К 14 февраля сводная колонна начала подходить к Эмбенскому укреплению. Там по распоряжению Перовского были уже приготовлены лазареты, для здоровых поставлены новые киргизские кибитки.
Прибыв в Эмбу, генерал-адъютант Перовский отправил официальное донесение в Петербург, где констатировал провал экспедиции в Хиву.
В Эмбе больного Перовского ждали плохие новости. Несколько сотен свежих верблюдов, высланных по его требованию из Оренбурга на Эмбу, были захвачены в степи разбойниками-кайсаками, а охранявшие их солдаты пленены и проданы в рабство в Хиву. Чтобы вернуться с честью, т. е. с пушками, были нужны верблюды, а их, увы, теперь почти не осталось. Но тут на помощь явился все тот же султан Айчуваков и по просьбе Перовского доставил в конце марта 850 крепких верблюдов.
Немного придя в себя, генерал-адъютант провел смотр войскам.
– Ребята! – сказал он уставшим и обмороженным солдатам. – Для меня вы все герои. Будь моя воля, я бы каждому из вас повесил на грудь по золотому Георгию!
Когда вернувшиеся из Чушка-Куля солдаты отдохнули, часть больных вернулась в строй. Начались сборы к отступлению в Оренбург.
Часть отряда, как и пушки, Перовский решил на всякий случай оставить в Эмбе. Старшим в оставшемся отряде был назначен генерал Толмачев, уже оправившийся от болезни.
1 апреля 1840 года генерал-адъютант Перовский в сопровождении больного генерала Молоствова, а также больных офицеров и юнкеров выступил из Эмбенского укрепления.
Прощаясь с подчиненными, Перовский заявил:
– Да, мы потерпели неудачу, как говорится первый блин комом. Но теперь у нас есть неоценимое – это опыт, который мы приобрели. Посему я не теряю надежду, что вскоре вернусь сюда из Оренбурга с новыми боевыми силами, чтобы снова двинуться и захватить треклятую Хиву.
Так как морозы к этому времени уже спали и закончились бураны, обратная дорога далась несравненно легче. Через двенадцать дней Перовский был уже в крепости Ильинской, расположенной в сотне верст от Оренбурга.
Там все больные были помещены в теплые казачьи избы и оставлены под наблюдением врачей и фельдшеров. Сам же генерал Перовский и его штаб выехали в Оренбург на почтовых лошадях. Рядом с Перовским ехал и проделавший с ним весь поход секретарь Николай Ханыков – будущий разведчик Большой Игры и дипломат. В ночь с 13 на 14 апреля он въехал в Оренбург.
Позднее Перовский с горечью рассказывал:
– Оренбург встретил меня куда менее приветливо, чем Париж в 1812 году Наполеона!
Местные чиновники – поклонники успеха уже решили, что карьера Перовского загублена навсегда и дни его сочтены, поэтому на генерал-адъютанта смотрели с нескрываемым ехидством. С особой же ненавистью встретила губернатора многочисленная польская диаспора, оскорбившись за своего вождя – Циолковского. Не скрывали своей радости и местные татары, что единоверная им Хива осталась неприкосновенной.
Отписавшись донесениями в адрес императора и военного министра, в которых он испрашивал Высочайшего соизволения на новую экспедицию против Хивы, которую предполагал начать с конца мая, губернатор занялся подготовкой провиантского обоза в Эмбу.
Ответ не замедлил себя ждать. Давний недоброжелатель Перовского военный министр граф Чернышев не без злорадства сообщил, что осуществление нового похода в Хиву ввиду больших потерь не представляется возможным.
Позднее станет известна и фраза относительно Перовского, сказанная Чернышевым в присутствии столичного генералитета:
– Для нынешнего царствования довольно и одного такого неудачного похода!
Впрочем, говорят, что ее автором мог быть другой недоброжелатель Перовского князь Меншиков…
После этого Перовский отправил приказание в Эмбенское укрепление генералу Толмачеву оставленному там отряду прибыть в Оренбург, взорвав стены и все постройки в Эмбе, вернуться с отрядом в Оренбург.
Грохот взорванного Эмбенского укрепления стал прощальным салютом многочисленным жертвам этого дерзкого, но несчастного похода.
Главного виновника искать было не надо. Перовский и не думал отказываться от ответственности за провал похода. На самом деле, как бывает в большинстве случаев, неудача является результатом целого комплекса ошибок, да и виновным в случившемся был не один Перовский. Несомненным виновником провала стал полковник Генерального штаба фон Берг, давший «совет лукавый» относительно пути на Хиву, который в реальности оказался самым тяжелым из всех возможных.
Второй, и самой главной, причиной неудачи экспедиции стала необычайно суровая зима с сильными морозами, частыми буранами и глубоким снегом, какой не помнили старики-киргизы.
Хивинская экспедиция обошлась относительно недорого, если не считать умерших солдат и офицеров. Из ассигнованных на «военное предприятие противу Хивы» 1 698 000 рублей и 12 тысяч червонных (золотом) бережливый Перовский издержал лишь полмиллиона рублей.
Но если бы даже на эту экспедицию истрачено было не полмиллиона только русских денег, но все ассигнованные два и даже дважды два миллиона, то и тогда не следовало бы об этом много печаловаться. Что касается потерь, то за все время похода погибло и умерло от болезней нескольким более тысячи человек. Почти полностью погибла гвардия Перовского – сводный дивизион Уфимского конно-регулярного полка. Набранные из регулярных кавалерийских полков солдаты и кони оказались совершенно не приспособлены к зимним степным тяготам. В конце похода в дивизионе не осталось ни одной лошади и всего два десятка человек.
Несмотря на гибель полутора тысяч туркмен, в Хиве прекращение похода Перовским праздновали как великую победу. Хан с вельможами совершил поклонение праху святого Полвал-Аты, похороненного под камнем в одной из мечетей Хивы. Главный муфтий объявил, что именно Полвал-Аты ниспослал столь великий снег и морозы, которые не допустили русских до Хивы.
Впрочем, экспедиция Перовского имела и свои положительные последствия. Поняв, что с русскими шутки плохи, хивинский хан в том же 1840 году освободил почти всех русских рабов. Но сделал это он не по своему почину. Дело в том, что едва бывшие в Герате англичане узнали из достоверных источников, что русский экспедиционный отряд следует вовсе не для исследования Аральского моря, а чтобы захватить Хиву, англичане запаниковали. Предотвратить поход они никак не могли, но кое-что все же сделали. Они поспешили в Хиву и сумели склонить хана Аллакули немедленно освободить русских пленников и установить с Петербургом правильные торговые сношения, т. е. перестать грабить русские купеческие караваны. Мало того, англичане уплатили жадному Аллакули за все собственным золотом и приняли на себя все путевые издержки на обратное возвращение пленных в Оренбург. Всего было освобождено более четырех сотен рабов. При выезде из Хивы каждому пленнику был дан на дорогу золотой таньге (4 рубля), мешок муки и верблюд на двух человек. Внешне поведение англичан выглядело очень благородно, ведь и об освобождении рабов побеспокоились и о русских купцах! На самом деле о благотворительности здесь не было и речи, только трезвый циничный расчет! А расчет состоял в том, что если бы экспедиция Перовского удалась и Хива пала, то Россия одномоментно получила бы в центре Средней Азии мощный форпост, контролирующий подходы к Афганистану и угрожавший таким образом и Индии. Вынудив же хивинского хана пойти на уступки Петербургу, англичане, таким образом, лишали русских повода для следующего похода на Хиву. Чего нападать, когда все рабы возвращены и купцы процветают!
Перовский встретил бывших хивинских рабов в Оренбурге торжественно и радушно. В их честь был отслужен благодарственный молебен в городском соборе, а затем устроен обед. При этом разыгрывались тяжелые, полные трагизма сцены. Вот в седом, согбенном старике какая-то женщина узнавала своего мужа, уведенного в Хиву более четверти века назад. Вот во взрослом мужчине старуха-мать узнавала по каким-то приметам своего сына, схваченного киргизами десятилетним мальчиком и проданного в Хиву…
Впрочем, вернувшиеся пленники сообщили, что хан отдал меньше половины русских. Надо сказать, что Перовский с самого начала своего губернаторства приказал хватать и доставлять к нему всех пойманных хивинцев, создавая, таким образом, обменный фонд. К 1841 году таковых накопилось более сотни. Этих пленников он вскоре обменял на еще одну партию наших пленников. После чего в Хиве остались только те, кто принял ислам и окончательно «отуречился».
С Атаниасу-хаджи, который привез пленников из Хивы, был заключен торговый договор о беспрепятственном проходе в Хиву и обратно русских купеческих караванов, и посланец хана дал обещание от его имени воспретить отныне туркменам-йомудам и хивинским киргизам грабить в степи наши караваны. К сожалению, последнее выполнялось хивинцами весьма недолго. И все же определенное спокойствие на Оренбургской пограничной линии наступило.
Таким образом, экспедиция в Хиву при всем ее очевидном провале все же дала все те результаты, которые от нее ожидались, – возвращение пленных и свободу торговли.
Кстати, помимо военного министра Чернышева противником повторения похода на Хиву выступил канцлер Нессельроде, удовлетворенный благотворительностью англичан в Хиве и желавший их успокоить относительно прекращения российской экспансии в Средней Азии.
Английского посла в Петербурге Чарльза Стюарта канцлер успокаивал как мог:
– Должен вам сообщить, что генерал Перовский. в своей одержимости к покорению новых царств, превысил данные ему полномочия. За это он уже наказан государем. Я же должен извиниться, что без согласования с вами Россия решилась двинуться на Восток…
Чарльз Стюарт был вполне удовлетворен.
Что ж, если канцлер России граф Нессельроде и участвовал каким-то образом в Большой Игре, то отнюдь не на нашей стороне. Стоит ли удивляться, что среди патриотически настроенных чиновников и офицеров его звали за маленький рост и личные качества «карлик-нос».
Надо сказать, что в Англии военные авторитеты очень внимательно отнеслись к информации о походе Перовского, стремясь узнать о ней все до мельчайших подробностей. Большая Игра еще только разворачивалась на просторах Азии в полную силу, и приобретенный столь дорогой ценой опыт был весьма востребован в Лондоне. При этом англичане отдавали дань героизму Перовского, его офицерам и солдатам. С особенным интересом относился к походу Перовского ветеран Большой Игры и победитель Наполеона при Ватерлоо герцог Веллингтон, восхищавшийся именно мужеством и самоотвержением Перовского как военачальника.
При всем при этом экспедиция Перовского принесла еще одну огромную пользу, понимание которой придет позднее. Экспедиция 1839 года показала, что отправлять экспедиции в будущем следует не зимой. А ранней весной. Именно так и будут впоследствии уходить русские отряды в степи Средней Азии.
Понимая, в каком подавленном состоянии находится барон Генс после завершения похода, его супруга некоторое время с семейными делами не подходила. Наконец выбрала момент:
– Помнишь, ты обещал присмотреться к доктору Окутову на предмет отношений с нашей Таней. Присмотрелся ли?
Генс хмуро глянул на жену:
– Вот только мне этим заниматься еще недоставало!
Баронесса поджала губы, чтобы обидеться, но Генс подмигнул:
– Присмотрелся, присмотрелся. Доктор он, что надо! Так руки-ноги обмороженным отпиливал, любо-дорого посмотреть!
Затем, насладившись видом побледневшей супруги, добавил:
– И как доктор на своем месте, и как воин достоин, и как человек хорош! Пусть Танька за него держится, с таким не пропадет!
Через месяц Вадим Окутов с Татьяной Сарайкиной обвенчались. А вскоре из столицы и приказ пришел – перевести коллежского асессора Окутова в московский лефортовский госпиталь на должность врача-ординара.
Баронесса Генс промокнула глаза платочком при прощании с молодыми, а в душе за них порадовалась. Все ж Москва не Оренбург!
Между тем генерал-адъютанту Перовскому надлежало ехать в столицу, где держать ответ за провал похода. В середине мая, почувствовав себя лучше, Перовский выехал в Петербург.
Как и положено, первым делом генерал-адъютант отправился представиться военному министру Чернышеву. Тот принял Перовского очень сухо и в общей приемной.
– Как генерал-адъютант и командир отдельного корпуса, я желал бы представиться государю! – заявил Перовский.
Чернышев брезгливо поморщился:
– Я извещу, когда государю благоугодно будет вас видеть.
Вернувшись от министра, Перовский стал ждать. Прошла неделя, за ней вторая, третья… Чернышев упорно молчал.
Почуяв конъюнктуру, от оренбургского губернатора разом отвернулись многие бывшие приятели. Остался лишь узкий круг верных друзей и родных, да изредка заходили писатели из кружка Жуковского и друзья Даля.
Только спустя месяц Перовский наконец-то получил приказ прибыть в Михайловский манеж, где будет развод в присутствии Николая I.
На следующий день, прибыв в Михайловский манеж в мундире атамана казачьих войск с генерал-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Перовский встал в отдалении от ждавшей императора группы генералов. На требование министра Чернышева присоединиться к группе ждущих он ответил отказом.
Наконец, прибыл Николай I. Приняв рапорт военного министра, он поздоровался с генералами. И только после этого увидел в стороне от всех монументальную фигуру еще одного генерала с поднятой «под козырек» рукой… Николай нахмурился, так как это нарушало установленный им порядок:
– Кто такой?
– Это генерал-лейтенант Перовский, ваше величество! – доложил граф Чернышев.
– Перовский?! – радостно воскликнул император и быстро направился ко все еще стоявшему во фрунт губернатору Оренбурга.
– Здравствуй, Перовский, здравствуй! – приветствовал он своего генерал-адъютанта и крепко его поцеловал. – Как я рад, что вижу тебя! Давно ли ты приехал?
– Почти уже месяц как я в Петербурге.
– Почему же ты не явился до сих пор ко мне? – удивился император.
– Так угодно было господину военному министру! – честно ответил Перовский.
Николай метнул злой взор в сторону Чернышева, затем взял под руку Перовского и, больше не замечая военного министра, вышел из манежа. На выходе посадил его с собой в коляску и увез во дворец… Там Перовский обстоятельно доложил о всех нюансах экспедиции, не скрывая и своих ошибок. Николай с пониманием отнесся к услышанному.
– Что ж, большое дело требует и больших издержек! – сказал он в заключение. – Мы только начинаем движение на Восток, и первые шаги всегда самые трудные!
В тот же день вечером Перовский по приглашению Николая I переехал к нему в Петергоф.
В течение последующих двух дней Николай ни на шаг не отпускал от себя Перовского, расспрашивая его обо всем, что касалось похода и перенесенных бедствий.
Когда же Перовский рассказал, как во время страшного ночного бурана 10 февраля 1840 года все, включая его, приготовились к неминуемой смерти, не прекратись буран к утру, Николай даже прослезился, что бывало с ним крайне редко.
Вытерев скупую слезу, Николай сказал:
– Приготовь список на награждение. И представь как можно большее число генералов и офицеров, да и солдатушек не забудь!
У Перовского все было уже наготове. Уже на следующий день император утвердил все его предложения, после этого не без сарказма сказал:
– Сей список передай лично графу Чернышеву для исполнения!
Впрочем, несмотря на полное понимание Николаем его идей и задумок, пробить еще одну экспедицию на Хиву Перовскому так и не удалось. Канцлер Нессельроде и министр Чернышев совместными усилиями отбили его атаку.
А затем у Перовского вновь открылась плохо залеченная старая рана, и Николай убедил его уехать лечиться за границу.
Известие о милостивом приеме, оказанном Перовскому императором, дошло до Оренбурга вместе с Высочайшим приказом о наградах. Приказ и награды привез верный Никифоров, вернувшийся в Оренбург уже в чине капитана и с орденом Владимира 4-й степени с бантом. И хорошие вести, и щедрые награды порадовали и оживили приунывших участников похода. Все они получили или ордена, или следующие чины, а также надбавки к жалованью. Даже негодяй Циолковский получил Анненскую звезду, хотя спустя всего неделю в Оренбурге был получен высочайший приказ, согласно которому Циолковский увольнялся от службы по домашним обстоятельствам. Солдатам и казакам были розданы Георгиевские кресты и денежные награды.
Как сложилась судьба некоторых участников достопамятного похода 1839 года?
Граф Василий Перовский после лечения в Европе в Оренбург уже не вернулся. Вместо него командиром Отдельного Оренбургского корпуса и военным губернатором был назначен генерал-лейтенант Обручев. Залечив кое-как свою тяжелую рану за границей, Перовский снова начал горячо доказывать необходимость и неизбежность нашего решительного поступательного движения в Среднюю Азию. Его благосклонно выслушивали все, начиная от императора, но никто ничего не предпринимал. Впоследствии Перовский снова станет генерал-губернатором Оренбурга и снова вернется к воплощению своих дерзких планов.
Генерал-лейтенант Толмачев от перенесенных болезней так и не оправился. Получив за поход орден Белого Орла и полную пенсию, он уехал в свое имение в Тамбовскую губернию, где вскоре и умер. Генерал-майор Молоствов, оправившись от своих хворей, стал впоследствии наказным атаманом Оренбургского казачьего войска. Полковник Геке в чине генерал-лейтенанта был назначен наказным атаманом Уральского казачьего войска.
Командир авангардной колонны полковник Данилевский отправился в Хиву на следующий год после Никифорова во главе целого посольства. Действуя более хитро, чем его предшественник, он добился-таки от хана подписания торгового трактата, за что был произведен в генерал-майоры и перешел на службу в Петербург. Жизнь свою Данилевский окончил трагически. Будучи еще сравнительно молод и красив, он страстно влюбился в одну княжну и пользовался взаимностью. Но на брак этот не согласились ее родители, решив увезти дочь из столицы в имение. На первой же почтовой станции от Петербурга к Москве к карете подошел молодой генерал и без всяких разговоров выстрелил себе в рот. Лошади поднялись на дыбы, затем рванулись вперед, и карета проехала по трупу Данилевского…
Ну, и в заключение несколько слов о мерзавце Циолковском. Получив отставку, обиженный поляк уехал в свое имение в сотне верст от Оренбурга. Там он вновь принялся за прежнее, истязая уже не солдат, а своих крепостных. Но долго это не продлилось. В один из вечеров доведенный до крайности генеральский повар (которого Циолковский постоянно избивал в походе) взял ружье и через окно застрелил сидевшего за столом изувера. После этого пришел и заявил, что это он убил барина.
«Таким образом, окончил свою жизнь этот варвар рода человеческого», – написал в своих воспоминаниях один из участников похода.
Любопытно, что труп Циолковского его крепостные дважды вырывали из могилы и били плетьми. Чтобы удостоиться такой «чести», надо было действительно быть настоящим живодером…