветовал наркому и начальник Генштаба маршал Б. М. Шапошников.

Как оказалось впоследствии, никаких внятных указаний так и не последовало вплоть до первого дня войны, да и позднее. Заранее опасаясь этого, Кузнецов еще в 1939 г., когда флот не получил совершенно никакой ориентировки в связи с нападением Гитлера на Польшу, решил: надо самому проявлять больше активности, иначе можно опоздать. И начал действовать.

Николаю Герасимовичу удалось сделать для флота то, что должно было сделать руководство Наркоматом обороны для всех Вооруженных сил, но не сделало, а именно – принять необходимые меры, чтобы не позволить фашистам застать себя врасплох.

Личный опыт, полученный Кузнецовым во время пребывания в Испании, глубокое изучение действий германских моряков при высадке десантов в Дании и Норвегии побудили обратить особое внимание на готовность к отражению внезапного нападения врага в первую очередь с воздуха. 23 июня 1939 г. нарком подписал директиву «Об установлении для флота трех степеней оперативных готовностей». Готовностью № 3 обозначалась обычная готовность кораблей и частей, находящихся в строю и занимающихся повседневной боевой подготовкой. В случае объявления готовности № 2 корабли принимали необходимые запасы топлива и боеприпасов, увольнения на берег сокращались до минимума, и личный состав оставался на кораблях. Самая высокая степень готовности – № 1. После ее объявления весь личный состав должен был при необходимости немедленно ввести в действие оружие и корабельные механизмы. Заранее были определены и доведены до командиров и штабов условные сигналы, по получении которых следовало немедленно переходить на ту или иную степень оперативной готовности.

На местах развернулась настоящая борьба за сокращение сроков приведения сил флота в готовность к немедленному отпору противнику: уточнялись оперативные планы флотов, совершенствовалась их организация, отрабатывались способы перехода сил на соответствующие степени боеготовности. Проверки и учения, проведенные Главным морским штабом по указанию наркома, своевременно вскрыли массу недостатков. Как вспоминал Н. Г. Кузнецов, потребовалось не меньше года напряженной работы в штабах, на кораблях и в частях, прежде чем флоты научились быстро, точно и скрытно переходить на повышенную готовность.

Специфика боевой учебы состоит в том, что, какими бы суровыми ни были проверки старших начальников, решающий экзамен проходит лишь один раз и его устраивает война. Флот, его организация выдержали этот экзамен. В отличие от наркома обороны нарком ВМФ в канун войны не ждал от Сталина дополнительных указаний. Исходя из данных разведки, 19 июня 1941 г. на оперативную готовность № 2 были переведены Балтийский и Северный флоты, базы затемнены. 18 июня из района учений в Севастополь вернулся Черноморский флот и получил приказ оставаться в готовности № 2. Бдительность повышалась. Достаточно было по телефону передать на флоты условный сигнал, чтобы все начали переходить на высшую степень боеготовности.

Когда наступило время «Ч», нарком ВМФ так и действовал. Около 23 часов 21 июня нарком обороны передал ему сталинское указание о приведении войск Красной армии в полную боевую готовность. В отличие от С. К. Тимошенко и начальника Генштаба Г. К. Жукова, которые готовили пространную телеграмму с указаниями командующим западными приграничными военными округами (потом она, передаваемая вниз, проходила довольно длительную процедуру зашифровки и расшифровки в штабах всех уровней), Николай Герасимович отдал ГМШ приказ телеграфом передать на флоты краткий условный сигнал. И тут же лично продублировал приказ телефонными звонками командующим Балтийским и Северным флотами В. Ф. Трибуцу и А. Г. Головко, а также начальнику штаба Черноморского флота И. Д. Елисееву. При этом дал указание не задумываясь открывать огонь по нарушителям советского воздушного пространства.

«В 02 часа 40 минут, – вспоминал Н. Г. Кузнецов, – все корабли и части флота уже были фактически в полной боевой готовности. Никто не оказался застигнутым врасплох»[165]. Это было особенно важно еще и потому, что выведенный из строя в первый момент боевых действий флот уже не мог быть восстановлен в военное время за недостатком у страны сил и средств.

Так блестяще сказалась заранее продуманная и отработанная до автоматизма организация дела. В результате в первый день войны флот не потерял ни одного боевого корабля, ни одного самолета, хотя первыми акциями фашистского командования стали авианалеты на Севастополь, Полярный, Либаву, Измаил и другие военно-морские базы.

В сухопутных войсках было иначе. К глубокому сожалению, на большинство частей западных приграничных округов вражеские бомбы в эти часы падали беспрепятственно: далеко не везде была получена телеграмма из Москвы, а где ее и получили, то не успели расшифровать.

В оценке действий командования ВМФ адмирал Кузнецов сохранил, как обычно, полную объективность. Он признавал, что начало войны вскрыло и немалые упущения. Так, на Балтике немцы успели выставить минные заграждения в устье Финского залива, в проливах Соэлавяйн, Мухувяйн и Ирбенский, а также минные банки на подходах к Либаве и Виндаве, затруднив боевую работу кораблей и транспортов Балтийского флота. На этих минах в последующие дни подорвался крейсер «Максим Горький», погибли эсминец «Гневный» и одна подводная лодка. Вражеские субмарины также сумели заранее занять позиции на вероятных путях продвижения наших кораблей.

Эти факты лишний раз подтверждали, с каким изощренным противником пришлось столкнуться советским морякам и какое значение имела та огромная работа, которая была проведена руководством флота в последние предвоенные годы.

Серьезные просчеты в организации стратегического управления Вооруженными силами, на которые Кузнецов обратил внимание еще до 22 июня 1941 г., в полной мере сказались с началом фашистской агрессии. Никаких указаний, что предпринять в условиях начавшейся войны, Наркомат ВМФ не получил ни от высшего политического руководства, ни от Генерального штаба. Под личную ответственность нарком официально известил командующих флотами о начале войны и приказал всеми средствами отражать удары противника. Еще один приказ касался немедленной постановки минных заграждений по плану прикрытия.

Николай Герасимович в своих мемуарах не скрывал: первые часы войны, несмотря на подготовку к ней, вызвали известное замешательство. Но именно потому, что в предшествующий период на флоте было многое сделано для организации четкой системы управления, перестроиться на новый военный лад удалось быстро. Однако планировать какие-то операции моряки самостоятельно не могли без учета обстановки на сухопутных направлениях. Именно тогда, вспоминал Кузнецов, он и его подчиненные впервые на деле почувствовали подчиненную роль ВМФ общим стратегическим планам Вооруженных сил, ощутили необходимость тесной координации действий с сухопутным командованием. Но даже в теории, не говоря уже о практике, эти вопросы были разработаны слабо.

Если система управления сухопутными войсками практически сразу приобрела логичный характер (Ставка – Генштаб – командующие фронтами, отдельными армиями), то этого не скажешь об управлении военно-морскими силами. Вопреки логике, нарком Кузнецов не являлся главнокомандующим ВМФ. С началом боевых действий Балтийский и Черноморский флоты были оперативно подчинены военным советам тех фронтов, которые действовали на приморских направлениях. А после того, как 10 июля 1941 г. были образованы главные командования направлений, Северный и Балтийский флоты подчинили главнокомандующему северо-западным направлением маршалу К. Е. Ворошилову, а Черноморский – главкому юго-западным направлением маршалу С. М. Буденному. Общее руководство применением войск действующих фронтов и сил флотов осуществлялось Генеральным штабом.

Подчиненность действий военных моряков решению задач на сухопутных направлениях была правильной, ведь война сразу приобрела и вплоть до окончания носила континентальный характер. Поэтому главная задача, которую выполнял флот на всех морях, заключалась в том, чтобы всеми методами и средствами морской войны обеспечить стратегические фланги Красной армии, упирающиеся в море, от десантов или ударов флота противника, и, со своей стороны, – наносить удары во фланг и тыл группировок вражеских войск.

Но вот система управления флотами и флотилиями, как и организация их взаимодействия с сухопутными соединениями, долго хромала на обе ноги. По признанию Н. Г. Кузнецова, в первые месяцы войны он был недостаточно осведомлен о замыслах Ставки, туда его вызывали редко, «видимо там полагали, что все необходимые указания моряки могут получить от Генерального штаба». Практика, однако, показала, что Генштабу (особенно в первый период войны) было не до моряков. Как в апреле 1943 г. докладывал начальник Оперативного управления ГМШ контр-адмирал В. Л. Богденко, Генштаб ни разу не сориентировал Главный морской штаб по вопросам планирования боевых действий, из-за чего было крайне затруднительно ставить задачи флотам, рассчитывать нужное для той или иной операции количество кораблей и вооружения, вести строительство баз и аэродромов.

Отчаявшись самостоятельно разрешить явно ненормальную ситуацию, Н. Г. Кузнецов в декабре 1943 г. доложил И. В. Сталину о том, что командующие фронтами и армиями, ставя задачи оперативно подчиненным им флотам и флотилиям на совместные операции, не только не согласовывают свои действия с ГМШ, но даже не считают нужным ставить его в известность о планируемой операции. Чтобы исправить положение, он предлагал установить твердый порядок, в соответствии с которым все оперативные директивы флотам исходили бы только из Ставки, а значит, проходили бы через него, наркома, и ГМШ.

Реакция на доклад оказалась не слишком быстрой. Лишь 31 марта 1944 г. увидела свет директива Ставки ВГК, установившая оптимальную систему управления Военно-Морским Флотом и его взаимодействия с другими видами Вооруженных сил. Н. Г. Кузнецов, оставаясь наркомом, стал главнокомандующим ВМФ, получив флоты и флотилии в свое непосредственное подчинение (лишь Балтийский флот до декабря 1944 г. оставался в подчинении командования Ленинградским фронтом). Когда 2 февраля 1945 г. Н. Г. Кузнецов стал членом Ставки ВГК, проблема оперативно-стратегического управления флотом была решена окончательно. Разработка проектов директив Ставки, в которых флотам ставились задачи на предстоящие операции, происходила теперь в ГМШ, и только после этого они направлялись в Генштаб на согласование.

Но и до того Николай Герасимович не довольствовался ролью стороннего наблюдателя. Хорошо зная положение дел на флотах, он уверенно держал в руках нити управления. В критической ситуации немедленно вмешивался в ход событий. Так было, например, при эвакуации кораблей Балтийского флота из Таллина в Кронштадт, обороне Мурманска, Либавы, Ханко, Моонзундского архипелага, полуострова Рыбачий, Одессы, Керчи, Севастополя, Новороссийска, Туапсе, организации северных союзных конвоев, высадке морских десантов в районе Керчи и Феодосии, противодействии минной опасности на Волге. А с весны 1944 г., получив флоты и флотилии в свое непосредственное подчинение, нарком ВМФ развернулся, что называется, во всю ширь. На заключительном этапе войны Черноморский флот, Азовская, а затем созданная на ее базе Дунайская флотилия вместе с 4-м Украинским фронтом и Отдельной Приморской армией освобождали Крым, наносили удары по коммуникациям у берегов Румынии и Болгарии. Балтийский флот был полноправным участником Ленинградско-Новгородской стратегической наступательной операции, внеся неоценимый вклад в избавление Ленинграда от гитлеровского окружения, совместно с силами Ленинградского фронта провел десантную операцию по овладению островами Моонзундского архипелага, обеспечивал фланги сухопутных объединений в наступательной операции в Прибалтике, Восточной Пруссии и Восточной Померании. Северный флот активно взаимодействовал с войсками Карельского фронта в Петсамо-Киркинесской стратегической наступательной операции при освобождении Заполярья и Северной Норвегии, одновременно обеспечивал проводку союзных конвоев.

Наконец, уже в ходе войны с Японией Кузнецов, находясь непосредственно в Ставке войск Дальнего Востока, лично координировал действия Тихоокеанского флота и Амурской военной флотилии с войсками Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов. Здесь ему довелось тесно взаимодействовать с недавним начальником Генштаба главнокомандующим советскими войсками на Дальневосточном театре военных действий маршалом А. М. Василевским. Моряки отметились дерзкими десантными операциями по захвату портов Северной Кореи, Сахалина и Курильских островов. Именно за умелые и самоотверженные действия по руководству силами флота на Дальневосточном ТВД Николай Герасимович был удостоен звания Героя Советского Союза (14 сентября 1945 г.). Он был также награжден четырьмя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Ушакова I степени, орденами Красной Звезды и «Знак Почета».

Всего под его руководством за годы войны флот участвовал в 27 стратегических и фронтовых наступательных и оборонительных операциях, высадил 123 оперативных и тактических морских десанта общей численностью более 250 тыс. человек с боевой техникой. Почти 500 тыс. моряков, сойдя на берег и не расставаясь с тельняшками и бескозырками, в составе бригад морской пехоты и морских стрелковых бригад обороняли Мурманск, Ленинград, Севастополь, Одессу, Москву, Сталинград. Флотскими силами пущено на дно или уничтожено 614 боевых кораблей, 676 транспортов и более 5,5 тыс. самолетов противника.

Адмирал флота Кузнецов закончил войну в ореоле флотоводческой славы. Участие в конференциях союзников сделало его лично известным и за рубежом. Более того, среди флотоводцев стран Большой тройки он к 1945 г. оказался старшим по служебному положению, что позволяло ему, например, в Потсдаме председательствовать на совещаниях моряков и достичь выгодного для нашей страны раздела флотов, принадлежавших ранее странам фашистской коалиции.

За годы войны заметно вырос и его политический вес как наркома и члена Ставки ВГК, самостоятельность же мышления, способность брать на себя ответственность за принимаемые решения и в настойчивой форме отстаивать собственное мнение лишь укрепились. Но, как показала жизнь, лишь военные испытания заставляли Сталина, скрипя зубами, мириться со строптивостью Кузнецова, как и других высших военных. Едва война закончилась, почувствовавшим «излишнюю» свободу военачальникам сразу же напомнили, кто в доме хозяин.

В стане сухопутчиков главный удар был нанесен по маршалу Жукову. За моряков ответил Кузнецов. Какое-то время стареющий вождь терпел возражения наркома ВМФ против новой организации руководства Вооруженными силами, при которой значительно сокращались права наркома ВМФ как главнокомандующего по отношению к флотам; игнорировал замечания адмирала к плану послевоенной кораблестроительной программы. Кузнецов настаивал на проектировании и закладке авианосцев, Сталин же с 30-х годов отдавал предпочтение линкорам и тяжелым крейсерам с мощным артиллерийским вооружением, хотя Вторая мировая война «списала» их окончательно[166].

«Молния» сверкнула в 1946 г., когда Сталин неожиданно предложил разделить Балтийский флот на два самостоятельных – 4-й и 8-й. Проработав со своими заместителями вопрос, Кузнецов доложил, что делать это нецелесообразно: морской бассейн невелик, мест для базирования недостаточно.

Потерявший терпение хозяин кабинета вскипел. Николай Герасимович вспоминал: «Я не выдержал:

– Если не пригоден, то прошу меня снять…

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Сталин остановился, посмотрел в мою сторону и раздельно произнес:

– Когда надо будет, уберем»[167].

«Убрали» быстро: уже в марте 1947 г. Кузнецов оказался в Ленинграде на незначительной для него должности начальника управления военно-морских вузов. А менее чем через год во имя все той же цели – приструнить, припугнуть высшую военную элиту, «расслабившуюся» за годы войны, – было устроено показательное судилище.

В феврале 1948 г. власти инициировали т. н. суд чести – общественное разбирательство «преступления» четырех адмиралов – Н. Г. Кузнецова, а также бывших в годы войны начальниками ГМШ Л. М. Галлера, В. А. Алафузова и Г. А. Степанова, которое состояло якобы в антипатриотическом преклонении перед иностранным вооружением и прямом антигосударственном преступлении – передаче бывшим союзникам ряда образцов нашего вооружения и топографических карт[168].

В этом деле, по мнению Николая Герасимовича, гнев вождя основательно распалял опытный царедворец маршал Н. А. Булганин. Вовсю старался и обвинитель член военного совета ВМФ – начальник Политуправления ВМФ вице-адмирал Н. М. Кулаков, требовавший как можно строже наказать адмиралов, «потерявших бдительность и опозоривших советский флот». Не оправдались надежды на порядочность председателя суда маршала Л. А. Говорова, по словам Кузнецова, тот «свое суждение иметь» не решился и по указке Булганина сгущал краски.

А затем по воле Кремля дело было передано в Военную коллегию Верховного суда СССР. Суд советской «инквизиции» уступил свое место суду уголовному. Судьи во главе со зловещим В. В. Ульрихом не вняли очевидным фактам, подтверждавшим абсурдность обвинения. Бывший нарком ВМФ был приговорен к снижению в воинском звании до контр-адмирала, а его товарищи по несчастью получили различные сроки тюремного заключения.

…Н. Г. Кузнецов терпеливо служил командующим 5-м флотом на Тихом океане, когда летом 1951 г. получил приказ прибыть в Москву и по личному указанию Сталина был вновь поставлен у руля ВМФ. Но работать стало не легче, чем до «ссылки», если не труднее: престарелый вождь в силу нараставшей физической немощи обращал на дела флота все меньше внимания, нового военно-морского министра принимал крайне редко, игнорировал его доводы.

Что касается Николая Герасимовича, то незаслуженная опала не сделала его менее принципиальным. Он продолжал настаивать на сбалансированности состава ВМФ, возражал против увеличения числа тяжелых крейсеров, не оправдавших надежд, которые возлагались на них в ходе Второй мировой войны. И наоборот, ратовал за строительство авианосцев, специальных десантных кораблей, современных подводных лодок, крейсеров с ракетным оружием, настойчиво продвигая идею выхода советского флота на океанский простор, где он мог бы на равных противостоять флотам ведущих морских держав – США и Великобритании. Документы свидетельствуют, что главком смог одним из первых оценить перспективность нового поколения подводных лодок с ядерной силовой установкой.

Новые идеи, увы, с трудом пробивали себе дорогу. Приход к руководству Советским Союзом Н. С. Хрущева не изменил к лучшему взаимоотношений адмирала Кузнецова с властью. Малограмотный первый секретарь ЦК КПСС, самонадеянно бравшийся за все дела, был просто не в состоянии квалифицированно оценить, к примеру, новую десятилетнюю программу военного кораблестроения, предложенную главнокомандующим ВМФ. Под стать лидеру партии был и глава военного ведомства маршал Н. А. Булганин, давний недоброжелатель Н. Г. Кузнецова.

Представленная в начале 1954 г. в Совет министров СССР программа не получила поддержки: руководство страны посчитало, что в ней отдан приоритет строительству надводных кораблей, что недостаточно кораблей с новыми видами вооружения. Доработанные предложения флота неоднократно обсуждались на заседании коллегии Минобороны и совещаниях у министра обороны. Новый проект программы был в ноябре 1954 г. представлен в ЦК КПСС.

«На заседаниях специальной комиссии Президиума ЦК с докладом выступал и отстаивал представленные документы только Н. Г. Кузнецов, а руководители Минобороны и Генштаба практически не принимали в этом участия, – вспоминал адмирал Ф. И. Новоселов. – К сожалению, у флота не было сторонников и среди руководителей оборонных отраслей промышленности. Руководство страны во главе с Н. С. Хрущевым посчитало слишком дорогой реализацию представленных планов и потребовало их сокращения и сосредоточения основных усилий на строительстве подводных лодок, рассматривая их вместе с морской авиацией как главную силу, способную противостоять флоту вероятного противника в океане, а надводные корабли строить только для обороны страны с моря, при этом ПЛ, авиацию и НК оснащать ракетным оружием. Трудно представить, какое нервное напряжение испытал Н. Г. Кузнецов, отстаивая неоднократно в Генштабе и Минобороны, а затем и в высших партийных и государственных инстанциях свое видение будущего флота»[169].

Увлекшись возможностями, которые предоставляли межконтинентальные ракеты, Хрущев не только выступил против строительства новых надводных кораблей, особенно крупных, но и распорядился многие старые корабли пустить «на иголки», то есть в переплавку. Что касается ставшего в феврале 1955 г. министром обороны СССР маршала Г. К. Жукова, то он, увы, даже не скрывал отсутствие интереса к делам флота. Не был чужд и злопамятности. Так что и от него ждать помощи было напрасным делом.

Политические верхи раздражала настойчивость, последовательность Кузнецова, а непререкаемый авторитет Николая Герасимовича, похоже, просто пугал. Оправдывая свое интриганство при снятии Кузнецова с должности, Никита Сергеевич не нашел ничего лучшего, как обвинить его в… стремлении к власти. «Даже сейчас, после того как прошло немало лет, – писал он, уже будучи на пенсии, – полагаю, что наше решение тогда было неизбежным как по существу (во имя интересов страны), так и по форме (чтобы дать почувствовать некоторым строптивым военным недопустимость бонапартовских настроений)»[170].

А в качестве повода указать заслуженному адмиралу на дверь подло использовали гибель 29 октября 1955 г. линкора Черноморского флота «Новороссийск». К этому моменту на столе министра обороны маршала Г. К. Жукова давно уже лежал рапорт главкома ВМФ с просьбой освободить его от занимаемой должности по состоянию здоровья, сам Кузнецов после инфаркта находился в госпитале, а его обязанности уже несколько месяцев выполнял адмирал С. Г. Горшков, к слову, до прихода на должность первого заместителя главкома бывший командующим ЧФ. Но ход дали не рапорту Адмирала Флота Советского Союза, а вопиюще необъективному докладу министра обороны на имя Хрущева. Вопреки всякой логике, Кузнецов за гибель людей и корабля был наказан, а Горшков повышен в должности, он стал новым главкомом.

Система навалилась на опального адмирала всей тяжестью: Николай Герасимович был снят с должности, снижен в воинском звании до вице-адмирала и уволен в отставку. Хотя решение Президиума ЦК гласило: «…за неудовлетворительное руководство Военно-Морским Флотом», связь между гибелью «Новороссийска» и отставкой Кузнецова очевидна.

По мнению самого Николая Герасимовича, не отрицавшего возможность каких-то недочетов по службе с его стороны, законности в снижении его в звании в 1956 г. и увольнении в отставку было еще меньше, чем при Сталине.

Хрущев сам давно растил огурцы на подмосковной даче, а все еще упорствовал, надиктовывая мемуары: следовало, мол, дать некоторым строптивым военным почувствовать недопустимость бонапартистских настроений, обязательно следовало. Раздавленный в свое время собственным низвержением с олимпа власти, экс-первый секретарь ЦК просто не мог представить себе то состояние духа, которое позволяло Николаю Герасимовичу Кузнецову с достоинством утверждать: «От службы во флоте я отстранен, но отстранить меня от службы флоту – невозможно».