Тем временем Перовский исподволь уже начал подготовку к большой экспедиции на Хиву. Перво-наперво ему надо было решить, когда именно идти на Хиву: летом или зимой? Вопрос не праздный, так как именно от правильного решения зависел успех или провал дела. Данный вопрос решали коллегиально. Большинство генералов и командиров было за зимний поход.
– Господа, подготовку к экспедиции надо начать с того, что определить время выступления в поход, для достижения нашей азиатской terra incognita! – открыл заседание генерал-губернатор.
После этого слово взял начальник Башкирского войска генерал-майор Станислав Циолковский:
– Ежели двинемся зимой, то избавимся от страшной жары, доходящей в песках, пред Усть-Юртом, до 50° по Реомюру (более 60° по Цельсию). Киргизская степь до реки Эмбы маловодна, а дорога далее по Усть-Юрту, вплоть до Амударьи, вообще безводна. Поэтому отряд, идя зимой по безводным пустыням и сыпучим пескам, мог бы везде иметь воду, которую легко добыть, собирая и оттаивая снег. Примером тому может служить успешный поход казаков полковника Мансурова.
Среди сторонников летнего выступления были начальник штаба Оренбургского отдельного корпуса барон Рокоссовский и штабс-капитан Генерального штаба Никифоров. Оба доказывали Циолковскому:
– Зима зиме рознь. Хорошо если будет теплая, а ежели снежная и суровая, то отряд неминуемо погибнет!
– Это почему же? – злился Циолковский.
– А потому, что в снежной степи нельзя достать топлива для варки горячей пищи; а главное, верблюды падут от бескормицы, не будучи в силах добывать корм из-под глубокого снега, – внушал генералу прописные истины генштабовец Никифоров.
– Это поправимо! – отмахивался Циолковский. – Припасы возьмем с собой!
– Извините, ваше превосходительство, но вы городите сущую дичь! – вскочил со своего стула штабс-капитан. – Брать с собой топливо и корм, на полторы тысячи верст до Хивы, навьючивая это на спины верблюдов, просто немыслимо!
– Вы говорите, да не заговаривайтесь! – перешел на повышенный тон и Циолковский.
– Господа, держите в себя в руках! Мы всего лишь обсуждаем планы экспедиции, – охлаждал пыл участников совещания Перовский. – Нельзя же так горячиться!
Сегодня предмет спора генералов и офицеров кажется странным. Но дело в том, что на тот момент, несмотря на первые исследовательские экспедиции в степь, предпринятые Перовским, и Киргизская степь, и, главное, плоскогорье Усть-Юрта, не говоря уже о самом пути в Хиву, были еще совершенно не исследованы.
Если что наши и знали тогда о Хиве, то только от бежавших пленников, но на них полностью полагаться было нельзя.
По сведениям полковника Генерального штаба фон Берга, руководившего экспедицией в 1825–1826 годах к Аральскому морю, на Хиву имелось два пути. Первый – по восточную сторону Аральского моря, в 1400 верст, а второй – на Куня-Ургенч 1320 верст. Берг рекомендовал Перовскому второй путь, имевший якобы два места, удобные для постройки укреплений: первое при впадении в Эмбу речки Аты-Джаксы (или Аты-Якши) и второе у Ак-Булака. Как оказалось впоследствии, оба пункта были крайне неудобны: первый из-за отсутствия корма, второй из-за нездоровой воды.
Как бы то ни было, но именно рекомендации Берга заставили генерала Перовского выбрать второй путь и позаботиться об устройстве на нем в намеченных местах двух укреплений.
Весной 1839 года губернатор отправил вперед в степь до Усть-Юрта две съемочные партии и отряд численностью 600 человек с 1200 подводами и двумя полевыми орудиями под командой полковника Генерального штаба Геке.
Кроме обязанности топографической съемки, Геке должен был устроить по пути на Усть-Юрт в местах, рекомендованных Бергом, два укрепления, чтобы в них заготовить для экспедиции топливо – сушеный камыш и корм верблюдам.
12 июня Геке выступил в поход и 1 июля прибыл в назначенное место. Там он оставил обоз, после чего сформировал конный отряд из двух сотен башкир. С отрядом он 4 июля отправился к урочищу Донгуз-Тау, но, не доехав до него, выбрал в качестве очередного склада и стоянки для больших сил урочище Чушка-Куль. 28 июля передовой отряд прибыл к Ак-Булаку. Там было решено соорудить укрепления. К 16 августа работы по постройке укреплений завершились и начались работы по сооружению казарм, лазарета, кухонь и т. д. Одновременно проводилась заготовка сена, камыша и др. Несмотря на успешный ход работ, от Оренбурга до реки Ак-Булак было большое расстояние, трудно преодолеваемое лошадьми и людьми. Поэтому Перовский решил обустроить главный перевалочный пункт на Эмбе. Обязанность создать у истоков реки склад возлагалась на полковника Жемчужникова. Он отправился к Эмбе с четырьмя сотнями башкир и двумя казачьими. Позже к нему присоединилось еще пара сотен местных жителей. Еще одной целью Жемчужникова, кроме создания склада, была охрана местного населения от нападений с юга. 14 августа его войска и обоз прибыли к цели, и в начале сентября началось сооружение склада. Из Оренбурга к Эмбе постоянно приходили обозы.
23 сентября Геке прибыл к Эмбе вместе с орудиями для Акбулакского укрепления. Жемчужников передал ему управление складом и вернулся в Оренбургскую губернию. В результате было сооружено два укрепленных пункта – Эмбенский на реке Эмбе в 500 верстах от Оренбурга, с гарнизоном в 400 человек, и Чушка-Кульский (Ак-Булакский) перед подъемом на Усть-Юрт, с гарнизоном в шестьсот человек.
Вернувшись Геке доложил Перовскому, что возложенное поручение он выполнил, но избранный путь в Хиву считает крайне неудобным, так как вся местность от Эмбы до Ак-Булака – сплошной безводный солончак
Но менять путь было уже поздно. Поэтому в основанные укрепления были загодя отправлены несколько караванов с овсом, сухарями и другими продовольственными припасами под охраной вооруженных отрядов, которые составили гарнизоны укреплений.
Итак, Перовский признал более выгодным выступить уже в ноябре 1839 года. В начале декабря предполагалось достигнуть Эмбенского укрепления, а Чушка-Кульского (Ак-Булакского) к середине. Из второго укрепления предполагалось послать рекогносцировочный отряд для выбора удобного подъема на Усть-Юрт. Одновременно к ближайшему берегу Каспийского моря, в ста верстах от Чушка-Куля, должны были подойти из Астрахани десять транспортных судов с припасами и провиантом. На Усть-Юрте предполагалось запастись водой из растопленного снега. После этого предполагалось пройти форсированным маршем все безводное пространство до Аральского моря. Там, следуя берегом моря, по плоскости Усть-Юрта, якобы по показаниям бывших пленных, легко было найти воду. Кроме этого, бывшие пленники дали весьма важное показание, что снег на Усть-Юрте выпадает не ранее конца декабря или даже в январе и что случаются зимы, когда снег не выпадает вовсе.
Основной экспедиционный отряд Перовский решил для удобства движения разделить на четыре колонны. В состав отряда вошли: четыре линейных батальона, полк оренбургских и полк уральских казаков, конно-казачья артиллерийская батарея с шестифунтовыми орудиями, восемь горных 10-фунтовых единорогов и два батарейных орудия на случай, если придется пробивать крепостные стены Хивы. Личную гвардию Перовского составлял сводный дивизион Уфимского конно-регулярного полка. Помимо артиллерийских зарядов были взяты ракеты Шильдера, фальшфейеры, гальванические и минные снаряды и четыре разборные лодки, которые могли пригодиться на Арале. Всего отряд насчитывал более пяти тысяч человек и почти двенадцать с половиной тысяч верблюдов, являвшихся главной тягловой силой. При этом Перовский отнюдь не был аскетом, а потому только для своей кухни с припасами, вин и консервов выделил сто сорок вьючных верблюдов…
Начальником 1-й колонны был назначен командир Башкирского войска генерал-майор Циолковский. Поляк по происхождению, Циолковский был мстительным и крайне жестоким человеком. Офицеры его ненавидели, а солдаты боялись и тряслись при одном его приближении. Командиром 2-й колонны был назначен командующий конно-казачьей артиллерийской бригады полковник Кузьминский. Командиром 3-й колонны – начальник 26-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Толмачев, и, наконец, 4-ю колонну возглавил наказной атаман Оренбургского казачьего войска генерал-майор Молоствов. Именно 4-я колонна считалась главной, т. к. при ней находился генерал-адъютант Перовский со своим штабом, который формально возглавил подполковник Иванин. На самом же деле всеми делами ведал штабс-капитан Генерального штаба Прокофий Никифоров. Своим дежурным штаб-офицером Перовский определил гвардейского капитана Дебу. В штабе, помимо различных чиновников для особых поручений, штаб-офицеров, адъютантов, гвардейских обер-офицеров и других «павлинов», значились три офицера Генерального штаба и двенадцать топографов в унтер-офицерском звании, которые должны были заниматься геодезическими и этнографическими работами по пути и в самой Хиве.
Главным врачом экспедиции был назначен молодой, но толковый коллежский асессор Вадим Окутов. Перед походом на балу у генерал-губернатора он познакомился с его племянницей супруги председателя Оренбургской пограничной комиссии барона фон Генса – выпускницей Смольного Татьяной Сарайкиной, романтичной девушкой с кудряшками волос и милыми ямочками на щечках. Как это бывает, между молодыми людьми сверкнула молния и начался бурный роман. Озабоченная баронесса сразу навела справки о коллежском асессоре, и узнав, что тот в поведении скромен, к картам и водке равнодушен, а также имеет приличное имение в Московской губернии, успокоилась. Мужу сказала так:
– Танечка наша, похоже, выбрала себе доктора вместо гусара и вся ее жизнь пройдет среди бутылок с микстурой. Ты бы обратил внимание на этого Окутова.
– По-моему, для дамского носа камфара куда приятней конского навоза! – хохотнул в ответ супруг. – Так и быть, я на этого доктора погляжу, что за фрукт, и свой вердикт по возвращении вынесу!
Закупка и заготовка всего необходимого для экспедиции началась еще весной 1839 года. Для пошива обуви, одежды и кибиток были наняты портные, кожевники и обувщики. Пехота обмундировывалась в теплую одежду и обувь, изобретенные Перовским. Шились теплые шапки с назатыльниками из сукна, с огромным козырьком. Полушубки делали из джибаги (сваленной бараньей шерсти, нашитой на холст), поверх которой надевались шинели. Подштанники также были на киргизской шерсти и туго простеганы; шаровары, сшитые из толстого сукна, были приспособлены к тому, чтобы шинель и полушубок могли свободно входить в них и затягиваться поясом-гашником. Сапоги были настолько широки, что в них помещались кошемные (войлочные) валенки, под которые солдаты надевали шерстяные чулки и портянки. К воротнику шинели пристегивались воротники из заячьего меха, а для предохранения лица, носа и подбородка от мороза шились суконные маски с прорезанными отверстиями для рта и глаз и пришитыми суконными носами. Одетые в такую форму солдаты были до безобразия толсты и неповоротливы, а в маске и с ружьем вообще теряли человеческий облик, больше походя на чертей.
На всякий случай были заготовлены летние сапоги и легкая одежда. Казаки обязаны были обеспечивать сами себя. Уральские казаки, более опытные в степных делах, оделись лучше прочих.
В поход на Хиву в качестве продовольствия были взяты сухари, мясо, мука, соль, вино, крупы. Кроме того, в качестве приправ или запасов для больных и раненых солдат в небольшом количестве брались лук, маринованные огурцы и квашеная капуста, крут, телятина для бульона, баранье и свиное сало, сыр, чеснок, хрен, уксус, перец и мед. Для лошадей и верблюдов, которые при одном подножном корме не могли дойти до Хивы, были закуплены овес и соль.
На зауральской стороне, в берегу реки Старицы было устроено много русских печей, в которых выпекались хлеба и сушились сухари. С этой целью были командированы от всех частей хлебопеки и особые кашевары, которые занимались сушкою свеклы, картофеля, моркови и лука. В манеже была поставлена выписанная из Европы паровая машина для прессования сена в кубы, чтобы его было удобнее вьючить на верблюдов. Этим делом был занят специально выписанный по этому случаю англичанин.
Одновременно солдаты обучались собирать и разбирать киргизские кибитки, вьючить их на верблюдов и, развьючивая, опять ставить на землю. Для этого подавалась команда: «Навьючивай!» или «Развьючивай!», «Разбирай кибитку!» или «Ставь кибитку!».
На случай переправы через реку были закуплены триста полых бурдюков, которые могли использоваться как для понтонного моста, так и для парома, а также две плоскодонные лодки и четыре челна для исследований береговой линии Аральского моря. Из Москвы в Оренбург доставили лекарства и медицинские принадлежности, кроме этого, в поход взяли листовой табак, корыта, ведра, точила, гвозди, стекла и пр. Также две повозки были оборудованы под походные кузницы.
В целом подготовка к походу велась тщательно и продуманно.
14 ноября 1839 года экспедиционный отряд выступил из Оренбурга. В первый день вышла первая колонна, во второй день – вторая, в третий – третья. Четвертая колонна во главе с Перовским выступила 17 ноября.
Несколькими неделями ранее из Оренбурга был отправлен авангард, состоявший из пяти офицеров и трехсот пятидесяти солдат под начальством подполковника Данилевского. Авангард благополучно дошел до Эмбы. Снега и морозов еще не было, а верблюды и лошади имели подножный корм.
С первых же дней похода начались недоразумения, вызванные тем, что все распоряжения начальникам колонн от имени Перовского сочинял штабс-капитан Никифоров, дотошно регламентируя каждую мелочь. Это лишало командовавших колоннами генералов необходимой инициативы и очень нервировало. Еще хуже было то, что с самого начала похода Перовский вел себя по отношению к начальникам колонн весьма отстраненно. На остановках и дневках в его кибитку без особого доклада не допускались ни начальники колонн, ни начальник походного штаба. Исключением являлся лишь штабс-капитан Никифоров, обладавший правом входить к Перовскому в любое время. Разумеется, такой порядок никому не нравился.
Вследствие неумелости начальства почти сразу начались неурядицы и с навьючкой верблюдов. Каждый раз перед выступлением колонн и при остановках на ночь все двенадцать тысяч верблюдов приходилось навьючивать и развьючивать, так как на десять верблюдов был всего один киргиз, для которого требовалось несколько часов времени. Чтобы сократить время навьючки, в помощь каждому киргизу стали выделять по пять солдат. Но те правильно вьючить не умели, хотя и старались. В результате вскоре у верблюдов были до костей протерты спины. Пришлось больных верблюдов развьючивать, а их вьюки распределять на здоровых, обременяя их непосильной ношей…
За последним пограничным Григорьевским форпостом началась бескрайняя степь. Перед форпостом все четыре колонны сошлись, а затем двинулись к реке Эмбе в расстоянии видимости друг друга с таким расчетом, чтобы в случае тревоги все могли быстро сосредоточиться и оказать взаимную помощь. На ночлег было предписано ставить колонны в каре, что было совсем излишне, только отнимало силы и время.
Для военно-топографических съемок местности в каждой из четырех колонн находились топографы под общим началом капитана Генерального штаба Рейхенберга. Во время похода топографы выбирали места для ночлегов, распределяли, кому где занимать места. При этом попавшие «под ветер» всегда вымещали на них свое недовольство.
Из-за вечной задержки с вьюками колонны двигались очень медленно, не более десяти верст в сутки.
– Таким шагом мы доберемся до треклятой Хивы лишь к Страшному суду! – сетовал Перовский, но ничего изменить не мог.
Впрочем, постепенно солдаты научились быстро вьючить верблюдов и движение несколько ускорилось. Казалось, все понемногу как-то налаживается, когда внезапно пришла беда.
24 ноября выпал глубокий, выше колена, снег. Темп движения сразу сильно замедлился. А через три дня внезапно поднялся ужасный степной буран при 33° мороза…
Озябшие от сильной стужи и ветра лошади сорвались с коновязей и бежали в степь. Многие часовые отморозили носы, руки или ноги, которые пришлось срочно ампутировать прямо в холодных войлочных кибитках на морозе. Этим днем и ночью занимался врач Окутов со своими помощниками. Многие простыли и заболели. Их тоже надо было лечить. Помимо всего прочего, следовало искать и вылавливать бежавших лошадей. Пришлось сделать лишнюю дневку. Часть пропавших лошадей нашли, другая же исчезла в степи и была съедена волками. Когда буран стих, колонны продолжили движение.
А спустя несколько дней бураны стали почти ежедневными. Степь завалило снегом более чем на аршин, все покрылось твердой ледяной коркой. Морозы же по ночам усилились до 40°, при убийственном северном ветре… Люди, измученные тяжелой ходьбой по глубокому снегу, с ружьями, ранцами и патронташами на спине, быстро изнемогали и в сильной испарине садились на верблюдов, быстро остывали и отмораживали себе руки и ноги…
Ситуация усугубилась тем, что в джибугах завелись вши, которые заедали людей. Ни прокалить одежду, ни провести дезинфекцию, да что там – просто вымыться было негде, и солдаты стали бросать завшивленные вещи. В Оренбург не возвратилось ни одного комплекта обмундирования, в котором выступили в поход. А мороз только усиливался, ледяные ветры зимней степи убивали быстрее, чем сабли хивинцев. Солдаты замерзали насмерть на постах. Вот караульный офицер, проверяя посты, несколько раз окликнул часового, но ответа так и не дождался. Подойдя вплотную, он ударил солдата в спину, и тот беззвучно повалился в сугроб – опираясь на ружье, на часах стоял покойник.
Только Перовский и начальники колонн имели в своих кибитках переносные печки и более-менее согревались, хотя и там мороз доходил до 20 градусов.
Из записок участника похода Е.М. Косырева «Поход в Хиву в 1839 году»: «…Суровая степная зима… вступила в полные права свои, то засыпая горсточку смелых русских воинов целыми сугробами снега, то обдавая их трескучим морозом и ветром. Зима того года была особенно снежная и морозная, а лежащий в степи глубокий снег сильно препятствовал движению отряда. На первых же порах оказалось много отмороженных рук и ног, появились заболевшие, и много солдат успокоилось навсегда под холодною пеленою снега в необозримых азиатских степях. Отряд, кроме припасов для согревания сбитня, не захватил для нижних чинов ни водки, ни спирту, которые в тяжелые походные дни сильно поднимают бодрость духа утомленного и простуженного солдата. Между тем снег становился все глубже и глубже. Морозы усиливались. Ветер пронизывал каждого насквозь. Джибага (накидка из овечьей шерсти. – В.Ш.) нисколько не грела, и было бы удобнее, если бы вместо нее одели солдата в овчинные тулупы. Тяжелые сапоги при глубоком снеге сильно утомляли пехоту. В отряде скоро наступило полное уныние. «Хоть бы водочки выдали», – стонали иззябшие, полубольные люди. Но водки не было, а вместе с тем недоставало и топлива для согревания сбитня. Положение отряда становилось критическим. Люди стали болеть, верблюды дохнуть…»
Бывшие при отряде киргизы говорили, что не помнили столь морозной и снежной зимы. Было очевидно, что Перовский двинулся в поход в одну из самых аномальных зим. Но кто в то время мог об этом знать? И можно ли его винить за эту трагическую оплошность?
На морозе с ветром люди спали на мерзлой земле, прикрывшись простыми кошмами, в снежных ямах, ограждаясь от ветра лишь войлочными палатками-джуламейками. Обмораживались и умирали часовые, разбегались в степь лошади.
А неутомимый Окутов пытался делать все, что было в его силах. Вместе с младшими врачами и фельдшерами он организовал импровизированный подвижный госпиталь – тяжелобольных солдат и казаков помещали в сани, накрывая толстыми кошмами и отпаивая микстурами. Ослабевших просто сажали на верблюдов, подкрепив стаканом водки и сухарем.
Хуже всего пришлось даже не людям, а верблюдам. Большая их часть была не куплена, а нанята у киргизов, которые являлись их поводырями. Идя по глубокому снегу и пробивая при этом ледяную кору, верблюды резали в кровь ноги и, в конце концов, падали, чтобы уже не подняться… После этого их бросали умирать в степи.
Из воспоминаний участника событий: «Все поняли, что наступает гибель; но никто еще не имел малодушия высказать это вслух…»
5 декабря 1839 года отряд дошел до урочища Биш-Тамак (Пять Устьев), что в 250 верстах от Оренбурга. Здесь была назначена дневка. Пользуясь случаем, начальники колонн пришли к Перовскому, чтобы обсудить гибельное положение отряда, так как запасы дров подошли к концу. Тот выслушал генералов и заявил:
– Господа, несмотря на все трудности, поход будет продолжен! Для облегчения участи солдат и казаков разрешаю разломать на дрова разобранные лодки, а также все, что может гореть – дроги, кули и даже канаты!
На этом визит и закончился.
Новых дров, однако, хватило всего на пять дней.
Когда было все сожжено и об этом доложили Перовскому, тот разозлился:
– Объявите войскам, что они сами должны отыскивать для себя топливо, а мне выдавать больше нечего!
Проводив генералов, Перовский записал в своем дневнике: «До сих пор стоят холода, хотя и очень сильные, но без ветру, которого я, без защитного места и без дров, особенно боюсь, потому что тогда уже не знаю, какие принять меры, чтоб избегнуть гибели… Лишь с Божиею помощью можем мы надеяться, что преодолеем стихии и неприятеля; мы чувствуем, что если молитва наша не будет теперь же услышана, то нам придется погибнуть».
Обилие же снега было так велико, что положительно все овраги, даже самые глубокие, были занесены им доверху, так что приходилось употреблять самые невероятные усилия, чтобы перевести через такие овраги тысячи верблюдов и лошадей с их вьюками и колесными фурами… Чтобы переправлять через эти снеговые бездны пушки, приходилось накладывать поверх снега понтонные мосты и по ним уже перевозить орудия…
Пока были дрова, чтобы развести огонь и сварить горячую пищу, солдаты были бодры и веселы. Теперь же все упали духом. Нет дров – нет горячей пищи, а без нее верная смерть.
Несмотря на все старания Перовского, солдаты оказались не защищены от степных морозов. Вместо обыкновенных русских полушубков были выданы местные, в которых овечья шерсть вскоре сваливалась в неровный войлок, и такие полушубки не могли греть. Практически ни у кого не было валенок, и люди отмораживали себе ноги в сапогах.
Несколько лучше держались более подготовленные к таким испытаниям казаки.
Несмотря на все старания доктора Окутова, участились смерти. Люди умирали от цинги, от обморожений, но больше всего от изнеможения и истощения сил, вызванных отсутствием горячей пищи.
Из хроники событий: «Белья солдаты не меняли вовсе; и вот, если им удавалось достать где-нибудь хоть немножко топлива, то огонь обыкновенно разводили в середине джуламейки. Обсядут солдаты, на корточках, вокруг огня, и когда он разгорится, то начинают один по одному снимать с себя сорочки и держать их перед пылом, поворачивая во все стороны; когда огонь порядочно нагреет рубашку, то ее слегка потряхивают, и в это время в костер сыплятся насекомые, производя своеобразный треск и запах… А в это же время, на огне стоят солдатские котелки, манерки, а у кого и чайники, и снег превращается в горячую воду, в которой размачиваются куски заскорузлых и затхлых черных сухарей, заменяющих иногда и обед, и ужин. А вот, например, как раздавали солдатам отряда порции «спирту». Когда фельдфебель получит его на роту, то сначала отнесет его к ротному командиру, который отольет себе часть цельного спирта и поделится им с субалтерн-офицерами; затем фельдфебель приказывает принести этот спирт в свою джуламейку, отделит часть себе, а также и всем капральным унтер-офицерам; потом уже позовет артельщика, тот разбавит оставшееся количество спирта теплою водою, и эту смесь выдают каждому солдату «по чарке». Когда в воскресные и праздничные дни раздавали на роты мясо и приказывали солдатам готовить себе горячую пищу, то котел не мог вскипать более одного, много двух раз, мясо не уваривалось, и в таком полусыром виде поглощалось солдатскими желудками… Появилась дизентерия… заболевающие отправлялись в ледяные фургоны, а оттуда в землю».
Вот так шел несчастный отряд русских войск по бесконечной степи, в тридцатиградусные морозы, среди леденящих буранов, по колено в снегу, без горячей пищи, оставляя за собой страшный след – снеговые холмы-могилы над умершими людьми и горки нанесенного метелями снега над павшими верблюдами!
Увы, ко всем трудностям похода еще и наплевательское отношение ряда офицеров к своим подчиненным. Что касается генерала Циолковского, то он вообще показал себя полным негодяем. Так, Циолковский практиковал публичные расстрелы замерзающих от мороза часовых. Невесело шутили, что пока его колонна дойдет до Хивы, то в ней останется один Циолковский, так как всех остальных расстреляет…
В Оренбурге он появился вскоре после подавления польского мятежа 1831 года. До этого, будучи полковником польских войск, Циолковский предал великого князя Константина Николаевича и воевал с нами, когда же дело запахло поражением, сбежал от повстанцев и сдался на милость победителей. Увы, негодяя простили, оставив с прежним чином, ограничившись ссылкой в Оренбург. Очухавшись, Циолковский начал, что называется, «рвать службу». Стараясь угодить начальникам своим рвением и абсолютной жестокостью к подчиненным.
Удивительно, но он сумел так влезть в доверие Перовскому, что тот ходатайствовал о генерал-майорских эполетах для вероломного поляка и, более того, назначил его командиром Башкирского войска, а затем и командиром 1-й колонны экспедиционного отряда.
И это притом, что император Николай, зная о качествах Циолковского, настоятельно советовал Перовскому не допускать к себе эту сомнительную личность.
Увы, Перовский все решил по-своему. Назначение Циолковского было его самой грубой ошибкой.
Перечислять все злодеяния поляка во время похода нет времени и желания. Стоит сказать только то, что подчиненные Циолковского терпели бед гораздо больше, чем солдаты в других колоннах. Он умышленно изнурял подчиненных, выматывая их до смерти, практиковал избиение нагайками (и это на 40-градусном морозе!). При этом наиболее изощренно истязал он старых солдат и унтер-офицеров, участвовавших в польском походе и штурме Варшавы.
Когда же началась гибель отряда, то Циолковский был единственным, кто демонстративно не желал скрывать своего откровенного злорадства…
Надо отметить, что солдаты платили поляку взаимной ненавистью. В отряде ходили небезосновательные слухи, что старые солдаты решили его убить. Не таясь, они говорили:
– Нам бы только дождаться первой стычки со степняками, а там первая пуля этой сволоте!
Узнав о возможном покушении, Циолковский вечером и ночью никогда не выходил один из своей кибитки, а только в сопровождении конвоя.
Делам генерала-изувера пытался противиться штабс-капитан Никифоров, но более чем высказывать свое возмущение о происходящем в 1-й колонне Перовскому он не мог. Перовский же, зная обо всем, что творит Циолковский, никаких мер к нему не применял.
Перовский прекрасно понимал, что за неудачный поход спросят с него и спросят серьезно. Старый недруг военный министр граф Чернышев уж своего не упустит, припомнит напрасную гибель людей и потраченные деньги, а также потерю последнего нашего влияния в Хиве… К тому же Перовский помнил, что организовал экспедицию под свою личную ответственность…
Что касается Перовского, то он переносил мороз и ветер, будучи среди солдат. Генерал-лейтенант, несмотря на плохое самочувствие, ехал верхом в рядах 4-й колонны, удаляясь передохнуть в свою кибитку только на ночлегах.
Когда ситуация стала совсем плохой, Перовский ежедневно начал объезжать все колонны, подбадривая солдат. Однажды ночью, объезжая в одиночку устраивавшиеся на бивуак колонны, он едва не был заколот бдительным часовым. Командующего спас только вовремя выкрикнутый им пароль.
…19 декабря 1939 года отряд наконец-то достиг Эмбенского укрепления, затратив на это 34 дня, тогда как Перовский рассчитывал добраться до него всего за пятнадцать.