В контексте изучения сущности, истории и тенденций развития «Большой Игры» (The Great Game) – глобального геополитического противостояния Англосаксонского и Русского мира (стартовавшего с начала XIX века и продолжающегося вплоть по настоящее время) особое значение приобретает осмысление её сути, содержания и динамики развития представителями русской школы геополитики в классический (традиционный) период развития геополитической мысли. Именно в этот период развития геополитики (условно начавшийся к концу XIX – началу XX века и ориентировочно продолжавшийся до завершения Второй мировой войны) и произошло оформление основных и ведущих направлений, теорий русской национальной школы геополитики, массовый интерес к которым стал активно заново проявляться только в постсоветский период российской истории.

В советский период российской истории геополитика, с её явным несоответствием официальным положениям марксистско-ленинской идеологии, фактически была полностью и официально запрещена в СССР как «буржуазная лженаука», «буржуазная, реакционная концепция, использующая извращённо истолкованные данные физической и экономической географии для обоснования и пропаганды агрессивной политики империалистических государств»[156]. Геополитике отводились роль и функция оправдания внешней экспансии буржуазных государств, «капиталистической интеграции, создания военно-политических блоков и притязания на энергетические и сырьевые ресурсы развивающихся стран, которые произвольно включаются в сферу “жизненных интересов” капиталистического Запада»[157]. В частности, в трактовке советских идеологов она определялась как «официальная доктрина немецкого фашизма, оправдывающая его агрессивную внешнюю политику и претензии на мировое господство»[158]. Исходя из этого, осмысление сущности «Большой Игры» в геополитическом ракурсе советскими исследователями вообще не осуществлялось, а потому анализ воззрений и работ классиков русской школы геополитики в этом ключе приобретает ещё большую актуальность.

При изучении воззрений представителей русской геополитической школы классического периода её развития следует, прежде всего, отметить, что внутри неё не сложилось такого единого, в целом монолитного, системного и идеологически оформленного теоретического каркаса, каким является атлантизм[159] для британской и американской англосаксонских геополитических школ. Однозначно можно сказать, что многие классики русской школы геополитики мыслили совсем не в строгих рамках идей геополитического дуализма, трактующего весь ход мировой истории, как противостояние двух типов держав, цивилизаций – держав Моря и держав Суши (что было характерно, прежде всего, для англосаксонских геополитиков). Хотя, конечно же, с атлантистскими геополитическими концепциями многие из классиков русской геополитики были знакомы, изучали, критически осмысляли их и предлагали определенные шаги и стратегии для противодействия реализации русофобских англосаксонских стратегических планов. В то же время теоретические наработки и позицию многих из них можно было лишь с большой натяжкой или только условно отнести или причислить к противоположности атлантизма – континентализму[160].

Такая ситуация в значительной степени была обусловлена следующими причинами и связана с конкретными обстоятельствами.

В ведущих англосаксонских державах геополитические концепции фактически были разработаны в рамках выполнения своеобразного политического заказа англосаксонских элит для соответствующего идеологического обоснования и дальнейшего оправдания курса внешней политики данных государств, в том числе и в отношении к России. То есть данные идеи и идеологические конструкции после их оформления фактически сразу оказались востребованными, а затем были взяты на вооружение и активно распространялись – продвигались представителями англосаксонских и подконтрольных им западных элит в ряде европейских стран (например, во Франции и Германии). Иными словами, их идеи и наработки легли в основу стратегии внешней политики держав Англосаксонского мира, а затем и всего Запада.

Идеи западных геополитиков, мыслящих в иной плоскости, в русле континентализма, без особой поддержки государственных структур и политических элит особой популярностью не пользовались и на практике в жизнь не воплощались. Пример тому – геополитические идеи и концепции К. Хаусхофера и К. Шмитта – выдающихся представителей немецкой школы геополитики.

Данное обстоятельство, естественно, не свидетельствует о научной обоснованности англосаксонских атлантистских геополитических теорий. Когда в науку проникает идеология, добиться объективности в оценке тех или иных геополитических реалий, явлений и процессов становится сложно, а фактически – невозможно. Тем не менее, как уже было отмечено, большая часть их теоретических наработок была взята на вооружение англосаксонской политической и экономической элитами, а также подконтрольными им западноевропейскими государствами и институтами, для последующего идейного оправдания и идеологического обоснования крайне агрессивной политики сдерживания развития России в различных сферах её жизнедеятельности, как в имперский, советский, так и постсоветский периоды её истории. Исходя из этих идеологических конструкций, в сознании представителей англосаксонских и подконтрольных им западноевропейских политических и экономических элит сложилось и восприятие России как основного препятствия для достижения англосаксонскими державами своей глобальной геополитической гегемонии.

На практике стремление же к обретению данной гегемонии закономерно привело представителей англосаксонских элит к началу против России масштабных дипломатических, экономических, информационных войн и сражений, военных действий, операций по организации государственных переворотов и «революций», с целью уничтожить Россию как действиями извне, так и посредством дестабилизации обстановки изнутри.

Развитие же русской геополитической мысли происходило совсем в иных условиях и обстоятельствах. Изначально со стороны русских политических и экономических элит, в отличие от англосаксонских держав, фактически не было сделано никакого политического заказа на разработку, идейное и теоретическое обоснование стратегий геополитического развития и внешней политики России. Данное обстоятельство было обусловлено в значительной степени тем, что духовный кризис, в котором оказалось русское общество начиная с начала XVII века и, к сожалению, продолжающийся до настоящего времени, закономерно привел к тому, что значительная часть российской элиты фактически оказалась оторванной от своего народа, не понимала его традиций, чаяний и устремлений. Она воспитывалась в иной, западнической социокультурной традиции, ориентированной на ценности западноевропейской культуры.

Соответственно, и представители этой, достаточно влиятельной «традиции», отрицательно относились к самой идее самобытности, своеобразия, уникальности путей развития русской, более обще, восточноевропейской культуры, стремясь навязать русской нации формы западной культуры, социальной практики и политического устройства, отвергая систему ценностей и традиционных устоев жизнедеятельности русского общества. В этом контексте бессмысленно говорить об отстаивании представителями этой «традиции» национальных интересов России в сфере внешней политики и геополитики, которые фактически сводились в их понимании к стремлению влиться в «единую», «общеевропейскую семью», интеграции со странами Запада, поиска своего места там, а также обязательного компромисса с ведущими державами Запада при возникновении конфликта интересов.

Таким образом, в силу влиятельностей позиций представителей западничества (в том числе англофильской ориентации) в российской политической элите политический заказ на разработку, идейное и теоретическое обоснование стратегии геополитического и внешнеполитического развития России российским ученым сделан так и не был. Соответственно, разработка геополитических теорий, концепций, проектов стратегии развития России практически сразу легла на плечи русских интеллектуалов, без системной поддержки, а часто вовсе без поддержки и покровительства со стороны российских политических и экономических элит и в целом государства. Более того, представители российской имперской бюрократии часто очень болезненно и негативно реагировали на любую конструктивную критику со стороны классиков русской школы геополитики внешнеполитического курса Российского государства, в котором явно отсутствовали четко обозначенная стратегия, системность и последовательность.

В этом контексте становится понятным, что многие идеи классиков русской школы геополитики (в частности, по осмыслению ими сущности, содержания и динамики «Большой Игры») оказались невостребованными правящими кругами и правительствами, среди которых было много лиц англофильской ориентации, продвигающих идеи союза со столь любимой ими Англией, в ущерб национальным интересам России. Отдельные же наработки, сформулированные классиками русской школы геополитики, хотя и продвигались рядом государственных и политических деятелей (например, П.Н. Дурново), но в отличие от англосаксов реализовывались бессистемно и фрагментарно, не воплощаясь в жизнь в полной мере.

Тем не менее несомненной заслугой русских мыслителей являлась разработка ими основ цивилизационного подхода (а соответственно, и цивилизационной геополитики как очень влиятельного и значимого направления развития современной геополитической мысли).

Именно Н.Я. Данилевский и К.Н. Леонтьев – основоположники цивилизационного подхода к трактовке общественно-исторического развития, развивая идеи славянофилов и русских консерваторов, ещё до начала процесса оформления ведущих западных школ геополитики, фактически явились родоначальниками как самой русской национальной геополитической школы, так и самой цивилизационной геополитики, в целом задавая её теоретически богатый и самобытный вектор развития русской геополитической школы. Многие разработанные ими идеи легли в основу ряда течений и направлений русской геополитической мысли, например, таких как: панславизм (видными представителями которого являются: Н.Я. Данилевский, В.И. Ламанский, Р.А. Фадеев, И.И. Дусинский), военно-стратегическое направление (Д.А. Милютин, А.Е. Вандам, А.Е. Снесарев), евразийство (П.Н. Савицкий, Г.В. Вернадский, Н.С. Трубецкой и др.). В то же время следует отметить, что развитие русской геополитической мысли шло не только в рамках упомянутых направлений, но и с учетом разработки отдельными авторами (своеобразными геополитическими «одиночками» – Ю.С. Карцов, В.П. Семенов-Тян-Шанский, – не создавшими собственных научных школ) весьма оригинальных геополитических теорий и концепций, стоящих особняком от обозначенных направлений и не утративших своей актуальности до настоящего времени.

При этом у многих из классиков русской геополитики проблема осмысления англо-российских взаимоотношений и противостояния затрагивалась фрагментарно, часто в контексте изучения, в целом имеющего место, полноценного и многовекового, по мнению ряда из них, цивилизационного противостояния России (как центра восточнохристианской (православной) великой культуры) и в целом православной великой культуры, с Западом («миром цивилизованным» – самоназванием бывшей западно-христианской великой культуры). В их представлениях по своей религиозной, ценностной, культурной и политической системам (образующим своеобразный каркас, основу этого мира) Россия являлась правопреемницей православной Византийской империи и исторической миссии державообразующего имперского народа, состоящей в сохранении истинной православной веры, ценностей и культуры, защиты православных народов и удержания мира от скатывания ко злу и наступления власти Антихриста.

Россия, на их взгляд, имела свой собственный, полностью отличный путь развития от секулярной западноевропейской культуры, поэтапно отходящей в своём развитии от основ христианского мировосприятия и жизнедеятельности и настроенной в целом весьма агрессивно по отношению к России и Православию. Основные стратегические задачи, стоящие перед Россией, они видели в сохранении её цивилизационной, духовной и культурной идентичности, суверенитета, а также в исполнении её исторической имперской миссии.

Например, Николай Яковлевич Данилевский (видный представитель неославянофильства и родоначальник цивилизационного подхода к процессу общественно-исторического развития) разработал в рамках данного подхода первую полномасштабную теорию цикличного развития человеческих обществ – теорию культурно-исторических типов, т. е. «самобытных цивилизаций»[161], с теоретическим обоснованием определяющей роли России в восточнохристианской великой культуре.

В своей фундаментальной работе «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому» Н.Я. Данилевский отрицал сам факт существования единой «общечеловеческой цивилизации» (где за эталон и образец для подражания берется и с которой необоснованно отождествляется опыт и история развития стран Запада). Этот мыслитель предлагал рассматривать всемирный исторический процесс не в русле прогрессистских, эволюционистских, европоцентристских, линеарных концепций (характеризующих формационный подход к процессу общественно-исторического развития), а как процесс рождения, развития, расцвета и угасания культурно-исторических типов, «так сказать, самостоятельных, своеобразных планов религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного одним словом, исторического развития»[162].

В своем развитии любой культурно-исторический тип, состоящий из группы народов, проходит ряд состояний: от состояния этнографического (этап формирования нации и национального идеала) – к состоянию государственному; от государственного состояния – к цивилизации (характеризующейся высокой степенью развития духовной и материальной культуры); от цивилизации – к апатии (апатии самодовольства или апатии отчаяния)[163].

В историческом развитии человечества Н.Я. Данилевский выделил 10 культурно-исторических типов, полностью или частично исчерпавших возможность своего исторического развития. Это: 1) египетский; 2) китайский; 3) ассирийско-вавилоно-финикийский; халдейский, или древнесемитический; 4) индийский; 5) иранский; 6) еврейский; 7) греческий; 8) римский; 9) новосемитический, или аравийский; 10) германо-романский, или европейский[164]. Дополнительно им были отмечены «два американских типа: мексиканский и перуанский, погибшие насильственною смертью и не успевшие совершить своего развития»[165]. Также он говорил о большом будущем только начавшего свое развитие «славянского» культурно-исторического типа, наиболее полно выраженного в русском народе.

Каждый культурно-исторический тип, по мнению Н.Я. Данилевского, по своей природе самобытный и неповторимый, исторически самопроявляет себя в четырёх формах деятельности: 1) деятельности религиозной; 2) деятельности культурной (теоретически – научной, эстетически-художественной; технически-промышленной); 3) деятельности политической; 4) деятельности общественно-экономической[166].

В зависимости от того, как проявляют себя культурно-исторические типы в этих видах деятельности, Н.Я. Данилевский условно разбивает их на четыре группы. Первую группу составляют «первичные, или аутохтонные» (египетский, китайский, ассирийско-вавилоно-финикийский; халдейский, или древнесемитический; индийский и иранский) культурно-исторические типы, полноценно не проявившие себя ни в одной из обозначенных форм деятельности: «всё было в них ещё в смешении; религия, политика, культура, общественно-экономическая организация ещё не выделились в особые категории деятельности»[167].

Вторую группу образуют «одноосновные» (еврейский, греческий и римский) культурно-исторические типы, каждый из которых добился больших успехов в развитии одной из выделенных форм деятельности. Еврейский – в религиозной деятельности; греческий – в культурной деятельности; римский – в политической деятельности[168].

К третьей группе относится «двуосновной» германо-романский, или европейский культурно-исторический тип, который имел все предпосылки активно проявить себя во всех формах деятельности, но в силу ряда внутренних особенностей своего исторического развития, добившийся больших успехов только в политической и преимущественно научной и промышленной сферах культурной формы деятельности[169].

К четвёртой группе принадлежит только «начинающий жить» славянский культурно-исторический тип, где основная роль принадлежит России и русскому народу. Славянский культурно-исторический тип представляет собой единственный культурно-исторический тип, который полно сочетает в себе все четыре формы деятельности[170]. В силу «молодости» и уникальности сочетания этих форм деятельности в «славянском» культурно-историческом типе – за ним большое будущее.

Как идеолог панславизма[171], Н.Я. Данилевский большое внимание уделял разработке проекта создания Славянского союза государств, а также описанию внешнеполитического взаимодействия двух разных культурно-исторических типов – России с Западом (романо-германским культурно-историческим типом). Он отмечал, что Запад (т. е. «Европа, в политическом смысле»[172]) представляет собой «совокупность европейских государств, сознающих себя как одно целое, интересы которого противоположны интересам России и Славянства. Иного значения и смысла, кроме этой постоянной враждебности к нам, политическая Европа, конечно, не имеет. Со стороны Европы этот антагонизм есть не только факт существующий, но и факт ясно и отчетливо сознаваемый; со стороны же России, и Славянства он не более как факт существующий, но, к сожалению, еще недошедший до их сознания»[173].

Противоположность интересов России и Запада (Европы) позволяет утверждать, что «в политическом смысле Россия не только не Европа, но Анти-Европа»[174], а «сила и могущество Европы – в целом – в значительной степени покоится частью на костях Славянства, частью на его поте, крови и слезах. На костях Славянства основано самое существование, а не только могущество Пруссии, а с нею и могущество Германии. Но этот вопрос уже покончен историей еще в то время, когда оплот Славянства, – Россия, только что зарождалась»[175].

И эта противоположность, на взгляд Н.Я. Данилевского, есть «не выдумка, не изобретение панславистов, славянофилов, или вообще журнальных публицистов и теоретиков, какой бы то ни было партии, а факт общепризнанный самыми трезвыми и практическими политическими умами, – свидетельствуют нам всего лучше и прямее самые протоколы Берлинского конгресса. Читая эти документы, мы постоянно встречаем, что, как представители России, так и представители других держав беспрестанно противополагают интересы России – интересам Европы. Одни требуют во имя этих последних – уступок со стороны России, другие соглашаются на них именно ввиду этой причины»[176].

Н.Я. Данилевский констатировал, что данная противоположность интересов России интересам Европы до того стала «присуща представлению государственных людей всех наций, что они инстинктивно, как бы против своей воли, несмотря на всю дипломатическую осторожность, употребляют выражения, соответствующие действительности и прямо противоположные той видимости, которую, конечно, желали бы ей придать: представители европейских государств для того, чтобы и впредь было им удобнее пользоваться тем обманом, в который добровольно вдается Россия; представители же России для того, чтобы не выставить на вид всей несостоятельности того политического направления, которое приносит интересы России в жертву интересам Европы»[177].

Проявления постоянной враждебности и русофобских настроений западноевропейцев Н.Я. Данилевский объясняет тем, что Россия является для них «трудно преодолимым препятствием к развитию и распространению»[178] господства германо-романского культурно-исторического типа. О чём очень сожалеют представители западничества внутри России: «Этот взгляд, выраженный здесь только в несколько резкой форме, в сущности, очень распространён и между корифеями нашего общественного мнения и их просвещёнными последователями. С этой точки зрения становится понятным (и не только понятным, а в некотором смысле законным и, пожалуй, благородным) сочувствие и стремление ко всему, что клонится к ослаблению русского начала по окраинам России, – к обособлению (даже насильственному) разных краёв, в которых, кроме русского, существуют какие бы то ни было инородческие элементы, к покровительству, к усилению (даже искусственному) этих элементов и к доставлению им привилегированного положения в ущерб русскому»[179].

Россия, по Н.Я. Данилевскому, должна противодействовать проникновению, тлетворному влиянию, духовной и культурной экспансии Запада во внутреннюю жизнь российского общества, проводя самостоятельную и независимую внешнюю политику без оглядки на западноевропейское «общественное мнение», и использовать внешнеполитические разногласия и противоречия между государствами Запада в свою пользу. Для успешного осуществления курса русской внешней политики «в будущем ничего другого не остается, – писал Н.Я. Данилевский, – как смотреть на свое политическое и историческое положение открытыми глазами, то есть перестать считать Россию членом европейской политической системы, которая постоянно оказывается нам враждебною, лишь только обстоятельства выдвинут на сцену вопросы, затрагивающие интересы или сочувствия России, невзирая на всю справедливость и все бескорыстие ее целей, – открыто и решительно выпутаться из нее, освободиться от добровольно наложенных на себя пут и цепей, стесняющих свободу наших действий»[180].

На взгляд Н.Я. Данилевского, историческая миссия богоизбранного русского народа, а также других православных богоизбранных народов славянского культурно-исторического типа состоит прежде всего в «охранительно-консервативной»[181] религиозной деятельности, направленной на сохранение православия как «живого предания религиозной истины»[182], и последующую её «передачу в неприкосновенной чистоте другим народам и грядущим поколениям»[183].

Сохранение своих духовных и религиозных основ и устоев, поддержка православной веры и церкви, являлись первоочередными задачами, стоящими перед российским обществом и государством, что в условиях распространения в России западничества (или «европейничанья», как его именовал Н.Я. Данилевский) было особенно актуально. Россия, по Н.Я. Данилевскому, должна противодействовать проникновению, тлетворному влиянию, духовной и культурной экспансии Запада во внутреннюю жизнь российского общества, а также помочь обрести политическую независимость славянским православным народам с целью создания Славянского союза государств для укрепления политического единства славянского культурно-исторического типа и успешного противодействия постоянной враждебной и русофобской политике стран Запада.

Следует отметить, что Н.Я. Данилевский первым среди видных представителей панславизма качественно и добротно осуществил анализ российско-британских взаимоотношений, а также перипетий и знаковых событий «Большой Игры». Хотя следует отметить, что он в таком же объеме анализировал взаимоотношения России и с другими европейскими странами.

Н.Я. Данилевский определял Англию как «самого отъявленного и самого постоянного противника России на Востоке, с самого окончания Наполеоновских войн»[184]. Русофобский курс внешней политики Англии, особенно в Восточном вопросе, по его мнению, в значительной степени был обусловлен необоснованными страхами англичан потерять свои индийские колонии в результате гипотетического похода русской армии в Индию[185].

«Последствия такого похода, – писал Н.Я. Данилевский, – предпринятого даже с малыми силами и даже неудачного, были бы самые гибельные для английского могущества, – так же точно, например, как и французская высадка на английский берег, хотя бы и неудачная. В стране торговой и промышленной по преимуществу все основано на кредите, на вере; и вера англичан в неприкосновенность английской территории (в одном случае) так же, как вера туземцев в неприкосновенность английского владычества в Индии (в другом) были бы поколеблены, нарушены. Что не удалось один раз, может при больших усилиях, при лучшем ведении дела удастся в другой. С момента этих вторжений дамоклов меч постоянно висел бы над Англией»[186].

Поход русской армии в Индию, по его мнению, гипотетически являлся вполне возможным, хотя «очевидно, что Россия не имеет ни малейшего интереса овладевать Индией или какой бы то ни частью ее. Такое приобретение легло бы на нее таким излишним и тяжелым бременем, что смело можно утверждать, если бы оно выпало ей даже как наследство от умершего дяди набоба, ей ничего бы не оставалось, как продать его за какую бы то ни было цену, а если бы никто ничего не дал, то отдать хоть даром. Поэтому английская Индия ограждена от вторжения русских не столько физической, сколько нравственной невозможностью индийского похода, – невозможностью, из которой существует одно и только одно исключение. Поход в Индию есть единственное оборонительное средство России в войне с Англией»[187].

Поход в Индию может стать вынужденной мерой, поскольку ничего более болезненного для Англии в возможном столкновении с ней Россия (как могучая континентальная, но не морская держава) сделать не сможет: «Роль ее в войне должна быть чисто пассивной, если она не прибегнет к походу в Индию, который, при малочисленности там англичан, при расположении туземного населения, может иметь самые важные последствия одним своим началом, одной предшествующей ему молвой, расцвечаемой восточным воображением»[188].

Еще до оформления классиками англосаксонской геополитики их геополитических атлантистских концепций, Н.Я. Данилевский осуществил блестящий анализ сути «Большой Игры», фактически рассматривая её как один из эпизодов масштабной борьбы англичан за обретение ими «всемирного морского владычества», т. е. в условиях XIX столетия – мировой геополитической гегемонии. В рамках данного эпизода Россия и Славянство выступали как определенное препятствие и наиболее серьезный противник для достижения англичанами своих стратегических целей.

При этом для достижения мировой геополитической гегемонии («всемирного морского владычества») недостаточно только «одного торгового преобладания, доставляемого обилием капиталов, развитием промышленности, обширностью коммерческих сношений»[189]. «Морское владычество, – подчеркивал Н.Я. Данилевский, – означает политическую власть, или, по меньшей мере, почти исключительное преобладающее политическое влияние во всех частях света, туземные государства которых не обладают достаточным военным могуществом, для сопротивления собственными силами флотам и десантам владычицы морей»[190].

Англия, являясь могущественной морской колониальной державой, поэтапно победила в борьбе за мировую геополитическую гегемонию своих соперников – испанцев, голландцев и французов, взяв под свой политический контроль большую часть мира (Австралию, большую часть Африки, Азии, Южную Америку), за исключением Европы и Северной Америки[191].

Под предлогом сохранения баланса сил в Европе Англия активно вела «войны против всех государств, обладавших заморскими колониями»[192], в результате чего «почти все колонии европейских государств подпали под власть Англии или под ее преобладающее влияние. Посредством этих же войн, веденных якобы из-за охранения европейского равновесия, а также посредством отдельных захватов, при всяком удобном случае, очутились во власти Англии: главные проливы – Гибралтар, Перим, Сингапур; острова при входах во внутренние моря, как, например, Малые Антильские, центральные пункты во внутренних морях, как Мальта, Ямайка, прибрежные острова, составляющие сторожевые, наблюдательные пункты, как Гольголанд, Гонг-Конг, Кипр; пункты перекрещения океанских путей, как остров Св. Елены, мыс Доброй Надежды; наконец, целые материки или обширные тропические страны, как Австралия и Индия»[193].

Для достижения всемирного морского могущества Англии лишь осталось утвердить свою власть «над обширнейшим и богатейшим азиатским материком. Лучшие страны его уже подчинены Англии. В сохранении и распространении этой власти над Азией и заключается в настоящее время для Англии весь вопрос о всемирном владычестве. И тут-то именно с того времени, как Россия собственными руками низвергла последнего и самого страшного из прежних противников Англии – Наполеона, является она новым противником Англии, уже не в виде морской, а чисто континентальной державы. Россия, и только одна Россия имеет возможность угрожать Индии, в случае нужды подать помощь Китаю, защитить Персию и, вследствие ослабления Турции, с одной стороны, овладеть проливами и через них угрожать кратчайшему пути сообщения с Индией, с другой же, по соседству, сделаться наследницею богатейших стран Азиатской Турции»[194].

Н.Я. Данилевский отдает должное успехам английской дипломатии, системному и планомерному движению англичан к обретению мировой геополитической гегемонии. На протяжении XIX века Англия благодаря жесткому прагматизму своей внешней политики одержала целый ряд побед над своими противниками, в значительной степени не благодаря собственным силам, а благодаря «искусству заставлять, как друзей, так и врагов своих, работать для достижения ее целей и тем утвердила свое владычество во всех частях света. Австрия и Пруссия грызлись за нее против Наполеона и довели себя до гибели, от которой избавились лишь благодаря России, которая также почти непрерывно, в течение 15 лет, враждовала, преимущественно из-за английских интересов, с Наполеоновскою Францией, единственным государством, предлагавшим ей свою искреннюю, на обоюдных выгодах основанную и делами, а не словами доказанную дружбу. Подобным же образом умела Англия заставить наследника великого Наполеона способствовать ее планам против России, с которою она вступила во враждебные отношения тотчас после поражения, преимущественно руками России же, великого Императора»[195].

Несмотря на то что обретение контроля Англией над азиатскими пространствами не соответствует интересам целого ряда европейских государств, английская дипломатия, как ранее в своём противоборстве с Францией, смогла создать антироссийскую коалицию европейских держав, на этот раз под предлогом «охранения Европы от грозного панславизма»[196], т. е. прежде всего – от России.

Н.Я. Данилевский отмечал неизбежный характер столкновения Англии и России, от которого невозможно будет уклониться. «Англия дерзко вызывает нас на бой, прямо и открыто, без всякой маски, без чьего-либо посредства. Принятие этого вызова есть только вопрос времени, и таким образом, Восточный вопрос примет свой настоящий вид: борьбы России и Славянства сначала против главного врага их – Англии. Весьма благоприятным началом ее будет, если она возникнет из непосредственной ссоры с Англией из-за азиатских дел. Этот окольный путь всего лучше приведет нас к нашим целям: к полному освобождению и объединению Славян и к приобретению проливов в наше полное распоряжение»[197].

Однако для того, чтобы одержать победу над Англией, необходимо, прежде всего, провести работу над ошибками. А их во внешней политике России совершено было достаточно много. Анализируя курс внешней политики России после смерти Екатерины II, Н.Я. Данилевский отмечал, что внешняя политика России в отличие от англичан носила двойственный и нерешительный характер, балансируя «между двумя притягательными полюсами интересов русско-славянских и интересов европейских»[198]. Причем русскими национальными интересами часто жертвовали в ущерб интересам европейским. Фактически «всякое действие России, имевшее в виду соблюдение, охранение или восстановление интересов Европы, заставляло упускать из виду русские интересы, пренебрегать и жертвовать ими различными способами»[199].

Так, после смерти Екатерины II Павел I направил войска на помощь Англии и Австрии в их противостоянии с Францией. «Война была блистательна, подвиги русских изумительны; но и в 1799 г., как и в 1878 г., можно было воскликнуть: горе победителям! Победы были напрасны, от плодов их не осталось и следа»[200]. Последующая череда Наполеоновских войн также осуществлялась не в русских национальных интересах. Наполеон был сторонником стратегического союза России и Франции, направленного против Англии. Он «считал союз с Россией не временною сделкою, имевшею для него важность при тех или других случайных обстоятельствах, а политическою необходимостью, существенною частью своей политической системы, независимо от временных отношений между обеими державами, независимо от победы той или другой стороны. Война между Россией и Францией справедливо казалась ему лишь результатом недоразумений, наговоров, интриг, непонимания истинных интересов обоих государств, и потому он надеялся и верил, что свидание с императором Александром рассеет этот напускной туман»[201].

В отношении России Наполеон «постоянно высказывал самое дружеское расположение, искал ее союза, предоставлял ей самое широкое поле действия. Если, по роковому ходу событий, проистекавших из твердого и неуклонного стремления Наполеона достигнуть своей вполне законной, справедливой, неизбежно для него необходимой цели – обуздать и смирить Англию, близок он был к достижению всемирного владычества, – то он призывал Россию разделить его с ним, чувствуя, что одному ему оно было не под силу. Россия смело и с чистою совестью могла бы последовать этому призыву, потому что все могущество и величие, которые пришлись бы на ее долю в этом разделе, принадлежали и принадлежат ей по праву: в них не заключалось никакого хищения или неправого стяжания»[202].

«В причинах, побудивших Россию, с таким напряжением сил, – писал Н.Я. Данилевский, – вести против Наполеона войны 1805, 1807, 1812, 1813 и 1814 годов, невозможно отыскать никакого существенно русского интереса. Они были предприняты в защиту чуждых нам целей и интересов: английских, прусских, австрийских, германских, пожалуй – итальянских, голландских, испанских и португальских, одним словом – интересов и целей европейских, но никак не русских. Мы низвергли не только совершенно безвредное, но существенно полезное для нас могущество Наполеона, для того чтобы укрепить могущество Англии и восстановить силу Австрии, которые и прежде и после этого всегда были нам враждебны, которые стояли и стоят поперек всем нашим исконным, законнейшим и справедливейшим стремлениям»[203].

Такого же рода антинациональный курс внешней политики фактически наблюдался и в последующие годы, когда правительство фактически жертвовало русскими национальными интересами и интересами Славянства в пользу Англии и других европейских стран. Без изменения данной ситуации, прекращения заискивания перед Европой, возвращения к отстаиванию исключительно собственных национальных интересов успешно противостоять Англии, да и другим европейским государствам, на взгляд Н.Я. Данилевского, будет невозможно.

Теоретически переосмыслил, развивая и дополняя концепцию Н.Я. Данилевского, один из основоположников цивилизационного подхода – Константин Николаевич Леонтьев. Этот мыслитель утверждал, что каждый культурно-исторический тип, нация, общество и государство имеют свою самобытную и неповторимую форму. Форма, в его представлении – есть «выражение идеи, заключённой в материи (содержании)»; «деспотизм внутренней идеи, не дающий материи разбегаться»[204]. Развитие обозначенных субъектов ведёт к неповторимости и усложнению их форм, их регресс и деградация ведёт к гибели: упрощению и потере своеобразия формы.

Срок жизни государств и обществ, на взгляд К.Н. Леонтьева, хронологически ограничен: «Наибольшая долговечность государственных организмов это 1000 или много 1200 с небольшим лет»[205]. «Развитие государства сопровождается постоянно выяснением, обособлением свойственной ему политической формы; падение выражается расстройством этой формы, большей общностью с окружающим»[206]. При этом «государственная форма у каждой нации, у каждого общества своя; она в главной основе неизменна до гроба исторического, но меняется быстрее или медленнее в частностях, от начала до конца»[207]. Отказ от самобытности формы государства, общества, нации, как считал К.Н. Леонтьев, неизбежно влечёт за собой их гибель.

Выстраивая свою собственную оригинальную концепцию трёхстадийного циклического развития человеческих сообществ и культурно-исторических типов, К.Н. Леонтьев отмечал, что в процессе своего развития каждый культурно-исторический тип, как и все уровни онтологической системы, начиная с физического уровня и кончая метафизикой и религией, проходят в своём развитии три периода: 1) период «первичной простоты»; 2) период «цветущей сложности»; 3) период «вторичного упрощения». Разграничивая и отделяя понятие «развитие» и западноевропейское понимание «прогресса», К.Н. Леонтьев обращался к античной трактовке данного термина. «Постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему, постепенная индивидуализация, обособление, с одной стороны, от окружающего мира, а с другой – от сходных и родственных организмов… Постепенный ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и сложности»[208] – вот в чём состоит истинный смысл развития (прогресса). «Эгалитарный прогресс», по К.Н. Леонтьеву, есть «не что иное, как процесс разложения, процесс вторичного упрощения целого и смешения составных частей»[209]. Западноевропейские государства и общества, да и в целом весь западноевропейский (романо-германский) культурно-исторический тип, идя по пути эгалитарного прогресса, вступили в период «вторичного упрощения», фактически исчерпав свой творческий потенциал[210].

Будущее России К.Н. Леонтьев связывал с охранительной тенденцией по сбережению его государственного, национального, культурного своеобразия и неповторимости, получившего развитие в концепции «византизма». В соответствии с данной концепцией Россия и русский народ являются восприемниками и наследниками Византийской империи: по имперской форме государства, имперской идее и самодержавной форме правления; по религии – православному христианству; по праву – развитию особой национальной системы права. «Византизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов; что он есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства»[211]. И в том смысле он полная противоположность западноевропейской концепции эгалитарного прогресса. Изменение принципу «византизма» приведёт к гибели России. Продолжая разрабатывать идею Н.Я. Данилевского о создании Славянского союза государств, К.Н. Леонтьев в отличие от Н.Я. Данилевского не придерживался панславистских позиций. Он предлагал отвергнуть принцип объединения славянских народов на основании племенного принципа и взять за основу объединения в Союз – принцип византизма, отождествляемый с принадлежностью к православию.

При этом в противоположность Н.Я. Данилевскому К.Н. Леонтьев не осуществил подробный анализ истории развития отношений России с Англией, или этапов их противостояния друг другу. Его больше интересовали цивилизационные аспекты взаимоотношений в целом Запада и России. Он только вскользь и в достаточной степени комплиментарно говорил об Англии, сравнивая её с Россией: «Есть государства, обреченные историей расти, даже и вопреки себе. Таков был Рим, таковы Англия и Россия»[212]. Мимоходом упоминал о поддержке Россией в противовес Англии «северян» во время Гражданской войны в США, когда Англия поддерживала «южан»[213], кознях англичан на Балканах, что негативно сказывалось на судьбе христиан на Балканском полуострове[214]. Устами своего героя в рассказе «Египетский голубь» говорил, что налаживание взаимодействия между Россией и Англией положительно скажется на жизни славянских народов на Балканах: «Христианам лучше жить в Турции, когда Россия и Англия заодно. Это согласие подавляющим образом действует на турок. Это общее правило можно применить и к местным условиям: христиане сильнее, когда русское консульство в союзе с английским»[215].

По ряду позиций с идеями Н.Я. Данилевского перекликались взгляды видного последователя панславизма – военного историка и публициста, генерал-майора Ростислава Андреевича Фадеева. Этот мыслитель в ряде своих работ, посвящённых анализу Кавказской войны, к сожалению, крайне мало и только фрагментарно акцентировал внимание на роли Англии в её разжигании и последующем развитии. Рассматривая особенности закрепления России на Кавказе, Р.А. Фадеев отмечал факт отрицания и постоянного оспаривания Англией «самого права нашего (русского. – С.Е.) владычества на Кавказе»[216]. Пытаясь остановить закрепление России на Кавказе, англичане активно создавали самые коалиции с разнообразными державами (прежде всего, с Турцией), финансировали сепаратистские движения, враждебные России племена горцев, поставляли им оружие, амуницию, боеприпасы, организовывали и вооружали банды наемников.

«На английские деньги и под турецким покровительством, – писал Р.А. Фадеев, – главными действователями были, разумеется, поляки. Предполагалось даже сформировать польские войска на Кавказском берегу, и с этой целью в 1861 г. был выгружен в Туапсе склад польских национальных мундиров, амуниции и ружей; думали набирать полки из дезертиров поляков Кавказской армии под предводительством прибывших эмигрантов. Однако ж дезертиры не явились; а горцы растащили заготовленные склады: шайки флибустьеров, высаженные на Кавказский берег, таяли и разбегались. Тем не менее все, что можно было задумать зловредного против России, было задумано и отчасти исполнено»[217].

После завершения Кавказской войны, осмысляя особенности противостояния России и Англии на азиатских пространствах, Р.А. Фадеев отмечал определённую уязвимость английских позиций в этом регионе, осознание которой (всё та же мифическая, на его взгляд, угроза потери своих индийских колоний) и провоцировало англичан на активные русофобские действия в этом и других регионах.

«Относительное могущество европейских государств во всем, что касается азиатских дел, – подчеркивал Р.А. Фадеев, – надо мерить только силой флота и количеством обтерпевшихся боевых войск, с которыми можно предпринять дальний поход в варварскую страну. Флот имеет тут значение лишь как средство соприкосновения между отдаленными странами: Англия и Франция поэтому единственные западноевропейские нации, сильно заинтересованные в азиатском вопросе. Мы не имеем сильного флота, но имеем непосредственное соприкосновение с центрами Азии, вполне его заменяющее. Выгода даже на нашей стороне. Относительное могущество трех держав в решении азиатских дел определяется, стало быть, только численностью войск, приспособленных к дальнему азиатскому походу»[218].

Между тем англичане, констатировал Р.А. Фадеев, «вовсе не имеют настоящих походных войск, но делают их такими ценой чрезвычайных пожертвований, обременяя полки нескончаемыми обозами, так что английский солдат в Индии обходится гораздо дороже, чем у нас офицер. При такой стоимости трудно выставить сколько-нибудь значительное войско. Последняя война англичан с Персией явно показала, как трудно им удаляться от моря, до какой степени они слабы в сухопутной кампании. Даже на своей почве, в Индии, в самых серьезных обстоятельствах, они никогда не могли сосредоточить более 12 тыс. англичан; а вне пределов Индии и вне приморских районов даже такая норма будет преувеличенной»[219].

Р.А. Фадеев негативно оценивает деятельность Англии на азиатских окраинах России, вполне обоснованно квалифицируя её как угрозу национальной безопасности России. При этом он писал, что Россия в целом «относится к Азии совсем иначе, чем западные народы. Азиатские дела для нас – не роскошь, не прихоть, происходящая от избытка сил, не удовлетворение той или другой исключительной цели, как торговля, политическое влияние и пр.; для нас они – дела русские, обойти которые нам нет никакой возможности. У России, как у Януса, два лица: одно обращено к Европе, другое – к Азии. Мы не создавали себе такого положения, мы родились государством, сросшимся одинаково с Европой и с Азией»[220].

Совсем иначе, по мнению ученого, складывалась ситуация в отношении Индии у Англии. «Англия владеет Индией потому только, что ей случилось нечаянно захватить эту страну; без Индии она будет все той же Англией, ее острову не грозит ни на волос опасности от каких бы то ни было событий в Азии. Для России же результат перелома, начинающегося на этом материке, составляет жизненный вопрос»[221], – продолжал Р.А. Фадеев. «Судьба народов, живущих вдоль нашей безмерной южной границы, от Черного моря до Тихого океана, есть наше личное дело. В своем нынешнем состоянии эти народы не могут иметь значительное влияние на наши дела и сами по себе всегда оставались бы ничтожными; но как спутники чуждого могущества они могут, по своему географическому положению, получить великую для нас важность. По мере того, как падает автономия азиатских государств, державшаяся до сих пор только отчуждением и замкнутостью, европейские влияния приобретают там значение, с которым надобно считаться больше, чем с местными правительствами»[222].

В этом контексте распространение влияния англичан и французов в Азии являлось фактором, дестабилизирующим ситуацию на границах России. И соответственно, закрепление России в Центральной Азии являлось, на его взгляд, вынужденной мерой для противодействия Англии. В то же время поход русских войск в Индию в отличие от Н.Я. Данилевского он считал утопическим проектом, осуществить который на практике не представляется возможным.

Ещё одним из представителей панславизма, сумевшим в своих работах развить идеи Н.Я. Данилевского и осуществить добротный анализ российско-британских взаимоотношений в начале XX века, является, к сожалению, незаслуженно забытый талантливый одесский публицист – Иван Иванович Дусинский.

В своей работе «Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики» (1910) И.И Дусинский акцентировал внимание на произошедших к началу века очевидных изменениях в системе геополитических и международных отношений.

Если ранее на протяжении длительного времени единственным центром мировой политики был Лондон, т. е. Англия, то к концу XIX века благодаря гению Бисмарка, дарованиям Вильгельма II и его соратников в Берлине, т. е. в Германии, возник второй, конкурирующий с первым, центр мировой политики[223].

В результате этого англо-германское противостояние-соперничество стало той «осью, вокруг которой вращаются, которою обуславливаются или вызываются все главные мировые события. Германия и Англия по-прежнему остаются двумя полюсами мировой политики, и великий спор между ними, спор за преобладание на мировой арене, еще не решен»[224].

Из конкурирующих между собой этих центров мировой политики по всему миру в разных направлениях раскинулись «нити многочисленных и сложных интриг»[225], опутавших всю земную поверхность и к настоящему времени, подчеркивал И.И. Дусинский, «едва ли найдется хоть одно мировое событие, которое не стояло бы в известной связи с политикою той или другой великой соперницы»[226].

К началу XX века ареной явного и тайного англо-германского соперничества за мировую морскую геополитическую гегемонию, фактически стала вся «обитаемая поверхность суши и судоходная равнина морей и океанов»[227]. При этом англо-германское противостояние, безусловно, на взгляд И.И. Дусинского, «не исчерпывает всех других международных вопросов, но оно захватывает их и присоединяет к себе. Таким образом, оно постепенно делит мир на два враждующих между собою лагеря, стремления и надежды которых тесно связаны с торжеством Англии или успехом Германии»[228].

Все более обостряющаяся и затратная для англичан в финансовым плане англо-германская борьба «за власть над морем и связанные с нею великие экономические преимущества»[229], а также постепенное ухудшение позиций Англии на морских и океанических просторах диктуют для англичан необходимость «положить этому ухудшению предел и вновь надолго упрочить свое превосходство»[230], то есть «самой перейти в наступление и, уничтожив, пока не поздно, флот грозной соперницы, обезопасить себя с ее стороны и свести на нет постоянную угрозу, особенно серьезную в том случае, если б части флота пришлось выступить для действия вдали от метрополии и тем ослабить ее оборону»[231].

Однако, «затрудняясь по финансовым и иным соображениям увеличивать во все возрастающей прогрессии свой флот и не имея возможности обеспечить свою безопасность достаточно сильной армией, Англия, в лице короля Эдуарда VII, пришла к заключению о необходимости искать поддержки в военном могуществе других держав. Таким образом, политические успехи Германии в связи с упрочением военного и чрезвычайным ростом морского могущества ее заставили англичан отказаться от своей еще на заре XX века столь превозносимой “splendid isolation” и вступить на путь сближения с другими государствами»[232].

Исходя из этих обстоятельств, «английская дипломатия стремится группировать вокруг Великобритании три великие державы – Японию, Францию и Россию, тогда как Германия обнаруживает заметное стремление группировать вокруг себя Австро-Венгрию, Италию, Турцию и весь мусульманский мир, а также привлечь на свою сторону Соединенные Штаты и Китай. Более мелкие державы предполагается либо привлечь на сторону одной из групп, либо нейтрализовать, смотря по географическим, политическим или иным соображениям»[233].

В условиях очевидно приближающегося крупного международного конфликта, проистекающего из неизбежности разрешения англо-германского противостояния за обретение мировой морской геополитической гегемонии, И.И. Дусинский говорил о необходимости осуществления правильной внешней политики России с учетом её геополитического положения, верного понимания и отстаивания её стратегических национальных интересов в данную историческую эпоху, а также их осознания лицами, которые её будут осуществлять.

После тяжёлой и неудачной для России Русско-японской войны 1904–1905 годов, революционных событий – «бедствий и позора внутренней смуты»[234] Россия тем не менее «не только не пала, но осталась по-прежнему великою державою, с мнением которой державы считаются и добрыми отношениями с которой дорожат»[235]. В сложившейся ситуации, когда два мировых центра мировой политики (Англия и Германия) будут стремиться «использовать нашу родину для своих целей и превратить ее в мощное орудие своих стремлений»[236], основная задача русской внешней политики, по мнению И.И. Дусинского, сводится к тому, чтобы «сделать умелый выбор, соответствующий государственным нашим интересам, и вместе с тем сохранить за собою достаточную самостоятельность и свободу действий для того, чтобы содействие чужим интересам наиболее полным образом сочетать с достижением собственных наших целей. Другими словами, надо, чтобы в предстоящей международной сделке Россия не была обойдена своими противниками или своими друзьями»[237].

И хотя, как справедливо отмечал И.И. Дусинский, «к какой группе держав мы бы ни примкнули, наше положение в ней будет второстепенное, но смущаться этим нисколько не следует, ибо так оно и должно быть в данном случае. Дело в том, что каждая из стоящих во главе основных двух групп держав преследует цели, которые, по крайней мере в данное время, для России не существенны, поэтому вполне естественно, что России нет оснований претендовать на главную роль в любой из этих групп»[238], образовавшихся между Лондоном и Берлином в их борьбе за морскую геополитическую гегемонию.

«Россия, – констатировал И.И. Дусинский, – держава прежде всего континентальная, сухопутная, не имеющая заморских колоний и обладающая крайне незначительными морскою торговлею и коммерческим флотом. При таких условиях стремиться стать во главе любой из борющихся за морскую гегемонию великодержавных групп было бы просто смешно. Это не значит, разумеется, что могущественная русская держава должна отвернуться от моря и флота и перестать интересоваться им или что занятое ею в отношении Англии или Германии положение должно быть подчиненное: совсем напротив, но это значит, что участие России в той или другой комбинации должно преследовать прежде всего цели русские, а не британские или германские и что, содействуя одной из сторон в достижении поставленной себе ею цели, Россия должна работать в то же время для себя»[239].

Вслед за Н.Я. Данилевским И.И. Дусинский весьма критично оценивал внешнеполитический курс российского правительства в отношении западноевропейских держав за чрезмерные уступки им, необоснованное миролюбие и непонимание своих национальных интересов.

«В прошлом, – отмечал он, – Россия слишком часто своей кровью и своим достоянием работала на других, которые потом, по миновению надобности, отплачивали ей за это самой черной неблагодарностью. Этому нас достаточно научила и “традиционно враждебная” Англия, и “традиционно враждебная” Германия, и Австрия, удивившая мир неблагодарностью, и другие державы. Повторения подобных ошибок необходимо избегнуть хоть на будущее время. В этом должна выразиться государственная мудрость наших правящих сфер»[240].

При осуществлении анализа геополитического развития Российского государства и его поэтапного территориального роста, И.И. Дусинский писал о необходимости осуществления Россией последующей территориальной экспансии, исходя из ёё стратегических национальных интересов. На его взгляд, «русский государственный организм еще не достиг своего полного физического развития: его внешний рост еще совершается и должен совершаться, так как прекращение его раньше времени было бы явлением болезненным и вместо ожидаемого в итоге развития красавца-богатыря дало бы миру просто очень большого урода»[241].

Территориальное развитие Российского государства, как считал И.И. Дусинский, однозначно является незавершённым и что существует объективная необходимость «еще некоторого увеличения русской государственной территории. Само собою разумеется, что это увеличение должно быть вполне сознательным, а не случайным и произвольным, оно должно вытекать не из жажды завоеваний, а из желания докончить (именно докончить, а не просто продолжать) начатое предками дело государственного строительства. Отсюда следует, что будущий территориальный рост России не должен иметь ничего общего с теми целями, какие мы отнесли к первой группе мотивов территориальных приобретений: чисто завоевательные тенденции и связанная с ними политика приключений должны быть отвергнуты как совершенно не отвечающие национальным и государственным потребностям России»[242].

Таким образом, по его мнению, русская «внешняя политика, в общем мирная и предпочитающая путь дипломатический, не может тем не менее увлекаться до самозабвения доктриною status quo и должна, в пределах необходимого, сознательно стремиться к желательному в интересах русской державы изменению политической карты как в Европе, так и в Азии»[243].

При анализе геополитических особенностей англо-германского соперничества И.И. Дусинский пришёл к выводу, что не одна только Германия, но и всякая другая сильная континентальная держава, например Россия, имеющая выход к морю и океану, может, «черпая силы из своей суши, достигнуть власти над морем и значения великой морской державы. И если морскую гегемонию Англии грозит подорвать недостаточность суши, на которую в своей метрополии может опереться английский народно-государственный организм, то ясно, что подобная опасность была бы немыслима в отношении более богатой сушею континентальной державы»[244].

Таким образом, чтобы сохранить в будущем свой статус великой державы, основной задачей внешней политики России является «проложить себе, в смысле военно-политическом и экономическом, пути к морям, <…> овладеть выходами в океан»[245].

«Мы должны, – отмечал И.И. Дусинский, – сохранить и использовать надлежащим образом имеющиеся у нас непосредственные выходы в океан и занять прочное оборонительное положение на глубоко врезывающихся в наш материк внутренних морях – посредством ли приобретения входа в них (как в Черном море) или посредством вполне достаточного и надежного обеспечения нашей береговой линии (как в Балтийском). Наша задача во внутренних морях, таким образом, по существу вполне оборонительная и сводится к обеспечению неприкосновенности суши от влияния господствующих на морях сил. В этом сказывается влияние континентального положения России и выпадающая на ее долю роль континентальной величайшей державы, естественной охранительницы суши от покушений владеющих морем держав. Если же когда-либо нашей родине удастся и самой стать великой морской державой, способной сознательно стремиться к преобладанию не только на европейско-азиатском материке, тогда исходной точкой активной морской политики России станет не одно из европейских внутренних морей, а наше тихоокеанское побережье и, главным образом, столь основательно забытый ныне Петропавловский порт на Камчатке»[246].

Анализу сущности, перипетий и возможной динамике «Большой Игры» гораздо больше внимания, чем представители других направлений геополитики, уделяли генерал-фельдмаршал Дмитрий Алексеевич Милютин, генералы Андрей Евгеньевич Снесарев и Алексей Ефимович Вандам (Едрихин). Эти исследователи, будучи и учеными-теоретиками (военными географами и военными стратегами), и практиками – активными участниками «Большой Игры» с российской стороны (государственными деятелями, военачальниками и разведчиками), в целом составили военно-стратегическое направление в рамках русской школы геополитики.

Как практики-профессионалы, они осмысляли глобальные стратегические задачи и интересы России, прежде всего, в контексте своего непосредственного участия в продолжающейся «Большой Игре» с Великобританией за контроль над евразийским пространством. Естественно, главным геополитическим противником России они считали Великобританию и предлагали хорошо продуманные планы и стратегию действий против самого, по их мнению, коварного врага России. К сожалению, многие их вполне разумные и конструктивные предложения не только не были реализованы на практике, но и встречали явное противодействие со стороны англофилов в правительстве и чиновничьей бюрократии, действующей по принципу «как бы чего не вышло», что трагически отобразилось в будущем на истории России XX века.

Данное обстоятельство очень хорошо описал сам генерал-фельдмаршал Д.А. Милютин, анализировавший деятельность российского Министерства иностранных дел времен правления государя императора Александра II: «Наше Министерство иностранных дел с давних времен держалось в азиатской политике систем пассивного консерватизма. Заботясь более всего о поддержании дружбы с Англией, оно противилось всякому нашему успеху в Средней Азии, дабы не возбуждать дипломатических запросов Лондонского кабинета, ревниво следившего за каждым нашим шагом в степях. Сам вице-канцлер князь Горчаков, почти не занимавшийся лично азиатскими делами и чуждый самых поверхностных сведений об Азии, не хотел даже вникать в обстоятельства, вынуждающие нас по временам принимать военные меры на азиатских наших окраинах, и приписывал всякое военное предприятие своеволию местных военных начальников, стремлению их к боевым отличиям и наградам»[247].

Д.А. Милютин анализировал роль и действия Англии в Кавказской, Крымской войнах, польских восстаниях, на азиатских и дальневосточных пространствах. Он констатировал, что английская элита, элиты европейских держав, общественное мнение в Англии и странах Запада были настроены крайне агрессивно, пронизаны русофобскими настроениями и «глубокой враждебностью к России»[248]. В частности, отмечал он, «общественное мнение во Франции и в Англии было до такой степени возбуждено против России, что никакие со стороны нашего правительства объяснения, ни самые широкие уступки не могли бы успокоить это настроение. В суждениях о польском деле господствовал полный хаос, отсутствие всякой логики. Даже в серьезной, практичной Англии раздавались на митингах яростные нападки на Россию, без малейшего понятия о действительном положении дел»[249].

При этом при анализе хода и возможного развития событий «Большой Игры» Д.А. Милютин демонстрирует реализм и прагматизм в оценке возможностей России в борьбе с Англией, ее западноевропейскими и иными союзниками. В своих воспоминаниях он подчеркивал, что при «нашей относительной слабости для борьбы с многочисленной коалицией, естественно, возникал вопрос: нельзя ли изыскать средство, чтобы сколько-нибудь отвлечь внимание и силы наших противников. В особенности борьба с Англией представлялась крайне для нас невыгодной: ее флот угрожал бы нашим берегам, которые нам приходилось бы защищать на всем их протяжении, не имея никакой возможности наносить вред противнику; наш же флот был бы обречен, как и в бывшую Крымскую войну, на полное бездействие. Единственное для нас средство вредить Англии могло состоять лишь в том, чтобы угрожать ее торговле и колониям, посредством крейсеров, которые гонялись бы за бесчисленными коммерческими судами Великобритании, разбросанными по всей поверхности океанов и морей. Но для этого требовались два условия: первое – чтобы назначенные для крейсерства суда вышли из Балтийского моря заблаговременно, прежде объявления войны и второе – чтобы они имели где-либо опорные пункты»[250].

Еще одним средством для противодействия Англии и отвлечения её внимания и части сил от активной антироссийской деятельности в самых разных частях Евразии Д.А. Милютин называл имитацию и осуществление действий демонстративного характера в Среднеазиатском регионе.

«Хотя, – как писал Д.А. Милютин, – я всегда был убежден в том, что страхи Англии за ее Ост-Индские владения совершенно фиктивные, что в действительности мы не могли предпринять ничего серьезного в тех странах (при том положении, в котором мы находились в то время в Средней Азии), что наконец, подобные замыслы могли родиться только в голове Павла I, однако ж, я сказал себе: почему же не попугать, хотя бы привидением, фантомом? и потому вошел в сношение с оренбургским генерал-губернатором Безаком о приготовлениях к экспедиции в Афганистан. Обер-квартирмейстер Оренбургского корпуса подполковник Залесов был вызван в Петербург для личных объяснений по этому предмету. Фантастический этот замысел, конечно, не имел в действительности никаких последствий; но слухи о нем проникли в английскую печать. Далее этого и не простиралась наша цель»[251].

Генерал А.Е. Снесарев в отличие от Д.А. Милютина не считал возможный поход русских войск в Индию транзитом через Афганистан утопическим проектом. В ряде своих работ (например, «Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе», «Англо-русское соглашение 1907 года», «Афганистан» и др.) А.Е. Снесарев отмечал жизненную значимость для Англии сохранения контроля над своими индийскими колониями, а также подходами к ним.

Ключевой точкой, своеобразными и единственными природными воротами – дорогой в Индию, по мнению А.Е. Снесарева, является Афганистан, вокруг которого на протяжении более ста лет ведется «длительная и неустанная политическая борьба между Англией и Россией из-за достижения влияния на Афганистан»[252].

При этом, на его взгляд, «сам по себе Афганистан ни в экономическом смысле, ни в финансовом, ни в каком-либо другом значения не имеет; но, являясь постоянным преддверием к Индии, значение которого он не утерял и поныне и никогда не утеряет, он является существенным политическим фактором и значительной политической величиной. Являясь постоянным объектом жадных пожеланий и завоеваний, Индия остается этим объектом и теперь, и та страна, которая в старые годы приводила к захвату этой мировой драгоценности, естественно, приведет к таковому и теперь»[253].

А.Е. Снесарев выделил три периода русско-английских отношений в борьбе за контроль над среднеазиатскими пространствами и влиянием на Афганистан (разнящиеся «по своей длительности и важности»[254]), каждому из которых «свойственно определенное отношение к Афганистану как со стороны России, так и со стороны Англии»[255].

Первый период берет своё начало «от египетской кампании Наполеона, от 1800 года, или с 1801 года, классического похода Павла на Индию, до начала нашего передвижения в 60‑х годах в Средней Азии»[256]. Его характеризует возникновение и оформление у французских и русских глав государств и государственных деятелей идеи восприятия Индии (вернее английских колоний в Индии), как своеобразной «ахиллесовой пяты» Англии, через которую может быть нанесён «главный удар могуществу Англии»[257]. Например, отмечает А.Е. Снесарев, «эту мысль разделяла и Екатерина Великая, которой французом Сен-Жени чрез принца Нассауского был представлен даже специальный проект экспедиции в Индию»[258].

На практике данную идею пытался осуществить Наполеон, а также государь император Павел I. Наполеон на протяжении десяти лет, в период с 1798 по 1808 год, предпринял две попытки (в 1800 и 1807 годах) реализации разработанных им проектов походов на Индию. «Первый предусматривал совместные действия с Россией, второй был составлен в расчете на помощь Персии»[259].

Павел I в 1801 году направил донских казаков в оренбургские степи, откуда они должны были «двигаться тремя дорогами через Бухарию и Хиву на реку Инд»[260] с целью «разорить все английские фактории и учреждения в Индии, освободить угнетенных владельцев, “а землю привести России в ту же зависимость, в какой она у англичан, и торг обратить к нам”. Казаки, как известно, выступили в составе 22½ тысяч человек с 24 орудиями, но не успели дойти до Оренбурга, как получили известие о смерти Павла и повеление от нового государя вернуться в места своих постоянных квартир»[261].

А.Е. Снесарев оценивал действия Павла I в значительной степени как образец «стратегического и политического донкихотства»[262], так как цель похода в тот период была трудно реализуема, сам поход был не подготовлен и явно бы закончился неудачей.

Тем не менее англичане испугались и в дальнейшем с целью недопущения возможности проникновения России в Среднеазиатский регион, выхода её к границам Афганистана, а затем Индии предприняли ряд действий, в том числе силового характера (первая англо-афганская война 1838–1842 годов) для того, чтобы подчинить себе Афганистан и включить его в сферу своего влияния. Неудача в войне с Афганистаном и поступательное продвижение России в Средней Азии явились причинами, побудившими Англию к участию в Крымской войне 1854–1855 годов, «хотя для нас (России. – С.Е.) налицо были и более непосредственные причины. Нужно вспомнить, что в это время наше стремление к Средиземному морю было в большом размахе, идеология православного креста на Софии и освобождение братьев-славян от турецкого ига достигали полного расцвета. Все это было слишком опасно для главной коммуникационной линии, связывающей Индию с Англией, той самой линии, значение которой возрастало с каждым кубом вынутой земли строившегося тогда Суэцкого канала»[263].

При оценке событий Крымской войны, как одного из значимых эпизодов «Большой Игры», А.Е. Снесарев подчеркивал, что «в истории среднеазиатского вопроса крымская кампания сыграла крупную роль, предопределяя надолго политическую и военную ориентацию Англии и России. Гибель нашего средиземного флота пресекла в корне и надолго наши завоевательные тенденции, связанные с проливами и Царьградом. Но эта же гибель, слишком принизившая нас по отношению к Англии, заставила искать иных дорог для восстановления нашего на нее влияния, или правильное – ее от нас зависимости. Крымская война, главным образом, и выявила смысл наших будущих подходов к Индии, т. е. вскрыла существо среднеазиатской проблемы. Хотя было ясно, что мы в Средней Азии еще слишком слабы и вести наступательных операций против Индии не можем, но уже важно было теоретическое или пока кабинетное сознание, что дорога к восстановлению нашего международного равновесия с Англией пролегала по Средней Азии, а не направлялась, как раньше, к Средиземному морю, и что пока далеким фонарем, освещающим этот крупный путь, была Индия. Эта опознанная к моменту Крымской кампании мысль, а к концу ее окончательно созревшая, интересно отразилась на тогдашних проектах походов на Индию»[264].

А.Е. Снесарев, анализируя содержание появившихся в этот период проектов похода русских войск в Индию при содействии в этом Персии и Афганистана, в частности, отмечал, что хотя они были «так же поверхностны, как проекты Наполеона, и немногим выше причудливого похода Павла, но они показывают определенное и реальное направление политической мысли России по отношению к Средней Азии; они показывают, что со времени Крымской кампании перед Россией встала более конкретная и реальная проблема. Что эта проблема была реальна, это подтвердили шестидесятые и семидесятые годы наших завоеваний в Туркестане. Постепенно, как колосья под косою, падают Ташкент, Хива, Самарканд, Бухара, Коканд. Никогда еще в Средней Азии мы не достигали таких быстрых и ярких успехов. Как и нужно было ожидать, наши успехи очень переполошили англичан и привели их к выводу, что их старая политика по отношению к Афганистану, состоящая в том, чтобы путем разных и довольно пассивных мер добиться над ним своего контроля (наличность резидента в Кабуле и запрет внешних сношений), была ошибочна, она не давала каких-либо обеспечивающих Индию результатов»[265], – писал этот ученый. По его мнению, «стало ясно, что центр тяжести не в самом Афганистане, а в России и именно: в степени активности ее среднеазиатской политики и в степени ее отдаленности от Афганистана. И вот задача – всеми мерами остановить наступательное движение России и смирить активность ее политики – и составляет основной тон британских интересов во втором»[266] периоде русско-английских отношений в борьбе за контроль над среднеазиатскими пространствами и влиянием на Афганистан.

Второй период русско-английской борьбы за контроль над Средней Азией и Афганистаном А.Е. Снесарев хронологически определяет – от начала активного русского продвижения в Средней Азии «до Памирского разграничения в 1895 году»[267]. Во второй период данного противостояния Англия, на взгляд А.Е. Снесарева, «ставит себе главной политической задачей в Средней Азии задержать Россию всеми имеющимися ресурсами на приличном удалении от Афганистана (а значит, и Индии) и ослабить ее среднеазиатский размах… Правда, идея первого периода – достижение контроля над Афганистаном – еще не была изжита англичанами, и вторая англо-афганская война велась еще под этим знаменем, но идея уже потухала, так как отчасти была осуществлена; кроме того, для англичан было ясно, что центр тяжести с 60‑х годов был перенесен на деятельность и шаги России… их нужно было приостановить во что бы то ни стало. Но и со стороны России мы видим большие достижения в области среднеазиатской проблемы. В России начинают понимать, что лежащая недалеко от нас Индия является в наших руках огромным политическим козырем, что, благодаря этому географическому благоволению судьбы, мы можем оказывать огромное влияние на Англию и притом одним лишь фактом осуществления нашей угрозы по адресу ее драгоценной колонии. В наших политических кругах начинает выявляться та плодотворная мысль, что на все против нас посягания и интриги Англии мы с большим успехом можем ответить соответствующим нажимом в Средней Азии»[268].

В рамках осмысления второго периода «Большой Игры» А.Е. Снесарев размышлял о значении Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, как и в случае с Крымской войной, ставшей «для России видным этапом в прозревании и выяснении среднеазиатского вопроса»[269] и «дояснившей нам “ахиллесову пяту” Англии»[270], коей являлись Афганистан, над которым англичане так и не смогли установить политический контроль по результатам второй англо-афганской войны 1878–1882 годов.

В целом второй период русско-английской борьбы за контроль над Средней Азией и Афганистаном А.Е. Снесарев определяет как «период, в течение которого Англия всеми способами хотела приостановить наше наступление и положить ему предел, а Россия, дипломатически оправдываясь и обороняясь, шла неудержимо вперед, применяя вооруженную силу»[271].

Третий период «среднеазиатских отношений» России и Англии, на взгляд А.Е. Снесарева, берет своё начало от Памирского разграничения 1895 года и продолжается вплоть до советского периода российской истории. В этот период в 1907 году между Российской империей и Англией было заключено соглашение о разграничении сфер влияния в Азии, которое А.Е. Снесарев подверг жесточайшей критике, считая его стратегически значимой ошибкой российского правительства в продолжающемся противостоянии с Англией. Он подчеркивал неискренний характер соглашения 1907 года со стороны Англии, в чем состояла, на его взгляд, и основная опасность этого соглашения[272]. По результатам заключения данного соглашения Россия «обрела» только то, что и так было у нее, в свою очередь в ущерб себе официально отказавшись «от нашей исторической задачи пробиться когда-либо к берегам Индийского океана»[273], а также признав Афганистан находящимся в сфере английского, а не российского влияния[274].

Как показали последующие события Первой мировой войны и Февральского переворота 1917 года, опасения А.Е. Снесарева, за которые он был вынужден пострадать в карьерном плане, были более чем обоснованны.

В целом, давая характеристику третьему периоду русско-английской борьбы за контроль над Средней Азией и Афганистаном, А.Е. Снесарев (пошедший во время Гражданской войны в России на службу к большевикам и вынашивавший идею похода Красной армии через Афганистан в Индию) отмечал то, что англичане, после поражения в третьей англо-афганской войне 1919 года, фактически отказались от установки политического контроля над Афганистаном, «так как ясно понятно, что Афганистан сам по себе беден, слаб и бессилен, что влияние, достигнутое над ним, не сулит ничего определенного»[275].

В свою очередь большевистское правительство легко и беспрепятственно установило «непосредственные сношения с Афганистаном, что раньше не давалось, и на каковой акт старое правительство склонно было смотреть как на casus belli. Оказалось, это было простым политическим миражом. Россия имеет теперь в Кабуле своего представителя, посылала в Афганистан свое посольство, принимала в Москве афганскую миссию, имеет с Кабулом систематическую связь. Правда, Англия вела с Афганистаном войну, но, быстро ее выиграв, она ничего победой не приобрела и на сношения России с Афганистаном принуждена смотреть сквозь пальцы… Специалисты давно предвидели подобный исход и не один раз говорили, что при сильном и решительном языке Англия, по существу, очень слабая в Средней Азии, всегда должна будет пойти на уступки»[276].

В ближайшей перспективе, по мнению А.Е. Снесарева, дающего совет большевистскому правительству, Индия все также осталась «самой дорогой, но и самой уязвимой ценностью Англии. Если вы хотите ниспровергнуть господствующего над миром властителя или, как иногда говорят, мирового аристократа, то бейте его по Индии; если вы хотите подорвать капиталистическую над миром тиранию Англии – бейте ее по Индии»[277].

Следует отметить, что такого рода оценка англо-русских взаимоотношений была присуща и другим представителям военно-стратегического направления. Самые разнообразные аспекты российско-британских взаимоотношений, особенности и динамику развития «Большой Игры» затрагивал в ряде своих работ («Письма о Трансваале», «Наше положение», «Величайшее из искусств (обзор современного положения в свете высшей стратегии)») генерал А.Е. Вандам (Едрихин), который в отличие от А.Е. Снесарева не пошёл на службу к большевикам, а воевал с ними, являясь одним из лидеров Белого движения в Прибалтике.

В частности, в своей работе «Наше положение» (1912) он отмечал крайне актуальные и для современного периода геополитические особенности развития русского народа и государственности. Прежде всего, А.Е. Вандам акцентировал внимание на геостратегическом, геополитическом, природном и пространственном положениях России и их влияниях на развитие русской внешней политики и государственности. Как отмечал А.Е. Вандам, «несмотря на большие размеры своей территории, русский народ, по сравнению с другими народами белой расы, находится в наименее благоприятных для жизни условиях. Страшные зимние холода и свойственные только северному климату распутицы накладывают на его деятельность такие оковы, тяжесть которых совершенно незнакома жителям умеренного Запада. Затем, не имея доступа к теплым наружным морям, служащим продолжением внутренних дорог, он испытывает серьезные затруднения в вывозе за границу своих изделий, что сильно тормозит развитие его промышленности и внешней торговли и, таким образом, отнимает у него главнейший источник народного богатства. Короче говоря, своим географическим положением русский народ обречен на замкнутое, бедное, а вследствие этого и неудовлетворенное существование»[278].

Неудовлетворенность русского народа своим существованием, на взгляд А.Е. Вандама, выражалась «в никогда не ослабевавшем в народных массах инстинктивном стремлении “к солнцу и теплой воде”, а последнее в свою очередь совершенно ясно определило положение русского государства на театре борьбы за жизнь»[279].

Однако это естественное стремление «к солнцу и тёплой воде» встретилось с активным противодействием со стороны Англосаксонского мира, поэтапно и планомерно реализующего «стратегию Анаконды» в отношении России. «План этой борьбы, – подчеркивал А.Е. Вандам, – разработанный самыми сильными англосаксонскими умами и доведенный до сведения народа посредством сотен тысяч экземпляров сочинения адмирала Мэхана, сенатора Бевериджа, Джозайи Стронга и других выдающихся своими талантами писателей, заключался в общих чертах в следующем. Главным противником англосаксов на пути к мировому господству является русский народ. Полная удаленность его от мировых торговых трактов, т. е. моря, и суровый климат страны обрекают его на бедность и невозможность развить свою деловую энергию. Вследствие чего, повинуясь законам природы и расовому инстинкту, он неудержимо стремится к югу, ведя наступление обеими оконечностями своей длинной фронтальной линии. На путях его наступления лежат Китай, Персия и Малая Азия, население которых истощило уже свою творческую энергию. Между тем страны эти нуждаются во многом. Уже одна постройка десятков тысяч верст железных дорог явилась бы широким полем деятельности для русских инженеров, оживила бы русскую промышленность и дала бы русскому народу обильные средства для дополнительного питания и для развития его высоких от природы физических и духовных качеств, что в свою очередь сделало бы его еще более сильным соперником англосаксов»[280].

Поэтому англичане, стремясь уничтожить своего основного геополитического конкурента, его военный и торговый флот, но, не имея возможности победить русских в прямом столкновении и не получая решающих преимуществ в результате натравливания на неё ближайших соседей, приступили к созданию в России (посредством задействования самых разных «политических организаций, которые заинтересованы в разложении России»[281], прежде всего масонства) своего внутреннего союзника – нашего внутреннего врага – «пятой колонны» из террористов и экстремистов самых разных мастей, умело руководя ими при осуществлении спецоперации по реализации в России «русской революции».

А.Е. Вандам отдает должное противнику и отмечает рационализм и прагматизм англосаксов в умении достигать поставленных перед собой целей для обретения мировой геополитической гегемонии. В основе могущества Англии лежит, на его взгляд, прежде всего, не её пространственное, очень удобное и неуязвимое для континентальных держав стратегическое положение, а «деятельный характер английского народа и изумительные военные способности правящих его классов»[282].

«Своими неизменными успехами над материком, – отмечает А.Е. Вандам, – даровитые островитяне обязаны не каким-либо борющимся за них таинственным силам, а исключительно самим себе, т. е. своим большим и точным знаниям, определенной постановке целей и планомерному стремлению к последним. Превосходя во всем этом континентальные народы, они и обращаются с ними так, как знающие и сильные опытом мастера обращаются со своими знакомыми лишь с одной рутиной подчиненными»[283].

С учетом данного обстоятельства абсолютно неудивительным, по мнению А.Е. Вандама, является то, что Англия, как правило, предпочитает воевать на суше не своими, а чужими руками. «Вместо того чтобы проливать драгоценную кровь своих подданных, – подчеркивал ученый, – она снабжала сражавшиеся за нее континентальные армии пушками, снарядами, ружьями, одеялами, сапогами, палатками, седлами, шанцевым инструментом и т. п.; не участвовавших в бою она одевала в свои ткани, привозила им посуду, стальные изделия, предметы роскоши и, как хозяйка морей, обеспечивала материк всеми колониальными товарами»[284]. При этом ещё активно на этом и зарабатывала.

В долгой борьбе за обретение мировой морской гегемонии Англия поэтапно одержала победу над всеми своими конкурентами (Голландией, Испанией, Францией). В результате, «сделавшись единственной обладательницей морских путей и распространив свое политическое и экономическое господство на большую часть земного шара, Англия напрягала и продолжает напрягать все усилия к тому, чтобы удержать за собою это исключительное положение, и на всякую попытку со стороны других континентальных держав выйти в море смотрела и продолжает смотреть как на посягательство на ее жизненные интересы»[285].

После разгрома наполеоновской Франции Англия перенесла свое пристальное внимание на «Россию, ибо, со вступлением на престол Императора Николая I, последняя снова обратилась к своим собственным делам и, начав наступление правым флангом к Средиземному морю и Персидскому заливу, могла прорвать здесь английскую блокаду и сделаться морской державой, т. е. дать выход наружу своим глохнущим взаперти силам и средствам. Ввиду этого, сейчас же став за спиной Турции и Персии для удержания первых наших натисков, англичане вместе с тем начали сосредоточивать к нашему правому флангу силы всей континентальной Европы. Этот маневр, требовавший для своего выполнения многих лет, представляет собою лучшее доказательство того, с какою непрерывностью, последовательностью и искусством работает английский кабинет, независимо от смены стоящих во главе его лиц»[286].

События Крымской войны показали замысел англичан удушить Россию в объятиях «стратегии Анаконды». После создания коалиции европейских держав «англо-французские эскадры двинулись к Петропавловску-на-Камчатке, в Белое и Балтийское моря, а главные силы союзного флота и десантная армия направились в Черное море и на Крымский полуостров. С безошибочностью хорошего хронометра подготовив, таким образом, удар и направив его одновременно на все наши побережья, Англия утопила наш Черноморский флот, начинавший уже выдвигать из себя Нахимовых и Корниловых, дотла разорила его базу, сделала Черное море нейтральным и запретила нам строить на нем новые военные суда»[287].

От реализации «стратегии Анаконды» в отношении России англичане не отказались и впоследствии. Вооружив Японию и натравив её на Россию, в результате Русско-японской войны 1904–1905 годов, существенно потеснив Россию и уничтожив русский флот в Желтом море, англичане вытеснили «нас с Тихого океана, почти наглухо забаррикадировали весь государственный фронт наш от устья Дуная до устья Амура. Недавний крутой поворот их от открытой вражды к внешнему дружелюбию совершился под давлением весьма серьезных перемен в стратегических условиях на континенте Европы, происшедших в последние годы»[288].

Губительной ошибкой для России, на взгляд А.Е. Вандама, явилось вступление её в союзе с Великобританией в блок Антанты против Германии (к этому моменту ставшей серьезным конкурентом и соперником Англии), поскольку, как он предвидел, Великобритании удастся столкнуть в кровопролитной общеевропейской войне друг с другом двух своих опасных конкурентов: Россию и Германию. А затем, предельно ослабив их, добиться своих стратегических целей и задач.

В своей работе «Величайшее из искусств» (1913) пророчески предсказывая причины, а также весь ход и результаты Первой мировой войны в том числе и для России, А.Е. Вандам говорит о необходимости создания коалиции континентальных держав (России, Германии и Франции) против Великобритании и её союзников. На его взгляд, российскому руководству необходимо выработать и в дальнейшем скрупулёзно придерживаться в своих действиях полноценной стратегии национального развития, основанной на глубоком понимании её глубинных интересов и исходящих от англосаксов угроз.

«Россия велика и могущественна. Моральные и материальные источники ее не имеют ничего равного себе в мире, и если они будут организованы соответственно своей массе, если задачи наши будут определены ясно и точно, и армия и флот будут в полной готовности в любую минуту выступить на защиту наших собственных, правильно понимаемых интересов – у нас не будет причин опасаться наших соседей, ибо самый сильный из них – Германия великолепно понимает, что если ее будущее зависит от ее флота, то существование последнего зависит от русской армии»[289].

Схожую позицию с позицией А.Е. Вандама и отчасти А.Е. Снесарева в оценке Англо-русского соглашения 1907 года, а также перспектив и последствий участия России на стороне Англии в Первой мировой войне занимал бывший министр внутренних дел, член Государственного Совета Петр Николаевич Дурново. В своей Записке государю императору Николаю II, датированной февралем 1914 года, П.Н. Дурново дал блестящий и во многом провидческий прогноз возможного хода развития Первой мировой войны, последствия вступления в неё России, предсказав начало революций в России и Германии.

По мнению П.Н. Дурново, центральным местом и фактором в развитии геополитических процессов и человеческой истории начала XX века является соперничество двух мировых держав – Англии (морской державы) и Германии (державы континентальной), которое неизбежно должно привести не только к вооруженному конфликту между ними, но и между блоками держав, находящимися между собой в союзнических отношениях. Данный конфликт, порожденный несовместимостью их интересов, будет борьбой не на жизнь, а на смерть. Англия, не имея возможности сама окончательно победить Германию в данном соперничестве «постарается прибегнуть к не раз с успехом испытанному ею средству и решиться на вооруженное выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав. А так как Германия, в свою очередь, несомненно, не окажется изолированной, то будущая англо-германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение, придерживающимися одна германской, другая английской ориентации»[290].

П.Н. Дурново констатирует, что до событий «Русско-японской войны русская политика не придерживалась ни той, ни другой ориентации»[291], однако после её завершения внешнеполитический курс России был избран на всестороннее сближение с Англией, образование блока Антанты и скорое в силу этого неизбежное столкновение с Германией и её союзниками (Австро-Венгрией и Турцией).

Критично оценивая внешнеполитический курс российского правительства, П.Н. Дурново отмечал, что очень «трудно уловить какие-либо реальные выгоды, полученные нами в результате сближения с Англией»[292], которое в скором будущем «неизбежно сулит нам вооруженное столкновение с Германией»[293].

При этом все тяготы предстоящей мировой войны неминуемо падут на Россию, «так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придется потратить и сил, и внимания»[294]. Естественным будет также и то, что эта «война, независимо даже от ее исхода, ослабит Россию и отвлечет ее внимание на Запад»[295] (от других весьма перспективных направлений).

П.Н. Дурново признавал очевидную неготовность России к неизбежной длительной войне, которая неминуемо приобретет характер войны на истощение. Он писал о недостаточности вооружений, военных, огневых запасов, зависимости оборонной промышленности от иностранной промышленности и поставок товаров и комплектующих из-за границы, восполнить отсутствие которых, в случае блокады портов, будет очень сложно.

При этом этот исследователь отмечал, что указанные обстоятельства и факторы не принимаются в расчет российским правительством и дипломатией, «поведение которой, по отношению к Германии, не лишено, до известной степени, даже некоторой агрессивности, могущей чрезмерно приблизить момент вооруженного столкновения с Германией, при английской ориентации, в сущности неизбежного»[296].

П.Н. Дурново подвергал критике действия российского правительства и её английскую ориентацию, считая, что «жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств. Будущее Германии на морях, то есть там, где у России, по существу, наиболее континентальной из всех великих держав, нет никаких интересов. Заморских колоний у нас нет и, вероятно, никогда не будет, а сообщение между различными частями империи легче сухим путем, нежели морем. Избытка населения, требующего расширения территории, у нас не ощущается, но даже с точки зрения новых завоеваний, что может дать нам победа над Германией?»[297].

Возможное открытие для России черноморских проливов, как озвучиваемая дипломатами причина заключения союза с Англией, на его взгляд, не является основанием для начала войны с Германией, так как именно «Англия, а совсем не Германия, закрывала нам выход из Черного моря»[298], а обретение контроля над ними отнюдь не означает получение выхода в открытое море «так как за ними идет море, почти сплошь состоящее из территориальных вод, море, усеянное множеством островов, где, например, английскому флоту ничего не стоит фактически закрыть для нас все входы и выходы, независимо от проливов»[299].

В то же время, по мнению П.Н. Дурново, «действительно же полезные для нас и территориальные, и экономические приобретения доступны лишь там, где наши стремления могут встретить препятствия со стороны Англии, а отнюдь не Германии. Персия, Памир, Кульджа, Кашгария, Джунгария, Монголия, Урянхайский край – все это местности, где интересы России и Германии не сталкиваются, а интересы России и Англии сталкивались неоднократно»[300].

П.Н. Дурново отмечал также и тот факт, что в экономической сфере русские пользы, нужды и выгоды отнюдь не вступают в противоречие с немецкими и поражение Германии в предстоящей войне не принесет никаких экономических выгод и дивидендов России (а только ущерб и возможные упущенные выгоды) и удовлетворит исключительно интересы Британии[301]. Более того, предстоящие расходы на войну превышают не только возможные её сомнительные выгоды, но и «ограниченные финансовые ресурсы России. Придется обратиться к кредиту союзных и нейтральных государств, а он будет оказан не даром. Не стоит даже говорить о том, что случится, если война окончится для нас неудачно. Финансово-экономические последствия поражения не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом всего нашего народного хозяйства. Но даже победа сулит нам крайне неблагоприятные финансовые перспективы: вконец разоренная Германия не будет в состоянии возместить нам понесенные издержки. Продиктованный в интересах Англии мирный договор не даст ей возможности экономически оправиться настолько, чтобы даже впоследствии покрыть наши военные расходы. То немногое, что, может быть, удастся с нее урвать, придется делить с союзниками, и на нашу долю придутся ничтожные, по сравнению с военными издержками, крохи. А между тем военные займы придется платить не без нажима со стороны союзников. Ведь, после крушения германского могущества, мы уже более не будем им нужны. Мало того, возросшая, вследствие победы, политическая наша мощь побудит их ослабить нас хотя бы экономически. И вот неизбежно, даже после победоносного окончания войны, мы попадем в такую же финансовую экономическую кабалу к нашим кредиторам»[302].

Грядущая мировая война, на взгляд П.Н. Дурново, «независимо от ее исхода, представит смертельную опасность и для России, и для Германии. По глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу»[303]. Существуют, отмечал П.Н. Дурново, большие риски того, что в случае неудачного участия в данной мировой войне «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению»[304]. Хотя и Германии, по его мнению, в случае неудачи, «предстоит пережить не меньшие социальные потрясения, чем России»[305], так как она, потерпев поражение в войне, будет лишена своих «мировых рынков и морской торговли, ибо цель войны, – со стороны действительного ее зачинщика Англии, – это уничтожение германской конкуренции»[306].

Следует отметить, что П.Н. Дурново фактически справедливо рассматривал создание блока Антанты, Первую мировую войну и последующие революционные события в России и Германии, как эпизоды борьбы англичан за мировую геополитическую гегемонию, все продолжающейся «Большой Игры» с Россией, в основе которых лежит желание «Англии во что бы то ни стало удержать ускользающее от нее господство над морями»[307]. В отказе от союзнических отношений с Англией, налаживании взаимодействия с Германией и другими европейскими странами он усматривал возможность для России избежать надвигающейся катастрофы. К сожалению, его пророческие предупреждения так и не были услышаны.

Как показали последующие события после начала Первой мировой войны, в частности, сам ход боевых действий, революции в России и Германии, крах русской имперской и немецкой государственности и др., опасения, которые высказал в своей Записке государю императору Николаю II П.Н. Дурново, полностью подтвердились. Мнение данного государственного деятеля, как и мнения представителей военно-стратегического направления русской школы геополитики, оказались полностью невостребованными.

После революции 1917 года и завершения Гражданской войны в России в 1920–1930‑х годах в рядах русской эмиграции сложилось «евразийство» – влиятельное течение русской философско-исторической и геополитической мысли. К видным теоретикам данного направления принадлежали: Н.С. Трубецкой, П.П. Сувчинский, Л.А. Карсавин, Н.Н. Алексеев, Г.В. Вернадский, Г.В. Флоровский и многие другие мыслители. Но наиболее полную разработку-систематизацию геополитических воззрений евразийцев осуществил Пётр Николаевич Савицкий.

При осмыслении исторических и геополитических событий, произошедших с Россией в XX веке, взяв на вооружение тезис Дж. Х. Маккиндера о «географической оси истории» и «срединной земле» (Хартланде), евразийцы в рамках цивилизационного подхода предложили оригинальную трактовку исторического и геополитического пути развития России, достаточно много чего позаимствовав из славянофильства и у других представителей и направлений русской геополитической школы. Это, в частности, отмечал П.Н. Савицкий, обобщая геополитические воззрения евразийцев: «Россия имеет гораздо больше оснований, чем Китай, называться “срединным государством” (“Чжун-го”, по-китайски). И чем дальше будет идти время – тем более будут выпячиваться эти основания. Европа для России есть не более чем полуостров Старого материка, лежащий к западу от ее границ. Сама Россия на этом материке занимает основное его пространство, его торс»[308].

На взгляд представителей евразийства, Россия-Евразия представляет собой «центр Старого Света. Устраните этот центр – и все остальные его части, вся эта система материковых окраин (Европа, Передняя Азия, Иран, Индия, Индокитай, Китай, Япония) превращается как бы в “рассыпанную храмину”. Этот мир, лежащий к востоку от границ Европы и к северу от “классической” Азии, есть то звено, которое спаивает в единство их все. Это очевидно в современности, это станет еще явственней в будущем. Связывающая и объединяющая роль “срединного мира” сказывалась и в истории»[309].

В сопоставлении «с русским “торсом”, – отмечал П.Н. Савицкий, – Европа и Азия одинаково представляют собою окраину Старого Света. Причем Европой, с русско-евразийской точки зрения, является, по сказанному, все, что лежит к западу от русской границы, а Азией – все то, что лежит к югу и юго-востоку от нее. Сама же Россия есть ни Азия, ни Европа – таков основной геополитический тезис евразийцев. И потому нет “Европейской” и “Азиатской” России, а есть части ее, лежащие к западу и к востоку от Урала, как есть части ее, лежащие к западу и к востоку от Енисея, и т. д. Евразийцы продолжают: Россия не есть ни Азия, ни Европа, но представляет собой особый географический мир. Чем же этот мир отличается от Европы и Азии? Западные, южные и юго-восточные окраины старого материка отличаются как значительной изрезанностью своих побережий, так и разнообразием форм рельефа. Этого отнюдь нельзя сказать об основном его “торсе”, составляющем, по сказанному, Россию-Евразию»[310].

Базовой категорией геополитических воззрений евразийцев является понятие «месторазвитие», характеризующее самобытный и неповторимый мир, образующийся в сочетании и взаимосвязи вмещающего ландшафта, географического пространства и ареала обитания этносов с их социально-исторической и культурной средой. Понятие «месторазвитие» близко по смыслу к понятию «пространство» (Raum) Ф. Ратцеля (основоположника немецкой школы геополитики).

«Россия-Евразия есть “месторазвитие”, “единое целое”, “географический индивидуум”, одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и т. п. “ландшафт”»[311], состоящий из ряда месторазвитий локального порядка.

П.Н. Савицкий отмечал, что понятие «месторазвитие» следует соотносить, «сомкнуть с понятием “культурно-исторического типа” Н.Я. Данилевского»[312]. Но если Н.Я. Данилевский говорил о существовании «славянского» культурно-исторического типа, к которому принадлежала Россия, то евразийцы именовали этот культурно-исторический тип по-другому – «евразийским» культурно-историческим типом[313].

Тем самым евразийцы расширили историю России «до рамок истории Евразии как особого исторического и географического мира, простирающегося от границ Польши до Великой Китайской стены. Евразийцы уделили исключительно большое внимание определению географических особенностей этого мира – срединного мира старого материка – в их отличии от географической природы его западных (Европа) и южных (Азия) окраин. Наиболее бросающейся в глаза чертой в характеристике этого мира является флагоподобное, т. е. на манер полос в горизонтально подразделенном флаге, расположение в нем основных почвенно-ботанических и климатологических зон»[314]. Соответственно, «в направлении с юга на север здесь сменяют друг друга пустыня, степь, лес и тундра»[315].

Категории «лес» и «степь», почвенно-зональной границей между которыми и проходит знаменитая «ось мировой истории», являются ключевыми в истории развития геополитических процессов на евразийском континенте.

«Важнейшею осью, около которой вращалась историческая жизнь “русского мира” или, иначе, географической среды, занятой в настоящее время русским народом и государством, на всем протяжении обозримой для нас истории являлась граница между степной и лесной зонами. Невозможно преувеличить значение этого факта. Именно взаимодействием исторических формаций степной зоны, с одной стороны, и лесной, с другой, определяется очень многое в политических, культурных, экономических судьбах России. Как известно, Г.В. Вернадский в своем “Начертании русской истории” (Прага, 1927) всю периодизацию ее построил на этом взаимодействии. В таком порядке в его изложении вырисовывается первый период “попыток объединения леса и степи” (до 972 г.), периоды “борьбы леса и степи” (972—1233), “победы степи над лесом” (1233–1452), “победы леса над степью” (1452–1696) и, наконец, нового “объединения” леса и степи (1696–1917)»[316].

Вся русская история, исходя из данной трактовки представляет собой «систему, основанную на смене различных форм взаимоотношений между теми идеологическими, государственными и хозяйственными образованьями, которые возникли в каждой из этих двух крупнейших евразийских зон. Такая тенденция отнюдь не преуменьшает значения творчества, которое проявлялось населением каждой из них по части использования средств и возможностей лесного и степного месторазвития. В то же самое время концепция эта открывает путь к установлению небывало тесных связей между историческими и географическими началами, определявшими и определяющими собой прошлое, настоящее и будущее русского народа»[317].

По мнению П.Н. Савицкого, история России берёт своё начало не с домонгольской (Киевской) Руси, а с включением княжеств Древней Руси в состав евразийской протоимперии Чингисхана. «Русское государство XVI–XX веков является в большей мере продолжением скифской, гуннской и монгольской державы, чем государственных форм дотатарской Руси (что, конечно, не исключает передачу других важнейших элементов культурной традиции именно этой последней)»[318].

Географические свойства и особенности месторазвития России, большая протяжённость её границ, внешние угрозы и отрезанность от морских и океанических пространств, – неизбежно приводили к установлению авторитарных, централизованных методов управления, формируя у русского народа развитый государственный инстинкт. Эти качества оказались выработаны в результате влияния монголов. Как отмечает П.Н. Савицкий в своей статье «Степь и осёдлость»: «без “татарщины” не было бы России. Нет ничего более шаблонного и в то же время неправильного, чем превозношение культурного развития дотатарской Киевской Руси, якобы уничтоженного и оборванного татарским нашествием. Мы отнюдь не хотим отрицать определенных – и больших – культурных достижений Древней Руси XI и XII вв.; но историческая оценка этих достижений есть оценка превратная, поскольку не отмечен процесс политического и культурного измельчания, совершенно явственно происходивший в дотатарской Руси от первой половины XI к первой половине XIII в.»[319].

На взгляд П.Н. Савицкого, «та беспомощность, с которой Русь предалась татарам»[320], безусловно, не являлась случайностью. Домонгольская Русь, находившаяся к моменту прихода монголов в состоянии упадка, фактически по шаблону повторяла в своем развитии «историю ославянившихся болгар, сербов, поляков»[321], когда наблюдалась поочередная смена периодов: «некоторый начальный расцвет, а затем, вместо укрепления расцвета, разложение, упадок, “иго”»[322].

В этом контексте, по мнению евразийцев, велико было «счастье Руси, что в момент, когда в силу внутреннего разложения она должна была пасть, она досталась татарам, и никому другому. Татары – “нейтральная” культурная среда, принимавшая “всяческих богов” и терпевшая “любые культуры”, пала на Русь как наказание Божие, но не замутила чистоты национального творчества. Если бы Русь досталась туркам, заразившимся “иранским фанатизмом и экзальтацией”, ее испытание было бы многажды труднее и доля – горше. Если бы ее взял Запад, он вынул бы из нее душу… Татары не изменили духовного существа России; но в отличительном для них в эту эпоху качестве создателей государств, милитарно организующейся силы, они, несомненно, повлияли на Русь»[323].

Впоследствии факт нахождения русских земель в составе протоимперии Чингисхана, а также взаимодействие русских с монголами оказали значительное влияние на формирование имперского стереотипа поведения и мировосприятия русского народа, способствуя созданию крупнейшего государственного образования на Евразийском пространстве.

Для того чтобы на евразийских пространствах смогло возникнуть могущественное классическое имперское государство, необходимо было и особое мироощущение и мировосприятие окружающего пространства. По мнению евразийцев, «нужно было ощущать по-особому степи, горы, оазисы и леса, чуять дерзанье безмерное. Скажем прямо: на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента; между тем в русских “землепроходцах”, в размахе русских завоеваний и освоений – тот же дух, то же ощущение континента»[324].

В то же время, подчеркивал П.Н. Савицкий, ни в коем случае нельзя только «всецело к “монгольству” <…> свести Россию»[325]. Период нахождения части территорий домонгольской Руси в составе улуса Джучиева, волей-неволей способствовал обретению государственной организации России, раскрыв дремавшие до этого навыки и став тем горнилом, «в котором ковалось русское духовное своеобразие»[326], стержнем которого явилось, в свою очередь, возникшее в этот период русское благочестие[327], во всей его «полноте мистического углубления и постигновения и ее лучшего создания, русской религиозной живописи; весь расцвет последней целиком умещается в рамки “татарского ига”!»[328].

«В этом разительном противоположении, – как отмечал П.Н. Савицкий, – своею ролью наказания Божия татары очистили и освятили Русь, своим примером привили ей навык могущества, – в этом противоположении явлен двойственный лик России. Россия – наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиса и Тимура, объединительница Азии; Россия – часть особого “окраинно-приморского” мира, носительница углубленной культурной традиции… В ней сочетаются одновременно историческая “оседлая” и “степная” стихия»[329].

Евразийцы отвергали панславистские идеи создания всеславянской конфедерации государств, считая, что по своей цивилизационной принадлежности часть славянских народов (например, поляки, хорваты и другие) принадлежит к миру Запада, а потому такое объединение нереально. На их взгляд, в развитии России гораздо более перспективно было бы взаимодействие с рядом туранских народов, связанных с Россией общностью исторической судьбы.

По мнению П.Н. Савицкого, история России-Евразии и населяющих её народов развивается по определённым ритмам, сочетая в каждом ритме фазы «подъёма» (около 17 лет) и «депрессии» (около 10 лет). Фаза подъёма характеризуется активной деятельностью сильных и деловитых лидеров и личностей, автаркической и самодержавной централизацией, расцветом социально-экономической, культурной и политической деятельности, освоением новых пространств. Фаза депрессии – периодом социально-экономических, политических и культурных трансформаций и кризисов, ослаблением централизации государства, расцветом массовых стихийных действий (Смутное время, восстание С. Разина и т. п. явления).

В представлении П.Н. Савицкого, Россия, как держава континентальная и «наиболее «обездоленная» в смысле возможностей океанического обмена»[330], конечно же, не будет удовлетворена «диктуемой этой обездоленностью ролью «задворков мирового хозяйства»»[331]. Ей предстоит осознать и в дальнейшем всегда ориентироваться на присущую ей континентальность, именно в которой, а «не в обезьяньем копировании “океанической” политики других»[332] и будет состоять её дальнейшее успешное развитие.

При осмыслении особенностей геополитического положения России и её геополитического развития в реалиях XX века, при осуществлении оценки результатов Первой мировой войны, революций в России и Германии, Гражданской войны в России П.Н. Савицкий обращает внимание на исторические особенности развития немецкого народа и государственности, а также возможного развития последующей внешней политики Германии.

В его оценках, «по своей военно-организационной и хозяйственно-организационной мощи германский народ, по крайней мере, не уступает ни одному народу Европы, а скорее превосходит каждого из них, взятого в отдельности»[333]. Данный факт, по его мнению, таит в себе определённую угрозу национальной безопасности России и требует принятия необходимых мер с её стороны для предотвращения этой угрозы в будущем.

На его взгляд, поскольку Германия слишком поздно по сравнению с другими великими державами смогла обрести данный статус, она неизбежно «столкнулась с тем фактом, что мир разделен, без ее участия, по кусочкам другими. Ее бывшая колониальная империя представляла не более чем жалкую пародию на ту сферу политико-хозяйственного влияния, которую имеют Англия, США, Япония, которую имела и потенциально имеет Россия. Германскому народу, ставшему “зрелым мужем” современной международной действительности, которому противостояли в Европе “стареющие” нации крайнего Запада и во многом не совсем еще возмужалая Россия, ему мало тех 540 тысяч квадратных километров европейской земли, которые он занимает»[334].

Причиной поражения Германии в Первой мировой войне является фактически её участие в войне на два фронта – одновременно с Англией и Россией. «Ныне Германия побеждена, – писал П.Н. Савицкий, – побеждена потому, что прежнее ее правительство, обладая многими достоинствами, сумело, однако, устроиться так, что Германии пришлось одновременно вести войну и с Британией и с Россией, а в дополнение – и с прочими великими и малыми державами, кому только было не лень написать объявление войны Германии. Выдержать же такую марку, как борьба одновременно и с Англией и с Россией, а тем более со всем миром, не по силам ни одной нации мира»[335].

Однако это «стремление Германии расшириться одновременно по двум направлениям – и на Запад, и на Восток, укрепиться и на берегах океана, и в глубине континента, получить преобладание в Антверпене, в северной Франции и одновременно в Константинополе, Багдаде и в России ликвидировано истекшей мировой войной. На основании наглядного и дорого купленного исторического урока Германия ныне должна пойти только по одному из упомянутых путей расширения»[336].

«Интерес Франции, Голландии, Бельгии, Италии, – констатировал П.Н. Савицкий, – заключается в том, чтобы получить гарантии от подобного расширения на Запад; интерес России – безразлично России Колчака – Деникина или России Ленина – Троцкого – в том, чтобы получить гарантии от подобного расширения на Восток. История решит, кто получит эти гарантии скорее и вернее»[337].

П.Н. Савицкий прогнозирует, что Германия вскоре попытается взять реванш за свое поражение. Она «рано или поздно снова – и хозяйственно и политически – выйдет за свои старые границы и добудет себе более просторное “место под солнцем” – добудет безразлично как: на путях ли национально-буржуазного империализма или во многом тождественного с ним воинствующего социалистического “интернационализма”»[338].

В данной связи П.Н. Савицкий высказал мысль о возможной перспективе заключения российско-германского союза, союза двух побеждённых в Первой мировой войне держав, которые тем не менее совместно могут оказаться победителями в будущем соперничестве с другими великими державами[339].

В этом случае, на его взгляд, с учетом интересов России возможное расширение Германии неизбежно бы потребовало «сохранения в неприкосновенности океанической мощи Англии. Россия и Англия неизбежно по-прежнему опирались бы друг на друга, так как одоление Германии над одной из этих сторон грозило бы повлечь за собой ее победу и над другой и тем самым установление всеевропейской, если не всемирной, гегемонии Германии»[340]. При этом, отмечал П.Н. Савицкий, не менее значимым обстоятельством, чем сохранение в целости океанической мощи Великобритании, являлось бы получение Россией «достаточных гарантий от континентальных покушений на нее со стороны Германии. Такой континентальной гарантией могло бы послужить укрепление западных и юго-западных славянских государств и союз с ними России. Полное осуществление славянской идеи и связанное с ним положение России в не немецких областях бывшей Австро-Венгрии и на Балканском полуострове могло бы послужить ценою, за которую Германия бескровно добилась бы преобладания на континенте Европы на запад от линии Познань – Богемские горы – Триест»[341].

Таким образом, заключал он, «лозунг “континентальных гарантий” и “океанического равновесия” – вот те начала, которые подсказываются будущей России складывающимся международным положением и поведением некоторых руководящих кругов нынешних “Держав-Победительниц”»[342].

Следует отметить, что весьма оригинальные взгляды в отношении сущности, эпизодов и динамики «Большой Игры» высказали (ещё до оформления евразийства) так называемые мыслители-одиночки, творчество которых не вписывается в рамки конкретного из обозначенных выше (проанализированных выше) направлений. К ним относятся русский дипломат и публицист Юрий Сергеевич Карцов и знаменитый географ Вениамин Петрович Семёнов-Тян-Шанский.

Сторонник консервативных взглядов Юрий Сергеевич Карцов, к сожалению, незаслуженно забытый в России, в ряде своих работ («О причинах нашей войны с Японией. Кто виноват?» (1906), «Семь лет на Ближнем Востоке. 1879–1886. Воспоминания политические и личные» (1906), «Революция сверху» (1907), «За кулисами дипломатии» (1908), «В чем заключаются внешние задачи России (Теория внешней политики вообще и в применении к России)» (1908)) критически осмыслял внешнюю политику России, а также англо-русские отношения как не соответствующие национальным интересам России.

В своей работе «В чем заключаются внешние задачи России (Теория внешней политики вообще и в применении к России)» он писал, что внешняя политика, т. е. ведение международных отношений «есть искусство преимущественно практическое»[343], исходной точкой которой является общенародная польза. Однако в истории человечества сплошь и рядом встречаются «многочисленные примеры, когда соображения государственной пользы заведомо приносились в жертву либо личным влечениям народоправителей, либо материальным интересам правящих сфер. По дружбе к прусскому королю Фридриху II Император Петр III возвратил ему Восточную Пруссию, которая была завоевана и занята русскими войсками. Союз с французским императором Наполеоном I был для России чрезвычайно выгоден: на севере Россия приобрела Финляндию, на юге ее стремлению к Ближнему Востоку открывался широкий простор. Но был выдвинут аргумент, будто континентальная система препятствовала сбыту произведений сельского хозяйства. В действительности (что в тогдашнюю эпоху было гораздо важнее) она способствовала вздорожанию предметов роскоши, без которых придворная знать обойтись не желала. Под давлением среды Император Александр I вынужден был, вопреки интересам России, порвать с Наполеоном и французскому союзу предпочесть союз с Англией»[344].

Таким образом, самые разнообразные субъективные элементы и факторы, находящие своё проявление в области осуществления внешней политики, позволяют утверждать, что «если в основе внешней политики и лежит стремление государственной пользы, то сущность этой пользы и способы ее достижения всякий понимает по-своему»[345].

При обращении к теоретическим основам осуществления внешней политики Ю.С. Карцов утверждал, что внешняя политика по своей сути представляет собой как в целом, так и в отдельных проявлениях и политических актах особый и последовательный силлогизм, состоящий из трех элементов-частей: 1) постановки цели; 2) выбора средств для её достижения; 3) выполнение, т. е. практическая реализация задуманного[346].

При постановке целей внешней политики государства, подразумевающей выявление его насущных, жизненных интересов (на достижение которых будут «направлены духовные и материальные силы народа»[347]), должны учитываться как интересы государственной безопасности и могущества, так и экономические интересы государства и народно-хозяйственной деятельности[348].

Интересы того или иного государства зависят от его географического, пространственного, экономического положения. «В зависимости от условий страны, физических и экономических, различествуют и внешние ее интересы. Великие державы оспаривают друг у друга мировое господство. Государства маленькие, вроде Швейцарской республики, ограничиваются стремлениями местного благополучия»[349].

Цели внешней политики государства подразделяются на: индивидуальные, когда они являются «плодом воли и мышления главы государства»[350], и коллективные, когда они произрастают из народной массы и охватывают различные общественные слои. «Попытка Наполеона I отнять у Англии господство на море, не понятая современниками, осталась личным его делом. Напротив, единство Германии, эта заветная мечта немецких патриотов, подготовлялась издавна пропагандой политической и литературной»[351].

При переходе к осмыслению интересов и целей внешней политики России Ю.С. Карцов отмечал, что само географическое, пространственное положение России и её природные условия предопределили её последующую роль и миссию – стать «Великой Империей»[352].

«Возникновение государства Российского, – подчеркивал Ю.С. Карцов, – явилось не извне, а образовалось оно в центре и путем самобытным. Не от окраины к центру совершалось его развитие, а наоборот, от центра к периферии. По мере отдаления окраины центру становилось легче и безопаснее. Отсюда стремление государства свои границы раздвинуть как можно шире, пока, наконец, достигнув моря, они не совпали с морским побережьем»[353].

По ходу истории развития государства Российского корректировались и цели его исторического развития: от объединения земель и обретения выходов к морю (с чем, как считал Ю.С. Карцов, «Россия московского периода и первой половины петербургского»[354] успешно справилась) – к защите и закреплению своих государственных границ и поднятию общей культуры своих территорий[355] (с достижением которых уже современная Россия явно испытывает трудности). «Ряд неудачных войн – крымская, турецкая, японская – суть тревожные признаки слабости государственного организма. Держава, главенствующая на море, – Англия нашим попыткам создания флота и экономической самобытности препятствует всеми от нее зависящими способами»[356].

При этом первоначально могущественные морские державы (Англия и Голландия), заинтересованные в установлении с Россией непосредственных торговых отношений, не только не препятствовали, но и всяческим образом содействовали в обретении Россией выходов к морю. Однако с конца XVIII столетия, «опасаясь усиления и соперничества России на море, Англия перестает быть другом России и становится ее врагом. В борьбе с Наполеоном I Англия воспользовалась Россией, но вслед за тем нанесла ей ряд поражений. В 1854–1855 гг. она, вместе с Францией, снарядила экспедицию и овладела Севастополем. В 1878 году она русскому войску преградила путь в Константинополь и принудила Россию подписать крайне для нас обидный Берлинский трактат. В 1904 году Англия, заключив с японцами союз, помогла им отнять у России Квантун и Маньчжурию»[357].

Иными словами, Англия, как самая могущественная колониальная морская держава, давно уже стала историческим врагом России, последовательно проводящим стратегию и политику сдерживания России в самых разных регионах, областях и сферах деятельности[358].

Последующий анализ англо-русского соперничества Карцов Ю.С. осуществляет в контексте осмысления особенностей противостояния морских и континентальных держав, с учетом природно-географических, экономических, политических преимуществ и выгод, а также уязвимых позиций той или иной стороны.

По его мнению, в противостоянии с Россией Англия имеет ряд преимуществ, к которым, прежде всего, относятся её могущественный флот, ресурсные возможности её колоний, а также крупные денежные средства, на которые англичане (не имеющие сильной и многочисленной сухопутной армии и в силу этого воевать на суше предпочитающие чужими руками) в разные исторические периоды нанимали в качестве пушечного мяса народы, «на нее опирающиеся и экономически от нее зависящие. Наемниками у Англии поочередно были швейцарцы, гессенцы, русские, турки, японцы и др.»[359].

Протяжённость сухопутных границ России, растянутость ее коммуникаций закономерно приводят к тому, что «выгодами кратчайшего расстояния и быстрейшего передвижения войск»[360], в случае начала военных действий, будут обладать различные противники России, например англичане, немцы или японцы.

В частности, Англия, рассуждал Ю.С. Карцов, «хотя и не в состоянии одновременно высадить более шестидесяти тысяч войска, но где и когда произойдет эта высадка – знает лишь она. Между тем сухопутная держава должна быть наготове и ждать удара на всем протяжении своего побережья. Нападение с моря – Дамоклов меч, над сухопутной державой висящий, даже тогда, когда, быть может, морская держава нападать и не думает. Готовясь к отпору, сухопутная держава головные части армии предусмотрительно выдвигает и усиливает. Вследствие этого войска в мирное время уже не сосредоточиваются в центре, а растягиваются по всей длине морского берега, дробясь на небольшие отряды, при значительных интервалах»[361].

Недавнее возникновение на границах с Россией двух первоклассных военных держав (Германии и Японии) существенно ухудшило для России ситуацию, связанную с успешной обороной и охраной своих рубежей. Как отмечал Ю.С. Карцов ещё в 1908 году, «хотя по численности своей, по крайней мере на бумаге, германская армия и уступает русской, но вооружение ее бесспорно лучше и мобилизация гораздо быстрее. Против наших пяти железнодорожных линий Германия располагает семнадцатью. Не будет ничего удивительного, если в первой же месяц войны, нигде не встретив сопротивления, германская армия овладеет Белостоком и таким образом отрежет варшавский военный округ от остальной России»[362]. После победы в Русско-японской войне и уничтожения русского флота, Япония на дальневосточном театре возможных военных действий получила безусловное преобладание на море. Её коммуникационная «линия в пять-шесть раз короче, нежели русская. Ничем не рискуя, может Япония бросить на нас всю свою силу, тогда как для России устремить войска к одному пограничному пункту значит прочие пункты оголить и оставить незащищенными»[363].

Большие проблемы у России имеются и в сфере экономического развития. Отсутствие развитых коммуникаций, а также суровые природные условия однозначно сказываются на развитии хозяйственной деятельности в России, в разы удорожая производство многих товаров и продукции, по сравнению с другими европейскими державами – конкурентами России.

Более лучшие природные условия, концентрация и «преимущества ранее накопленного капитала»[364] у конкурентов России, кредитные и долговые обязательства, зависимость от иностранного капитала, имеющиеся у России, закономерно приводят к тому, что мировая экономическая «конъюнктура складывается против России»[365]. В частности, «зависимость от финансового мира не позволяет нам развить у себя кредит внутренний, а через это земледелие остается без оборотных средств. Плохое состояние сельского хозяйства приводит к тому, что в многоземельной России земли не хватает и обнаруживается земельный голод. Собирание податей, но не на нужды государства, а на уплату процентов по внешним обязательствам, колеблет авторитет правительственной власти, ибо по отношению к населению правительство становится как бы судебным приставом международного капитала»[366].

С учетом этих условий и обстоятельств Ю.С. Карцов подвергает жесточайшей критике весь курс внешней политики России последних десятилетий. Те вызовы, с которыми Россия в XIX столетии, в начале XX века, если она хочет оставаться великой державой, требуют концентрацию военного могущества, различного рода ресурсов и активного развития внутреннего кредита и торговли, национальной экономики, её выхода из зависимости от иностранного капитала, то есть активной и бескомпромиссной борьбы за своё будущее и национальное благополучие[367].

Однако необходимость ведения этой борьбы российское правительство и окопавшиеся в нем бюрократы не только не признают, но и после неудачи в Крымской войне они «всецело стоят на почве компромисса. Война за освобождение славян, а за ней Японская еще более утвердили правительство в убеждении правильности системы согласования интересов России с интересами более культурного Запада»[368]. «Перед напором международного капитала шаг за шагом оно отступает и передает неприятелю позицию за позицией. Берлинский трактат, Гаагская конференция, золотая валюта, политика Дальнего Востока – таковы этапы этого отступления»[369].

Чрезмерная бюрократизация жизни российского общества и государства, засилье в Министерстве иностранных дел иностранцев и инородцев (которые часто не руководствуются русскими национальными интересами, а только своими собственными интересами, интересами иностранных держав и международного капитала), по мнению Ю.С. Карцова, делают невозможными не только удержание имеющихся позиций, но и в будущем достижение успеха в противостоянии с Англией.

Бюрократия, которая активно продвигает политику компромисса, живет одним днем, видит в исполнителях «не людей, а чиновников»[370], не хочет мыслить стратегически и думать о будущем, занимая весьма пассивную позицию, не любит проявлять инициативу и опасается тех, кто это могут сделать и являются духовно сильными и богатыми по сравнению с ней. Она легко сдает позиции и фактически играет на стороне англичан, не понимая, что для англичан существование сильной, экономически независимой российской государственности есть прямой вызов их претензиям на мировую геополитическую гегемонию. Эта борьба не на жизнь, а на смерть, в которой союзнических отношений между ними быть не может, могут быть только временные перемирия[371]. Из-за бюрократии Россия никогда не сможет достичь стратегических целей, стоящих перед ней.

Между тем сам ход и логика развития геополитических процессов, на взгляд Ю.С. Карцова, диктуют необходимость для России активного развития внешнеполитических отношений и возможного заключения союза с другой могущественной континентальной державой – Германией, которая стала конкурентом Англии в борьбе за контроль над морскими пространствами, препятствуя планам англичан обрести мировую геополитическую гегемонию.

Для Германии Англия, по его мнению, представляет самой такого же смертельного врага, как и для России. Германия заинтересована в дружеских отношениях с Россией, так как «опасной для Германии Россия может быть лишь в союзе с Англией»[372]. Германия к тому же не заинтересована в революции в России (так как это может обернуться и революцией в самой Германии), а также в «чрезмерном ослаблении и разорении России, ибо тогда, по необходимости, Россия превратится в поставщицу пушечного мяса для Англии»[373].

Заключение русско-германского союза с последующим созданием конфедерации континентальных государств закономерно приведет к исчезновению английской монополии на контроль над морскими пространствами, а также к ликвидации актуальной для России военной угрозы нападения с моря, «уничтожению английской морской гегемонии и провозглашению принципов международного равновесия и равноправия всех держав на море»[374], а значит, и к более благоприятной для России мировой экономической конъюнктуре.

Среди геополитических мыслителей-одиночек, не принадлежавших ни к панславизму, военно-стратегическому направлению или евразийству, но внесших значимый вклад в развитие русской школы геополитики, отдельно следует выделить знаменитого географа Вениамина Петровича Семёнова-Тян-Шанского. В своей работе «О могущественном территориальном владении применительно к России: очерк по политической географии» (1915) он сформулировал и предложил альтернативную принципу фундаментального геополитического дуализма концепцию «территориального могущественного владения», органично сочетающего в себе влияние морских и сухопутных факторов.

На взгляд В.П. Семёнова-Тян-Шанского, геополитическая структура мира складывается вокруг трёх великих океанических бухт – трёх средиземных морей – Средиземного моря вместе с Чёрным морем; Китайского (Южного и Восточного) в совокупности с Японским и Желтым морями; Карибского моря с Мексиканским заливом. Именно у этих океанических бухт, по мнению В.П. Семёнова-Тян-Шанского, «у трех средиземных морей и двух полуостровов между ними – Индостанского и Малоазийско-Аравийского выросли наиболее сильные и оригинальные человеческие цивилизации и государственности – арийцев-семитов, монголов-малайцев и наконец рано, роковым образом погибшая цивилизация и государственность ацтеков-инков, в то время как остальные слабые племена и расы рода человеческого большей частью застыли в неолитическом веке»[375].

При осуществлении анализа развития на этих пространствах человеческих цивилизаций и государств В.П. Семёнов-Тян-Шанский делает вывод о том, что «в северных, наиболее умеренных по климату частях морей: в Европе у северных средиземных полуостровов – Балканского, Апеннинского и Пиренейского, в Азии у берегов Китая и Японии»[376] сложились самые оптимальные, могущественные и совершенные политические системы, а «распорядителем и носителем просвещения для прилегающих материков становился тот народ, который завладевал одним из этих средиземных морей, соединял на более или менее продолжительное время воедино всю цепь их благодатных побережий, в то же время удерживая более или менее в сфере своего влияния окрестные пустыни, вследствие чего, при ограниченности географических представлений в давно минувшие века, и считался “господином мира”»[377].

Такое же «мировое географическое значение этих трех морей и их побережий»[378] сохранилось и в XX веке. Однако статус «господина мира» вырос в разы. В реалиях XX века, подчеркивал В.П. Семёнов-Тян-Шанский, «“господином мира” все-таки будет тот, кто сможет владеть одновременно всеми этими тремя морями, или тремя “господами мира” будут те три нации, из которых каждая в отдельности завладеет одним из этих морей»[379].

При анализе мировых геополитических процессов В.П. Семёнов-Тян-Шанский выделил три типа систем территориального могущественного владения:

1) кольцеобразную систему, исторически сложившуюся на Средиземном море, когда представители той или иной нации (греки, финикийцы, римляне, веницианцы, генуэзцы, шведы – на Балтийском море) брали под контроль морские побережья внутреннего моря, постепенно расширяя свой контроль над пространством в глубь материка;

2) клочкообразную систему, складывающуюся при создании системы колониальных владений в различных частях света, взаимодействие между которыми поддерживается при помощи военного и торговых флотов (на примере Испании, Голландии, Франции, Великобритании);

3) чрезматериковую систему «от моря до моря», противоположную клочкообразной системе, прочную массивную систему, охватывающую «внутри материка обширную территорию, одним концом упирающуюся в одно из омывающих его морей, а другим – в другое»[380]. Историческими примерами подобного рода систем являются Древняя Персия, Россия, США.

При этом В.П. Семёнов-Тян-Шанский в своей работе не анализировал сущность и особенности «Большой Игры», но описывал присущие англосаксонским державам и России различные формы территориального могущественного владения, а также характерные черты, проблемы и особенности функционирования. Например, для Англии, победившей в своем противостоянии за контроль над морскими пространствами Голландию и Францию, в целом характерна клочкообразная система территориального могущественного владения, хотя в условиях распространения трансконтинентального железнодорожного сообщения англичане вынуждены были пытаться «местами скомбинировать эту систему с системой “от моря до моря”, и, как, например, в Африке, пытаться связать непрерывной полосой свои владения между Капом и Египтом и по ним провести сплошной трансконтинентальный путь. Не прочь были бы они связать таким же образом и Индокитай, Индостан в Средиземье, устроив южный трансконтинентальный путь между Африкой и Азией через Сирию и Палестину, но до последнего времени тому еще препятствовала соперница Англии Германия»[381].

Однако «для успешной защиты от сильного континентального соседа»[382] подконтрольных ей территорий Англия, как отмечал В.П. Семёнов-Тян-Шанский, была вынуждена прибегнуть к созданию «добавочной вспомогательной системы»[383] защитных буферных государств – своих сателлитов.

Также В.П. Семёнов-Тян-Шанский отмечал неравномерность развития, заселения и освоения различных регионов России, в частности Дальнего Востока и Сибири, что является одной из характерных особенностей функционирования чрезматериковой системы «от моря до моря». Выходом из данного тупика, на его взгляд, являлась полномасштабная стратегия освоения, заселения и развития этих регионов, от успеха которой зависит и их будущее сохранение за Россией. «Главным недостатком системы “от моря до моря” является следующий. При громадной протяженности такой системы в широтном направлении, всегда с того конца, откуда началась колонизация, находится гораздо более густо населенная и экономически более развитая территория, чем на противоположном конце»[384].

По его мнению, «единственным серьезным средством для успешной борьбы в условиях растянутой государственной территории является неотложное доведение географического центра такой территории по возможности до одинаковой или близкой степени густоты населения и экономического развития с западным коренным концом государства, до возможного выравнения их. Тогда крайняя восточная часть приблизится сама собой на несколько тысяч верст к сильной количеством населения и культурной средней части государства и, опираясь на такого своего непосредственного соседа, гораздо успешнее сможет выдержать борьбу с внешним врагом. В таких условиях защита нашего Дальнего Востока, по степени своей успешной выполнимости, может уравняться с защитой нами, например, Польши или Финляндии, даже с некоторым преимуществом в виде преобладающего процента русского населения над инородческим, несмотря даже на несравненно более плохие пути сообщения, чем на западных окраинах. При отсутствии же этого выравнения успешная защита дальневосточной окраины является делом настолько трудным, что вполне понятна психология местных русских обитателей, нередко считавших себя там “временными жильцами”»[385].

Таким образом, можно резюмировать, что русские геополитические мыслители-одиночки, в большей (С.Ю. Карцов) или в меньшей (В.П. Семёнов-Тян-Шанский) степени, но также внесли определённый вклад в осмысление сущности, перипетий, особенностей развития «Большой Игры».

В целом, если подводить определённый итог анализу воззрений классиков русской школы геополитики, можно констатировать, что большая часть их теоретических наработок в отличие от англосаксонских деятелей, как уже было отмечено ранее, не была взята на вооружение представителями политических и экономических элит Российской империи. В условиях отсутствия политического заказа и системной поддержки со стороны российских элит и государства на разработку, идейное и теоретическое обоснование стратегий геополитического развития и внешней политики России их создание и теоретическая проработка фактически стали частным делом и инициативой классиков русской школы геополитики. Однако осуществленные ими теоретические наработки, советы и рекомендации оказались, в сущности, не востребованными российскими элитами и правительством и на практике в жизнь системно не воплощались.

В то же время к несомненным заслугам классиков русской геополитики следует отнести выработку ими основ цивилизационного подхода и цивилизационной геополитики, а также богатых по своему содержанию трех самобытных и неповторимых направлений развития русской геополитической мысли (панславизма, военно-стратегического направления и евразийства), а также весьма оригинальных геополитических концепций, разработанных отдельно взятыми классиками русской школы геополитики, не относящимися к упомянутым направлениям.

Осмысление сущности, особенностей, динамики развития событий «Большой Игры» (англо-русского противостояния) представителями русской школы геополитики в значительной степени осуществлялось фрагментарно, часто в аспекте анализа многовекового цивилизационного противостояния России и романо-германского культурно-исторического типа (западноевропейской великой культуры, цивилизации), а не континенталистских концепций.

Среди авторов, в той или иной мере осмысляющих в своих произведениях суть и знаковые события «Большой Игры», прежде всего, следует отметить: представителей панславизма – Н.Я. Данилевского, И.И. Дусинского, в меньшей степени – Р.А. Фадеева; представителей военно-стратегического направления – А.Е. Снесарева и А.Е. Вандама, а также Ю.С. Карцова и П.Н. Дурново. Считая Англию вековым, коварным и бескомпромиссным врагом России, они серьезно анализировали такие эпизоды «Большой Игры», как: Наполеоновские войны, Кавказскую войну, Крымскую войну, русско-турецкие и русско-персидские войны, противостояние с Англией на Кавказе, в Туркестане, на Балканах и Дальнем Востоке, Русско-японскую войну, Первую мировую войну, революционные события в России и Германии. Соответственно, ими давались определённые рекомендации по коррекции внешнеполитического курса Российской империи для успешного противостояния интригам англосаксов.

Остальные классики русской школы геополитики обращались к данной проблематике выборочно, в рамках других интересующих их тем. Некоторые из них, признавая враждебный характер западноевропейской и, в частности, английской внешней политики в отношении России, тем не менее в достаточной степени комплиментарно или нейтрально высказывались об Англии и англосаксах, не вдаваясь в детальный анализ перипетий «Большой Игры».