Пуще террориста злого

Государь боится слова

«Десакрализация».

Вспомним еще раз цитату из «Материалов о канонизации»:

«Последний Император России относился к Православной Церкви с сыновней заботой. За время его царствования число приходских церквей в России увеличилось более чем на 10 тысяч, открыто было более 250 новых монастырей. Император сам участвовал в закладке и освящении новых храмов, жертвовал на их созидание личные средства. Государь часто посещал святые места, глубоко и искренне почитал святых угодников. В последнее царствование канонизовано было больше святых, чем за два столетия правления его предшественников, от Петра I до Александра III».

Интересно бы понять, с чьей подачи разговор о положении Церкви в XX веке (и не только) сводится к вещам исчисляемым? Сколько храмов построено, сколько святых канонизировано, кто и куда ездил паломником… А вот решил ли этот «верный сын Церкви» самую главную из ее проблем – проблему полной зависимости от государства? Тем более что по положению в государстве он являлся не только «сыном Церкви», но и одновременно ее «отцом» и власть имел неограниченную.

В 1905 году, в связи с подготовкой закона о свободе вероисповедания, в церковных кругах заговорили о том, что надо бы дать свободу и православной церкви, а то у других конфессий получается даже некое преимущество. И в первую очередь речь зашла о восстановлении патриаршества. С инициативой еще в марте 1905 года выступил премьер Сергей Витте, подав на высочайшее имя записку «О современном положении Православной Церкви». К просьбам подключился и Синод. Против, как и следовало ожидать, выступил обер-прокурор Синода Константин Победоносцев. Он утверждал, что патриаршество противоречит соборному началу в Церкви, условием соблюдения которого является деятельность обер-прокурора. Кто бы сомневался? Именно царский фельдфебель во главе и является залогом «соборного начала»!

Что же монарх? Вроде был не против, признал, что Поместный собор необходимо созывать, даже позволил создать Предсоборное присутствие. Подготовка велась вплоть до марта 1907 года, когда, получив программу предстоящего собора, Николай… повелел отложить Собор ввиду «переживаемого ныне тревожного времени». Он опасался, что церковники станут в оппозицию к самодержавию.

После «Манифеста 17 октября» оскорбленный в лучших чувствах Победоносцев вышел в отставку. Началась «чехарда обер-прокуроров», предваряющая собой «министерскую чехарду» 1917 года. За четыре года на этом посту побывали специалист по сельскому хозяйству и земельным отношениям Алексей Оболенский, его тезка Ширинский-Шихматов (для разнообразия, работник Синода), товарищ министра народного просвещения Петр Извольский, знаменитый эпидемиолог Сергей Лукьянов, затем Владимир Саблер, многолетний товарищ обер-прокурора. При нем подготовка собора возобновилась, в феврале 1912 года было вновь созвано Предсоборное Совещание, но пока оно готовило уже один раз подготовленное мероприятие, началась война, и опять стало не до того. (Для справки: после падения монархии, в куда более сложной политической обстановке, вся работа по подготовке собора заняла четыре месяца.)

Если в 1905 году у кого из архиереев еще не было оппозиционного настроения, то сколько таких осталось к 1917 году? Один человек? Тем более что методы управления Церковью у Николая нисколько не отличались от методов управления государством.

Есть такой исторический анекдот про последнего царя. За бедной француженкой-гувернанткой волочился некий молодой человек, но неудачно: девица ни на что не соглашалась без законного брака. Воспользовавшись тем, что француженка не знала русского языка, ухажер повел ее в церковь и заказал молебен во здравие царя, сказав барышне, что это венчание. Та узнала правду лишь по окончании медового месяца и решила искать защиты у царя. Во время прогулки Николая II она бросилась ему в ноги и рассказала свою историю. Что сделал царь? Никогда не угадаете. Он распорядился… считать молебен венчанием. (Венчание – одно из церковных таинств, в ходе которого сообщается благодать Божия. Молебен – краткое богослужение. Что ж получается – царь повелел, и благодать снизошла?)

Не факт, что этот случай действительно имел место. Но мог иметь – именно таковы были те маленькие нарушения законов, который позволял себе последний император со словами: «Такова моя царская воля».

Здесь тот же стиль правления, что и везде: тянуть с решением серьезных вопросов – авось все само собой разрешится, зато по мелочам вмешиваться постоянно и бесцеремонно. Еще более в них вмешивалась императрица, которой управлял в духовных вопросах кто? Правильно, Распутин! А у Распутина были еще и многочисленные протеже, которые находили у императорской четы защиту и покровительство.

Скандалы в такой обстановке вырастали совершенно на пустом месте.

Был в Тобольске епископ Варнава – ставленник Распутина. В 1913 году он направил в Синод и императору ходатайство о канонизации жившего в XVII веке митрополита Тобольского Иоанна. Вопрос начал рассматриваться обычным порядком, Синод назначил комиссию, против канонизации никто особо не протестовал (все страсти вокруг Иоанна отгремели еще двести лет назад). Но епископу Варнаве не терпелось. В августе 1913 года, желая ускорить дело, он обратился к Николаю II с просьбой разрешить прославить Иоанна Тобольского в лике святых (то есть канонизировать) – Николай ведь был главой Церкви и мог воспользоваться своей властью в обход Синода. В ответ Варнава получил странную телеграмму: «Пропеть величание можно, прославить нельзя» (как это понимать – знал только император, ведь неканонизированным святым величание не поют). Епископ как было сказано, так и выполнил: величание пропел. Естественно, кто-то тут же написал донос, возник скандал. Варнаву вызвали в Петроград. Там он заявил Синоду, что делал все по указанию царя – что было чистой правдой. Синод принял решение признать прославление недействительным, Николай решение не утвердил, заявив, что Варнава действовал «по ревности, а не по злому умыслу» (про телеграмму ни слова), и поручил его пересмотреть. Как это понимать, не знал никто, но пока дело тянулось, в январе 1916 года Иоанна Тобольского канонизировали, и история естественным образом завершилась.

Дело, как видим, не стоило выеденного яйца. (Если бы епископу Варнаве не покровительствовал Распутин, оно бы и не начиналось.) Но стиль монарха виден великолепно. Сначала заявление в духе «считать молебен венчанием». Потом, уж коли возник скандал, можно было бы и сослаться на «царскую волю» – но вместо этого он административным порядком прикрыл всю историю. Мелочь, скажете? Из-за таких вот мелочей и выпускают в некоторых странах резиновые куклы для битья с лицами любимых начальников.

И если бы это было все! Дальнейшие (и куда большие) проблемы имели в своем основании специфический характер религиозности царской четы…

События, которые мы рассматриваем, происходили во время, прозванное «эпохой декаданса» (в буквальном переводе «упадка»). Упадок, разложение проявлялись во всем, и духовная сфера не стала исключением. Оккультные учения, мистицизм, спиритизм буквально захлестнули общество. Как в 90-е годы XX века, с той лишь разницей, что в 90-е годы православные во всем этом не участвовали, а в 10-е – еще как! Что они – хуже прочих?

Высшее общество снесло, с одной стороны, в мистицизм, а с другой – в самую простонародную веру, на грани то ли язычества, то ли суеверия. Одни и те же люди могли участвовать в спиритических сеансах и принимать у себя каких-нибудь «странников». Все это были явления одного порядка.

О религиозности Николая мы уже знаем: глубокая вера на грани фатализма, уверенность в том, что рукой царя управляет сам Бог. Супруга его с молодости была девушкой экзальтированной. Владимир Гурко писал о ней:

«В Александре Федоровне глубокая религиозность проявлялась с молодости, наружно выражаясь, между прочим, в том, что она долгие часы простаивала на коленях на молитве.

Побуждаемая той же религиозностью, она восприняла перед вступлением в брак православие всем своим существом. Последнее оказалось для нее задачей не трудной; в православии она нашла обильную пищу для своей природной склонности к таинственному и чудесному. Она… пропитала православием все свое существо, притом православием, приблизительно XVI в. (Уточнение: православие XVI века, каким его представляли в XX веке. – Е.П.) Обрела она глубокую веру не только во все догматы православия, но и во всю его обрядовую сторону. В частности, прониклась она глубокой верой в почитаемых православной Церковью святых. Она усердно ставит свечи перед их изображениями и, наконец, и это самое главное, – проникается верой в “божьих людей” – отшельников, схимников, юродивых и прорицателей… Войти в сношение с людьми этого типа Государыня стремится с первых лет своей жизни в России и находятся лица, которые поставляют ей таковых в таком количестве, что царский дворец приобретает в этом отношении характер старосветских домов замоскворецкого купечества. С заднего крыльца, разумеется, по чьей-либо рекомендации, проникают такие лица во внутренние покои дворца, где Императрица с ними иногда подолгу беседует, а гофмаршальская часть обязывается их радушно угощать.

Царица по этому поводу даже говорила, что ей известны высказываемые по ее адресу, упреки за то, что она охотно видится и беседует со странниками и различными “божьими людьми”.

“Но моему уму и сердцу, – прибавляла она, – подобные люди говорят гораздо больше, нежели приезжающие ко мне в дорогих шелковых рясах архипастыри Церкви. Так, когда я вижу входящего ко мне митрополита, шуршащего своей шелковой рясой, я себя спрашиваю: какая же разница между ним и великосветскими нарядными дамами”?

Одновременно она углубляется в чтение творений Отцов Церкви. Творения эти были ее настольными книгами до такой степени, что рядом с кушеткой, на которой она проводила большую часть времени, стояла этажерка, заключавшая множество книг религиозного содержания, причем книги эти в большинстве были не только русские, но и написанные на славянском языке, который Государыня научилась вполне свободно понимать.

Любимым ее занятием, наподобие русских цариц допетровского периода, стало вышивание воздухов и других принадлежностей церковного обихода…»

Что касается «Божьих людей» – то разного рода «чудодейцы» вообще к тому времени вошли в моду в высшем обществе. Спириты, лекари, экстрасенсы, предсказатели «окучивали» поклонников новомодных религиозных течений. Для тех, кто ударился в православие, в избытке ходили по градам и весям «старцы», юродивые и прочая тому подобная публика, где на одного подлинно «Божьего человека» приходился десяток жуликов. Если кто и мог отличить первых от вторых, то это как раз архипастыри в шелковых рясах – но к ним не было особого доверия (как это знакомо, правда? Только здесь «Божьи люди», а нынче у нас в моде «Бог в душе», но в остальном картина сходная).

Впрочем, не чужда императрица была и новых веяний. По крайней мере, «целитель» месье Филипп, который обещал помочь ей родить сына, к числу «блаженных» не относился.

Да и царь не чужд был общению с подобными людьми. Так, 14 января 1906 года он записал в дневнике: «В 4 часа к нам пришел человек Божий Димитрий из Козельска около Оптиной пустыни. Он принес образ, написанный согласно видению, которое он недавно имел. Разговаривал с ним около полтора часа».

Дальнейшее развитие религиозности привело Александру Федоровну к самым простонародным суевериям (продолжим чтение Гурко):

«Образчики ее мистицизма, переходящего в грубое суеверие, имеются в ее письмах к Государю. Столь неожиданная для доктора философии Кэмбриджского университета, коим она числилась, вера в чудодейственность гребешка, подаренного Государю Распутиным, свидетельствует о полном порабощении некоторых сторон ее духовного облика.

По поводу этого гребешка Александра Феодоровна 15-го сентября 1915 г. пишет Государю:

“Не забудь перед заседанием министров подержать в руках гребешок и несколько раз расчесать волосы его гребнем”. Еще более удивительна фраза, помещенная ею в письме от 9-го сентября: “Моя икона с колокольчиком, действительно, научила меня распознавать людей. Эта икона и наш Друг помогли мне лучше распознавать людей. Колокольчик зазвонил бы, если бы они подошли ко мне с дурными намерениями”».

В сочетании с творениями Отцов Церкви – это, конечно, сильно…

«Божьи люди», расчески с колокольчиками, стены, сплошь увешанные иконками, и полочки с милыми «святыньками»… Странное какое-то православие. Нет, для экзальтированной приходской дамы, пять лет назад выкрестившейся из поклонников медитации и по сему поводу преисполненной святости, – самое то. Но приходская дама если кем и руководит, так это собственным семейством (редко!), а чаще «сама едет, сама правит, сама саночки везет», то есть вред причиняет минимальный. А если она жена и соправительница, свято уверенная и внушающая мужу, что тот абсолютный «хозяин земли русской», которому все должны повиноваться слепо, как писала она в письме, «дрожать перед ним»?

Для «Отца Церкви» расчески и колокольчики – это несколько не то, чего от него ждут. Неудивительно, что между царской четой и «архипастырями в шелковых рясах» имело место… скажем так… некоторое непонимание.

Впрочем, профессор Московской духовной академии Алексей Осипов, один из самых выдающихся богословов нашего времени, сомневается и в самом православии Николая с супругой (нет-нет, крест они носили, к обедне ходили регулярно и пр. – но разве в этом суть?).

«Религиозность царской четы при всей ее внешне традиционной православности носила отчетливо выраженный характер интерконфессионального мистицизма. Этот вывод следует из многих фактов. Известна холодность царской семьи, главным образом, царицы, к русскому духовенству, что особенно ярко выявляется из писем Александры Федоровны (“в Синоде одни только животные”!). Даже с высшими иерархами отношения царя и царицы носили исключительно официальный характер.

В то же время современники сообщают о большой их близости и дружбе с широко известным в высшем свете французским спиритом, магом, главой международного ордена мартинистов Папюсом, вызывавшим дух Александра III; с другим французским мистиком, “ясновидцем” – Филиппом (которого Александра Федоровна в письме от 14 декабря 1916 г. вспоминает как “нашего друга месье Филиппа”, но которого ее же духовник называет “порождением бесовских сил”); наконец, в течение целых десяти лет с Распутиным – до самой его смерти…

Этот мистицизм наложил тяжелую печать на весь душевный настрой императора, сделав его, по выражению прот. Г. Шавельского, фаталистом (“Воспитание и жизнь сделали его фаталистом, а семейная обстановка – рабом своей жены”)[232]… Христианство и фатализм несовместимы.

Преданный царю человек Пьер Жильяр утверждал, что у царя была “своего рода мистическая покорность судьбе, которая его побуждала скорее подчиняться обстоятельствам, чем руководить ими”[233].

Наш выдающийся русский философ Евгений Трубецкой в таких кратких и глубоких словах выразил свое понимание и личной религиозности Царя, и основной причины его катастрофы:

“Он поставил свою власть выше Церкви, и в этом было и самопревозношение, и тяжкое оскорбление святыни. Он безгранично верил в субъективное откровение, сообщающееся ему – помазаннику Божию – или непосредственно, или через посланных ему Богом людей, слепо верил в себя как орудие Провидения. И оттого он оставался слеп и глух к тому, что все видели и слышали. … Повреждение первоисточника духовной жизни – вот основная причина этого падения”[234].

Но особенно поражает во всем этом тот факт, что увлечение открыто неправославными мистиками-оккультистами и более чем сомнительными чудотворцами происходит в то самое время, когда рядом живут и творят истинные чудеса всем известные праведный Иоанн Кронштадтский, оптинские старцы, которые, однако, царскую семью мало интересуют»[235].

Как видим, в православной среде очень далеко до единомыслия не только по вопросу канонизации, но и вообще религиозности последнего царя. Осипов – это ведь не «отец Н.» из дальнего монастыря, чтимый десятком поклонников за святого, это – звезда богословия первой величины. И ссылается он не на последних в Церкви людей…

При таких религиозных взглядах «хозяина земли русской» и «Отца Церкви» распутинщина из досадного недоразумения становится неизбежной.

К Распутину по нынешним временам отношение двойственное. Одни считают его ловким проходимцем, проникшим во дворец и использовавшим близость к царю для своих темных дел. Но он действительно умел лечить, причем не только тяжелобольного наследника. Другие полагают его святым, а многочисленные сообщения о его непотребном поведении – это, мол, клевета прессы, или там двойник Распутина по кабакам чудил, а сам Григорий Ефимович вел жизнь тихую и богобоязненную. Вполне, кстати, возможно и такое – что стоило противникам царя нанять двойника с задачей кутить по кабакам, а потом использовать эти скандалы для «черного пиара»?

Дело вообще не в Распутине, не в болезни наследника. Не было бы Распутина, нашелся бы кто-нибудь еще. Через царские покои прошла целая череда подобных персонажей, среди которых встречались личности в высшей степени колоритные.

Например, знаменитый иеромонах Илиодор. Крайне правый по взглядам, активный черносотенец, он поначалу пользовался покровительством Распутина, с его помощью завел связи в высоких кругах, потом был переведен в Царицын. Здесь руководил церковью епископ Саратовский Гермоген. По воспоминаниям митрополита Евлогия (Георгиевского), «аскет, образованный человек, добрейший и чистый, епископ Гермоген был, однако, со странностями, отличался крайней неуравновешенностью, мог быть неистовым. Почему-то он увлекся политикой, и в своем увлечении крайне правыми политическими влияниями потерял всякую меру. Интеллигенцию он ненавидел, желал, чтобы всех революционеров перевешали». Это страстное желание объединило Гермогена и Илиодора, и последний, под крылышком епископа, развернулся вовсю. Жестко критиковал местную администрацию, постоянно судился, изгонял бесов (в прямом смысле), произносил проповеди о страдающем крестьянстве и «злых жидах» и даже основал монастырь. По воспоминаниям, носил посох в виде кулака, сжимающего крест.

Выглядела его деятельность примерно так: «В воскресенье 10 августа вечером на Свято-Духовском архиерейском подворье прошло молебствие о прекращении холеры. Собралось 6–7 тысяч человек. Илиодор выступил после молебна с зажигательной, а точнее сказать, с подстрекательной речью. Он набросился на “Царицынскую жизнь”, сказал, что в ней сатанинская воля, что там работают стервятники. “Идите в типографию Фёдоровой и спросите, на каком основании она допустила, что в ней печаталась клевета! Идите к редактору Шилихину и потребуйте прекращения клеветы!” – призывал он народ.

И царицынский народ отозвался на эти призывы. Увидев одного интеллигентного человека, толпа набросилась на него и стала избивать с криками: “Это сотрудник газеты”. Ему оторвали кончик уха. На самом деле это был учитель гимназии, который сказал кому-то из присутствующих: “Гребёнки женские находили в спальне отца Илиодора”. За учителя вступился помощник пристава, ему тоже досталось. С полицейского сорвали погоны, начали его бить, но за него вступился сам Илиодор. Народ потребовал полицмейстера, тот привёз с собой 30 конных казаков. Началось разбирательство, многих присутствующих избили»[236].

В 1909 году Синоду надоела эта бурная деятельность, Илиодору запретили служение и перевели в Минск. Однако он назвал распоряжение «безблагодатным и беззаконным» и в Минск не поехал, а вместо этого поехал к Распутину, добился встречи с императрицей и отмены постановления (бедный император! – Е.П.). В январе 1911 года его снова попытались убрать из Царицына, переведя в Ново-Васильковский монастырь Тульской епархии. Через месяц Илиодор оттуда удрал, вернулся в Царицын и вместе с приверженцами заперся в своем монастыре, объявив голодовку. В мае Николай «простил» Илиодора и даже удостоил аудиенции, а императрица вручила ему для раздачи народу 30 тысяч образков и крестиков.

Через полтора месяца Илиодор устроил паломничество своих приверженцев по Волге, шумное и скандальное, деньги на которое дала опять же императрица. 15 августа в Царицыне под его руководством торжественно жгли трехсаженную «гидру революции», сплетенную из соломы, с огненными крыльями, зубами и жалом, предварительно зачитав семь её смертных грехов. Хорошо хоть город не спалили – поволжским-то летом…

Кончилось все еще более увлекательно. Епископ Гермоген, сыгравший немалую роль в возвышении Распутина, к тому времени успел разочароваться в «святом старце» и решил действовать. По воспоминаниям того же митрополита Евлогия, выглядело это так:

«Он ополчился против Распутина, когда убедился в его безнравственном поведении, и решил зазватъ его к себе, дабы в присутствии писателя Родионова и иеромонаха Илиодора взять с него заклятие, что он отныне не переступит порога царского дворца. Говорят, епископ Гермоген встретил его в епитрахили, с крестом в руке. Распутин клятвы давать не хотел и пытался скрыться. Родионов и Илиодор бросились за ним на лестницу, его настигли, и все трое покатились по ступеням вниз… а епископ Гермоген, стоя на площадке в епитрахили и с крестом в руке, кричал: “Будь проклят! проклят! проклят!” Распутин вырвался из рук преследователей. “Попомните меня!” – крикнул он, – и исчез»[237].

Представляете себе эту сцену? Какие типажи! Захочешь – нарочно не придумаешь…

Произошла эта великая встреча 16 декабря 1911 года. С того дня Гермоген и Илиодор стали бомбардировать Николая телеграммами, умоляя удалить от себя Распутина. Наезды на «старца» всегда заканчивались одинаково. Царь приказал вернуть Гермогена в епархию. Тот не подчинился приказу, тогда Николай прислал флигель-адъютанта, который посадил епископа в автомобиль и отвез на вокзал. Епископа отправили в Жировицкий монастырь. В результате этой истории его стали считать «мучеником».

Илиодора, лишившегося высокого покровительства, Синод сослал во Флорищеву пустынь, а когда он, по примеру Гермогена, отказался туда отправиться, попросту вызвали жандармов. Заступаться за него никто не стал – с Распутиным он поссорился, а местным властям неистовый иеромонах надоел хуже горькой редьки.

Осознав, что сладкая жизнь закончилась, Илиодор резко переменил курс своей жизни. Он расстригся, публично попросил прощения у евреев и отрекся от православной церкви. В 1914 году бежал за границу, написал там книгу о Распутине под названием «Святой черт». После революции предложил свои услуги большевикам, вроде бы даже служил в ЧК, потом вернулся в Царицын, создал вокруг себя секту. В Вербное воскресенье 1921 года хор Илиодора пропел «многая лета» вождям социальной революции, а сам он произнёс проповедь: «Орлы! Орлы! Орлы! (поклон на три стороны). Жуки, копошащиеся в навозе, не могут судить о ваших полётах в высь. Вы, опередившие толпу на три поколения, рейте кверху сквозь тучи и молнии, через широкие моря в светлое царство благословенного социализма. Не достигши царства Божия на земле, не достигнете и на небе»[238]. В 1922 году уехал из СССР, позднее всплыл в США, где тоже не скучал.

Какой типаж! И вот как вы думаете, о чем люди помнят: как Николай выгнал Илиодора или как ему покровительствовал?

Вообще вернейшим способом впасть в немилость у монарха было выступить против Распутина. Многие пытались, и для всех это плохо кончалось.

Петербургский митрополит, первенствующий член Священного Синода и будущий священномученик Владимир решил «раскрыть глаза» царю на «старца». Николай опять же повел себя предсказуемо, заявив, что собеседник, может быть, во многом и прав, но государыня никогда с этим не согласится. Разговор он передал жене, та вознегодовала… В результате Владимир был переведен в Киев.

И так далее и тому подобное…

Дело тут вообще не в самом Распутине, а опять же в особенностях личности царя и особенностях религиозности царицы, благодаря которым пустяковое дело выросло до размеров национальной проблемы. Тем более что именно Распутин не только скомпрометировал царя перед подданными, но и окончательно поссорил его с Церковью.

Преувеличенный, а на самом деле не стоящий выеденного яйца конфликт вокруг Григория Распутина имел в своем основании два фактора. Первый – это усугубленное семейным несчастьем пристрастие императрицы к «Божьим людям». Иначе не составило бы никакого труда заставить Григория Ефимовича вести тебя тихо, скромно, незаметно – но он лечил наследника и ему было все дозволено. Николай с горечью заметил как-то Столыпину, что «пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы».

Второй же фактор – упертая убежденность Николая, что это все – его частное, семейное дело, никого не касается и никто не вправе говорить с ним об этом. Выражал он эту убежденность обычным для себя способом – в лучшем случае не желал разговаривать, в худшем – убирал тех, кто касался «распутинской» темы, с глаз долой.

Результат известен: скандал разросся до колоссальных размеров, «черный пиар» вокруг фигуры Распутина использовали как таран против Романовых. Поддерживали кампанию фрондеры, не очень понимающие, что именно они творят, а результатом стало ожесточенное противостояние власти и общества, кончившееся плохо для всех. И это еще счастье, что пришли «злые большевики», которые заново склеили большую часть империи, а то была бы тут сейчас пара десятков протекторатов всех мировых хищников.

* * *

Стоит ли удивляться, что за двадцать лет царствования Николай сумел оттолкнуть от себя всех, кроме горстки восторженных монархистов, вроде православного писателя Сергея Нилуса. В 1904 году тому довелось присутствовать на встрече царя с мценским дворянством на вокзальном перроне. Николай, обнаружив в толпе ветерана Крымской войны, принялся расспрашивать его о службе, а Нилус наблюдал. «Тут я имел радость, более того, восторг видеть глаза и взгляд Государя. Передать выражения ни словами, ни кистью невозможно. Это был взгляд Ангела-небожителя, а не смертного человека. И радостно, до слёзного умиления радостно было смотреть на него, и любоваться им страшно, страшно от сознания своей греховности с близким соприкосновением с небесной чистотой”»[239].

Впрочем, правителю надо быть уже совершенным чудовищем, чтобы его никто не обожал. Да и тогда… Фанатичные приверженцы были и у Гитлера, причем не только в дни побед. Фанатичные приверженцы есть у всех. Вот только не надо выдавать их точку зрения за мнение всего народа.

А что же народ, который нынешние фанатичные монархисты скопом записали в предатели?

Начнем с крестьян, самой обездоленной категории российского общества. Крестьяне были привычны к непосильному труду, голоду и к прочим ужасам своего бытия, для облегчения которого никто ничего не делал. Их обиды, как ни странно, были большей частью нематериальными (любое традиционное общество вообще очень чувствительно к понятию совести).

После отмены рабства крестьянин все равно остался человеком четвертого сорта – против этого не протестовали, но запомнили. А что же Николай? Он отменил было порку, а потом ввел снова – как дал слово, так и взял его обратно. И теперь людей клали под розги с его разрешения и по его приказу. А во время войны, в 1915 году, спустя десять лет после отмены, порка была введена в действующей армии – комментировать такое невозможно, фантазия отказывает.

Запомнили мужики и то, что в постоянном конфликте с помещиками царь неизменно брал сторону последних. Ну и столыпинская реформа, конечно… Мужики видели в купле-продаже земли величайшее зло, покушение на жизнь не только ныне живущих, но и будущих поколений, и разубедить их было невозможно. В первую очередь потому, что это была правда. Царь мог наложить вето на планы реформаторов – однако не наложил, да и с чего бы?

А во дворце считали, что «народ любит государя и предан ему».

Теперь о рабочих. Если за двадцать лет до того рабочие еще были большей частью крестьянами, по зиме отправившимися в город на заработки (многие фабрики на лето вообще закрывались), то к началу XX века рабочий класс уже оформился как самостоятельный слой общества. Причем слой маргинальный, очень бедный, живущий в очень тяжелых условиях и чрезвычайно активный. А уж в учителях революции недостатка не было.

Здесь надо сделать небольшое отступление. Дело в том, что тогдашние революционеры были не бунтующими юнцами и уж тем более не чьими-то наймитами и «агентами влияния». Они действительно боролись за лучшую жизнь для народа. Для нормального человека существование рядом других людей, живущих не лучше, а то и хуже рабочей скотины, само по себе является серьезным испытанием. И далеко не все, махнув рукой, ссылались на судьбу или «Божью волю». Для многих сострадание, по выражению Стефана Цвейга, было «нетерпением сердца»: такая жизнь не должна продолжаться. Что заставило дочь генерала Александру Коллонтай или перспективного семинариста Иосифа Джугашвили все силы отдать рабочему движению? Ничего, кроме нищеты и тюрем, они приобрести не могли (то, что произошло в России, лежало за гранью любых прогнозов). Социализм находился целиком в области утопий, а реально все эти люди помогали рабочим отстаивать свои человеческие права. Меньшевики были менее радикальны, большевики – более, эсеры еще более – но вектор-то один! К началу XX века эти люди, большей частью хорошо образованные и принадлежавшие к элите общества, и колоссальные массы «полулюдей» Российской империи нашли друг друга.

До 1905 года рабочие в массе своей не поддерживали лозунг «Долой самодержавие!». Все ж таки у них была еще надежда на «доброго царя», да и некоторые рабочие законы принимались. Но Кровавое воскресенье разрушило иллюзии.

Нет, расстрелы бывали и раньше, и не так уж редко. Но все же можно было тешиться сказками про «доброго царя и злых хозяев», а тут все было уж слишком откровенно. Гапон перед манифестацией говорил: «Царь не знает наших нужд, мы о них ему скажем. Если он любит свой народ, он исполнит его смиренную просьбу». Но он говорил и другое: «Пойдём к царю, и уж если царь не выслушает, – то нет у нас больше царя, и мы тогда крикнем: “Долой царя!..”»

Ну и крикнули – а чему удивляться-то?

Верхушка общества хотела участия в управлении государством, чиновников сводила с ума манера управления, про Церковь мы уже писали…

Претензии русских патриотов выразил в своем дневнике известный публицист Михаил Меньшиков – консерватор, русский националист.

«Свидетель моего времени, я твердо уверен, что на месте Николая II можно было избежать и японской войны, и теперешней, и тогдашней революции, и теперешней. Как? Да очень просто: глядеть во все глаза на опасность и уклониться от нее. Вот и все. Но для этого нужно иметь не те газельи глаза, не тот изнеженный декадентский мозг, не то размягченное воспитание, не то чутье и характер. Удивительное дело: простой кучер должен быть сильный мужчина, умеющий держать кнут и вожжи. А в кучера 180 миллионов народа попал изящный рамоли[240]от рожденья. И себя погубил, и нас, как деревянный вал, вставленный в стальную машину»[241].

Короче говоря, царь виноват в том, что не предотвратил революцию в России. Это, пожалуй, самое несправедливое из всех обвинений. Как он мог ее предотвратить, если тот же Меньшиков горестно восклицал: «Людей нет – вот на чем Россия гибнет!»

Как резюме по интересующей нас теме приведем мнение все того же Анатолия Кони. Человек он был своеобразный – юрист, «законник», в оппозиции к власти особо не стоял, но и на компромиссы с ней не шел, царя видел не один раз.

«Перебирая впечатления, оставленные во мне павшим так бесславно Николаем II… и воспоминания о его деятельности как человека и царя, я не могу согласиться ни с одним из господствующих о нем мнений.

По одним – это неразвитый, воспитанный и укрепившийся в безволии человек, соединявший упрямство с привлекательностью в обращении: “un charmeur” [очаровательным]. По другим – коварный и лживый византиец, признающий только интересы своей семьи и их эгоистически оберегающий, человек недалекий по кругозору, неумный и необразованный.

Большая часть этих определений неверна… Мои личные беседы с царем убеждают меня в том, что это человек несомненно умный, если только не считать высшим развитием ума разум как способность обнимать всю совокупность явлений и условий, а не развивать только свою мысль в одном исключительном направлении… Точно так же он не был ограничен и необразован… В беседе он проявлял такой интерес к литературе, искусству и даже науке и знакомство с выдающимися в них явлениями, что встречи с ним, как с полковником Романовым, в повседневной жизни могли быть не лишены живого интереса… Представители мнения о его умственной ограниченности любят ссылаться на вышедшую во время первой революции “брошюрку” “Речи Николая II”, наполненную банальными словами и резолюциями. Но это не доказательство. Мне не раз приходилось слышать его речи по разным случаям. И я с трудом узнавал их потом в печати – до того они были обесцвечены и сокращены, пройдя сквозь своеобразную цензуру…

Мне думается, что искать объяснения многого, приведшего в конце концов Россию к гибели и позору, надо не в умственных способностях Николая II, а в отсутствии у него сердца, бросающемся в глаза в целом ряде его поступков. Достаточно припомнить посещение им бала французского посольства в ужасный день Ходынки, когда по улицам Москвы развозили пять тысяч изуродованных трупов, погибших от возмутительной по непредусмотрительности организации его “гостеприимства”, и когда посол предлагал отсрочить этот бал…

Достаточно, наконец, вспомнить равнодушное отношение его к поступку генерала Грибского, утопившего в 1900 году в Благовещенске-на-Амуре пять тысяч мирного китайского населения, трупы которых затрудняли пароходное сообщение целый день, по рассказу мне брата знаменитого Верещагина; или равнодушное попустительство еврейских погромов при Плеве; или жестокое отношение к ссылаемым в Сибирь духоборам, где они на севере обрекались, как вегетарианцы, на голодную смерть, о чем пламенно писал ему Лев Толстой… Нельзя не вспомнить одобрения им гнусных зверств мерзавца – харьковского губернатора И. М. Оболенского при “усмирении” аграрных беспорядков в 1892 году».

Про «усмирения» мы уже писали. А вот позабытая ныне история в Благовещенске – она уж совершенно из ряда вон и, кстати, прекрасно показывает чудовищное нравственное одичание российского населения.

…В городе Благовещенске-на-Амуре всегда было много китайцев: гастарбайтеры, прислуга, купцы, содержатели магазинов и ресторанчиков. Особых проблем с ними никогда не было, китайцы имели репутацию честных и усердных работников. В 1898 году в Китае началось восстание «боксеров», сопровождавшееся пограничными конфликтами с Россией. В июне 1900 года благовещенские китайцы поинтересовались у военного губернатора Амурской области генерала Грибского, не следует ли им на некоторое время оставить город. Однако тот ответил, что «правительство великой Российской империи никому не позволит обижать мирных граждан». Китайцы поверили и остались.

В ночь с 23 на 24 июня 1900 года в Пекине произошла резня христиан, без различия пола и возраста. Дальнейшее можно было бы объяснить праведным гневом, если бы не один нюанс: оным гневом горожане воспылали лишь после того, как 2 июля китайцы обстреляли Благовещенск. В городе начались китайские погромы. В полном соответствии с данным ранее обещанием, Грибский приказал выселить китайцев из города. Куда? А в Китай!

4 июля партия китайцев численностью около 4 тысяч человек была отправлена в поселок Верхне-Благовещенский. Гнали быстро, поэтому многие, в первую очередь старики, стали отставать. Пристав велел рубить их топорами. По прибытии на место выяснилось, что лодок местное население не дает, и тогда китайцам велено было плыть. Амур – река широкая (в месте «переправы» – 200 м) и быстрая. Тех, кто не хотел идти в воду, загоняли туда штыками и пулями. На противоположный берег выбралось всего несколько сотен человек – преимущественно мужчины. Старики, женщины и дети утонули. В последующие дни так же «выселили» еще несколько сотен китайцев.

Как бы поступил с устроителями подобного Сталин? Сведений таких нет по одной простой причине – в СССР такого не происходило. Для сравнения: в 1945 году, после того как Красная армия три года шла по выжженной земле своей страны, за подобные действия по отношению к мирному населению Германии советских военнослужащих расстреливали. И, уверяю вас, отнюдь не из низкопоклонства перед Европой, а потому, что великий советский народ не мог позволить себе потерять человеческий облик, и потому, что чужие зверства – не оправдание для собственных.

Понесли ли хоть какое-то наказание участники благовещенской бойни? Сведений таких нет. Генерал Грибский не понес, это точно.

И вот как это совместить с христианством, «народом-богоносцем» и «православным государем»? Или китайцы не люди, потому что не христиане? Но разве Христос не решил эту проблему вопросом: «Кто твой ближний»?[242]

Продолжим, однако, читать Кони:

«Можно ли, затем, забыть Японскую войну, самонадеянно предпринятую в защиту корыстных захватов, и посылку эскадры Небогатова со “старыми калошами” на явную гибель, несмотря на мольбы адмирала… Можно ли забыть ничем не выраженную скорбь по случаю Цусимы и Мукдена…»

Конфликт с Японией за влияние на Дальнем Востоке назревал уже несколько лет. Японцы, не очень-то и скрываясь, наращивали вооружение, готовили армию, строили корабли. Можно ли было предотвратить вооруженное столкновение? Можно, японцы готовы были к переговорам. Но «в начале войны Государь определенно высказывает свое мнение, что война будет недолгой, конечно же, победной и никак не отразится на внутреннем положении в стране, которое совершенно устойчиво». В реальности, как мы теперь знаем, все произошло с точностью до наоборот. Но вот дальше… нет, это просто песня!

«Прекратив все прочие дела, Император много ездил по стране, инспектировал войска, участвовал в освящении военных кораблей и щедро раздавал солдатам и офицерам образочки и крестики».

Это ни в коей мере не сарказм – это цитата из «Материалов по канонизации». Что еще делал «хозяин земли русской» для того, чтобы выиграть войну, так и осталось тайной. В итоге получился конфуз – «образочками и крестиками» победить не удалось. Русская армия управлялась столь дурно, что даже при численном превосходстве не выиграла ни одного крупного сражения. Флот управлялся не лучше и был разгромлен полностью. Какие выводы сделал из этого император?

«Перед I Мировой войной настроение Государя раздваивается между стремлением всеми силами сохранить мир и недооценкой опасности грядущей войны… В. Н. Коковцов в своих воспоминаниях пишет о влиянии на Государя “воинственно-патриотически” настроенных министров: “Эта часть министров имела на своей стороне, в сущности, и Государя. И не потому, что Государь был агрессивен. По существу своему он был глубоко миролюбив, но ему нравилось повышенное настроение министров националистического пошиба. Его удовлетворяли их хвалебные песнопения на тему о безграничной преданности ему народа, его несокрушимой мощи, колоссального подъема его благосостояния, нуждающегося только в более широком отпуске денег на производительные надобности (русские крестьяне к тому времени голодали практически каждый год. – Е.П.). Нравились также и заверения о том, что Германия только стращает своими приготовлениями и никогда не решится на вооруженное столкновение с нами и будет тем более уступчива, чем яснее дадим мы ей понять, что мы не страшимся ее и смело идем по своей национальной дороге. Аргументы этого рода часто охотно выслушивались Государем и находили сочувственный отклик в его душе”».

Как известно, Германия все-таки решилась. Ни армия, ни страна оказались по-прежнему к вооруженному столкновению не готовы. После двух с половиной лет войны, в которой наших почти все время били, терпение народное кончилось, и миллионы мужиков, которым дали винтовки (а как иначе воевать-то?), хлынули с фронта домой.

Впрочем, не стоит винить «министров-патриотов». К тому времени сановники говорили исключительно то, что хотел услышать монарх, – прочие во дворце не задерживались. Если они это говорили, значит, царь хотел это слышать. Слова о безграничной преданности народа, о его высоком патриотизме повторялись во дворце постоянно. Их никто не проверял – зачем подвергать сомнению добрые сказки? Похоже, что в народные бедствия чета Романовых тоже не очень-то верила – иначе не объясняли бы крестьянские и рабочие волнения исключительно происками смутьянов.

«Этою же бессердечностью, – продолжает Кони, – можно объяснить нежелание ставить себя на место других людей и разделение всего мира на “я” или “мы” и “они”… Чуждаясь независимых людей, замыкаясь от них в узком семейном кругу, занятом спиритизмом и гаданьями, смотря на своих министров как на простых приказчиков, посвящая некоторые досужие часы стрелянию ворон у памятника Александры Николаевны в Царском Селе, скупо и редко жертвуя из своих личных средств во время народных бедствий, ничего не создавая для просвещения народа, поддерживая церковно-приходские школы и одарив Россию изобилием мощей, он жил, окружённый сетью охраны… тратя на это огромные народные деньги. Отсутствие сердечности и взгляд на себя как на провиденциального помазанника Божия вызывали в нём приливы горделивой самоуверенности, заставлявшей его ставить в ничто советы и предостережения немногих честных людей, его окружавших, или с ним беседовавших, и допустившей его сказать на новогоднем приёме японскому послу за месяц до объявления Японией пагубной для России войны: “Япония кончит тем, что меня рассердит”…

А между тем судьба была к нему благосклонна. Ему, по евангельскому изречению, вина прощалась семьдесят семь раз. В его кровавое царствование народ не раз объединялся вокруг него с любовью и доверием. Он искренно приветствовал его брак с “Гессен-Даршматской” принцессой, как её назвал на торжественной ектении протодиакон Исаакиевского собора. Народ простил ему Ходынку; он удивлялся, но не роптал против Японской войны и в начале войны с Германией отнёсся к нему с трогательным доверием. Но всё это было вменено в ничто…»

«Кругом измена, трусость и обман», – записал Николай в дневнике после отречения. Он так ничего и не понял.