Ну а что же произошло с гарнизонами крепостей, которые столь необдуманно разместил Бекович-Черкасский в самых неподходящих местах восточного побережья Каспийского моря? Увы, с самого начала гарнизонам, оставленным на Каспийском море, не оставалось никакой надежды (да и надобности тоже!) более держаться в своих крепостях. Ежедневно офицеры и солдаты тратили все свои силы на элементарное выживание и мечтали о возвращении на родину.
К сожалению, все кончилось трагически. После трагедии отряда Бековича стало вообще непонятно, что делать с этими крепостями и их гарнизонами. Смысла в их существовании больше не было никакого! Но взять и сразу просто так спустить российский флаг, поднятый на дальних рубежах? Взять на себя такую ответственность мог только лично царь.
Поэтому по получении известия о гибели отряда князя Черкасского казанским губернатором как ближайшим старшим начальником было велено построенную в Тупкарагане крепость Святого Петра до особого царского распоряжения удерживать до последней крайности. К этому времени в крепости находилось менее шести сотен офицеров и солдат с десятком пушек. Служба в Святом Петре была адовая. Для получения воды приходилось через каждые три дня в окрестностях рыть новые глубокие колодцы, старые же засыпать, так как вода в них делалась негодной к употреблению. Несколько бывших в бухте судов постепенно пустили на дрова – жить как-то было надо! С каждым днем множились и болезни, затем начались и смерти, причем чем дальше, тем больше. Узнав о бедственном положении в Тупкарагане, обер-комендант Астрахани выслал туда несколько судов с продовольствием и дровами, но до крепости они так не дошли – всех их разбило штормом.
Когда же в живых осталось всего 97 едва живых людей, они спустили флаг и двинулись в Астрахань. Удивительно, но окружившие их было туркмены, увидев эти живые скелеты, проявили несвойственную им жалость и пропустили последних русских солдат на родину. Что ж, крайне редко, но в пустыне бывало и так!
Что касается самой отдаленной Красноводской крепости, то помимо таких же трудностей с болезнями и свежей водой ей грозила еще и осада. Хивинский хан вовсю подстрекал местных туркменцев атаковать русскую крепость, обещая богатую добычу и свою признательность. Туркменцы раздумывали. Добычи им, конечно же, хотелось, но и русских пушек они боялись. Опасаясь атаковать саму крепость, они крутились подле нее, выжидая момента.
Причем это были те самые трухменцы из племени йомудов, которые ранее уверяли русских в своей дружбе и в готовности помогать им во всем. Но, узнав о уничтожении Бековича, местные племена решили также попытать счастья. Прелесть добычи, которую они надеялись найти в лагере, в припасах и прежде всего в рабах, уже определенных заранее на продажу, придавала смелости.
Удачный момент настал в августе 1717 года, когда комендант был вынужден отправить сотню солдат на поиск дров. Едва фуражиры отдалились от крепостных стен, как были внезапно атакованы стремительной туркменской конницей. И хотя нападение удалось отбить и отступить в крепость, двадцать солдат попали в плен. После этого добывать дрова было уже невозможно, и на растопку были пущены несколько наиболее старых судов, бывших при крепости.
После этого, уверовав в свои силы, туркменцы-йомуды объявили гарнизону ультиматум, а когда тот был отвергнут, в сентябре подступили к крепости с моря и с сухого пути. В результате стремительной атаки им даже удалось на время ворваться во внутренний двор. Но комендант полковник фон дер Вейден, собрав солдат, ударил в штыки и выбил неприятеля за куртину.
После этого фон дер Вейден приказал на Красноводском перешейке сделать шанцы из мучных кулей и встать в оборонительное положение. За каждое покушение переступить мучные шанцы йомуды дорого платились. Их расстреливали на выбор. Несмотря на это, было очевидно, что длительной осады Красноводской крепости не выдержать.
Вопрос о том, выполнять ли указание царя и умирать всем, отстаивая уже никому не нужную крепость до конца, или же попытаться добраться до России, фон дер Вейден вынес на решение офицерского совета. Брать на себя столь большую ответственность он не решился. «Сделал я обычайной совет со всеми штаб- и обер-офицеры, – писал впоследствии в своем отчете полковник, – что, конечно, быть здесь невозможно, и города без дров, без воды и без земли не бывают. Подписались руками, чтоб, оставя оное место, отъехать в Астрахань, дабы последних людей не утратить, а ежели до весны быть, то и людей не осталось бы никаво в живых».
После совета начали грузить остатки гарнизона, пушки и припасы на стоявшие в бухте лодки. 13 октября 1717 года 13 лодок под начальством полковника фон дер Вейдена оставили крепость, предварительно разрушив все что можно. Глядя на удаляющейся берег, над которым вздымались клубы дыма, солдаты крестились:
– Дай бог теперь живыми до Россеюшки добраться!
Но добраться удалось не всем. Вскоре после выхода из Красноводской бухты маленькая флотилия попала в шторм, которые столь часты осенью на Каспии. Штормовые волны разбросали суда в разные стороны, и с этого времени каждое было предоставлено своей судьбе. Капитан одной из лодок не справился с управлением, ее развернуло бортом к волне, и та захлестнула ее. Хорошо, что трагедия произошла недалеко у берега и большая часть находившихся в лодке солдат сумела выбраться на отмель. Но на этом бедствия не кончились. Часть лодок штормом была занесена к западным берегам Каспия. Из них три лодки с четырьмя сотнями солдат вынуждены были зимовать в Низовом селенье, две разбились в устье реки Куры, еще несколько зазимовали в урочище Бермак. Что касается самого фон дер Видена, то его с пятью судами отбросило к Баку.
К чести астраханский обер-комендант Чириков, узнав о гибельном положении красноводского гарнизона, он сделал все от него зависящее для доставления потерпевшим крушение продовольствия, а потом послал судов для доставки в Астрахань.
Сколько несчастных красноводцев возвратилось живыми в Отечество, точных сведений нет. Впрочем, по ведомостям командира Крутоярского полка полковника фон дер Вейдена, из ушедших в морской поход в 1716 году 1293 человек в Астрахань возвратились лишь 294 человека…
Вернувшись в Астрахань, фон дер Вейде написал письмо генерал-адмиралу Апраксину: «Доношу Вашему Сиятельству. В прошлом 1716 г. по Указу Царского Величества и по Вашему изволению отправлен я из Воронежской Губернии из Павловского с Коротояцким полком, Лейб-Гвардии с г-м Капитаном Князем Черкаским, за море Каспийское, и переехал в урочище Красные Воды с ним Князем Черкаским, и с тех Красных вод поехал он в Астрахань Декабря 18 дня 1716 г. сухим путем, а меня оставил на той косе морской, которая под владением Туркменских народов, с двумя полками с Коротояцким да с Астраханским, а в тех полках были в прибытии по половине полков, а другие были не в приезде, понеже их погодою морскою разнесло и выметало по берегам на Персидский кряж и на Туркменской, и по отъезде своем приказал мне строить крепость на песке сыпучем ракушкою, и оставил у меня инженерного ученика; и той ученик окапывал песчаным валом; а каменья возить было не на чем; бригантин в прибытии не было, и я с Красных Вод весною за ними посылал, и те разбитые бригантины с берегов сталкивали и починяли, для того, что они были худы и деланы старого разбитного дубного леса, и мы на той косе морской в песчаном вале сидели по самой крайней нужде. Октября по 5‐е число 1717 г. Унижающий раб Ваш Полковник фон дер Вейде».
Недолгая и трагическая история Красноводской крепости много лет спустя получила свое продолжение. Когда в 1873 году генерал-губернатор Туркестанского края генерал К.П. Кауфман приказал генерал-майору Н.Н. Головачеву совершить карательный рейд на отказывающееся принять русское подданство племя йомудов и уничтожить их кочевья, общественное мнение в России восприняло это событие как месть за Бековича и разбойничье нападение на Красноводскую крепость в 1717 году.
Единственной памятью о двух тысячах русских могил на каспийском берегу стал впоследствии обелиск, поставленный в 1871 году воинами российского Красноводского отряда. На обелиске надпись: «Красноводский отряд – сподвижникам Петра I». В последние постсоветские годы памятник, по понятным причинам, пребывал в полуразрушенном состоянии. Существует ли он сегодня, в точности неизвестно.
Что касается причин гибели отряда Бековича, то о них историки спорят и по сей день. Большинство, разумеется, считает во всем виноватым именно князя, который дал себя столь просто обмануть, разделив отряд на части. Находясь в ханском лагере и отдавая приказание о раздроблении своего отряда, Бекович, вне всякого сомнения, сознавал, какой опасности он подвергает и себя, и других, но все же принял роковое решение. Некоторые историки считают, что у Бековича просто не было иного выхода, как положиться на нерушимость клятвы хивинского хана, так как небольшое русское войско, заброшенное за тридевять земель от своей родины, обратно бы уже точно не дошло. Отряд слишком истощил силы, двигаясь по безводной и бесплодной степи. Разбить хивинские войска в открытом поле Бекович не мог, отступить на Гурьев был также не в состоянии.
Были сторонники версии, что князь Бекович-Черкасский сознательно отдал на растерзание свой отряд, дабы так искупить свою вину перед Аллахом за измену веры. Впрочем, этому мало кто верит.
И все же Бековичу ни в каком случае не следовало соглашаться на предложение разъединить войска. Даже если бы он, его офицеры и солдаты погибли во время отступления или обороняясь в вагенбурге, такая погибель не была бы столь бесславна и Россия бы не потерял надолго своего престижа в Средней Азии. Нет сомнения, что более толковый начальник отряда никогда не поддался бы хитрости хана Шергази. Он с негодованием отверг бы предложение разделить на части вверенные ему войска и «попытался бы истощить все усилия в борьбе с трудными обстоятельствами».
Генерал-историк М.А. Терентьев в своем капитальном научном труде «Хивинские походы русской армии» писал: «Вся вина падает на фон Франкенберга и Пальчикова, не сумевших отличать законных приказаний от незаконных и повиновавшихся начальнику. Который, во-первых, был полусумасшедший, а во-вторых, в плену. Приказание, о котором идет речь, мог отдать только полоумный. Если Бекович не был изменником, а только душевно больным, то приказания его являются нулевыми. Как бред, ни для кого не обязательный. И исполнять их преступно. Если он, перейдя в лагерь хивинцев, боялся их и передавал своим лишь приказы хана, то опять его приказы незаконны, ибо это приказы врага».
Были разговоры и о том, что Бекович-Черкасский желал сам занять хивинский трон и стать полновластным властителем Средней Азии. Автором этой, с позволения сказать, версии являлся сам хивинский хан Шергази. Отчасти поддерживал эту версию и давний личный враг Бековича калмыцкий хан Аюка. Стоит ли верить таким «свидетелям», вопрос открытый.
В соответствии с уставом воинской службы Бековича, который фактически бросил на произвол судьбы свой отряд, останься он в живых, следовало непременно отдать под суд, который бы, вне всяких сомнений, приговорил его к смерти, ибо устав трактовал однозначно: «Если найдется, что начальники тому (бегству с поля боя) причиной, то их шельмовать и, преломив над ними чрез палача шпагу, повесить. Если виновные офицеры и рядовые, то первых казнить, как сказано, а из последних, по жребию десятого, или, как повелено будет, также повесить – прочих же наказать шпицрутенами и сверх того без знамен стоять им вне обоза, пока храбрыми деяниями загладят преступление. Кто же докажет свою невиновность, того пощадить».
Бесславный конец целого экспедиционного корпуса несомненно нанес сокрушительный удар по престижу России в Средней Азии. Как следствие, после трагедии экспедиции Бековича резко ухудшилось положение русского посла в Персии «новыми стеснениями». Кроме этого, узбекскому хану за содействие Хиве в истреблении русского отряда шах Солтан Хусейн I послал богатый подарок стоимостью 20 тысяч рублей на русские деньги. Плохо было и то, что Петр I так и не успел отомстить Шергази, что по понятиям того времени он просто обязан был сделать.
Из хроники XVIII века: «Примирение с Хивою народу Российскому поставится в немалое умаление славы при тамошних народах и не будет от них почитано мужество Российское так, как прежде сего они не токмо солдата, но последнего купца почитали, и будут иметь всегда причину говорить, якобы Россияне потеряли свой кураж, лишившись монарха своего Петра Великого, которого имя гремело даже в Индиях, и все тамошние земли страх имели».
Впрочем, состоявшийся вскоре блестящий Персидский поход Петра I на Баку и покорение Западного Прикаспия вновь заставило азиатских падишахов считаться с Россией и искать ее милостей.
А насколько заметным было для самой России истребление отряда Бековича и потеря трех тысяч человек? Для сравнения: эти потери вполне сопоставимы со шведскими потерями в битве под Полтавой, когда, потеряв всего в два раза больше солдат, шведская армия навсегда перестала существовать как первоклассная боевая организация.
Кроме этого, были бездарно потеряны только что построенные на берегах Каспийского моря три крепости, фактически исчезла и весьма многочисленная флотилия. За две кампании погибло и было разобрано на дрова более пяти десятков судов, оставшиеся же два десятка были в таком состоянии, что уже не могли выполнять сколько-нибудь серьезных задач.
Финансовые потери экспедиции князя Бековича-Черкасского составили колоссальную по тем временам сумму – 183 157 рублей. Помимо всего прочего, при расследовании всех обстоятельств экспедиции Бековича вскрылись и финансовые хищения. Историк Г.В. Мельгунов в своей статье «Поход Петра Великого в Персию» пишет: «Мы не берем на себя судить здесь о действиях и распоряжениях, какие деланы были Бековичем со вверенною ему экспедицией. Показания, снятые с лиц, допрошенных в Сенате, не говорят в пользу Бековича, и, открывая нам его корыстолюбие в утайке подарков на 70 тысяч рублей, которые он и Заманов «своровав, хотели украсть у царского величества или у него, хана (Хивинского)», приводят нас также к сомнению и о том, погиб ли еще сам Черкасский, так как, по тем же показаниям, «на той виселице за городом, на которой повешены были головы Заманова и Економова, головы его, Черкасского, не повешено».
Весть о неудачи московитов в степи распространилась быстро, и уже в том же 1717 году в российские пределы вторгся предводитель кубанских татар Бахты-Гирей «с великим корпусом татар, турков, азовских бешлеев и других народов». На этот раз целью разбойников стало в Среднее Поволжье – Симбирский и Пензенский уезды. По словам кабинет-министра вице-канцлера графа А.И. Остермана, Бахты-Гирей «все строения и жилища пожег, людей не пощадя, самых младенцов побил и более 30 тысяч в плен и в неволю побрал и своим грабежом подданным и землям всероссийским на многие миллионы убытку приключил». Это был последний удачный набег кубанских татар на Россию, но стоил он нам очень и очень дорого…
При этом калмыцкий хан Аюка отказывался в ходе этого кубанского набега предоставлять помощь российским властям. По странному стечению обстоятельств именно в 1717 году Аюка окончательно замирился с Бахты-Гиреем, а когда спустя пару месяцев возник бунт во владениях последнего, посылал ему на помощь калмыцкое войско под предводительством сына Чакдор-Чжаба. Разорив улусы мятежников, сын Аюки в виде оплаты увел обратно на Волгу ранее захваченные кубанцами калмыцкие роды чжетысанов и чжанбулаков. Таковы были тогдашние степные нравы.
Когда генерал-губернатор Казани потребовали от Аюки войска для защиты, то хан отвечал, что он не может сделать сего без персонального царского указа, так как некогда князь Бекович не посмел без царского повеления помочь ему отогнать от своих кочевий тех же кубанских татар. Более того, почти две сотни калмыков во главе с сыном Аюки Чакдором-Чжабой состояли при татарах проводниками. Да и сам набег, как тогда говорили, был произведен по предварительному соглашению между Аюкой и Бахты-Гиреем.
Разумеется, что ссылка Аюки на погибшего Бековича была лишь отговоркой. На самом же деле калмыцкий хан, связанный тайным договором с Бахты-Гиреем, решал исключительно свои вопросы. Судьбы десятков тысяч русских людей его не волновали совершенно. Сохранение мира с кубанцами было для него гораздо важнее, чем интересы населения российских земель. Поведение калмыцкого хана в 1717 году по отношению к татарскому набегу на Волгу лишний раз доказывает его преступную роль в отношении экспедиции Бековича.
Несмотря на это, Аюка никакого наказания не понес. Увы, Петру был очень нужен союзник в Прикаспии, пусть даже такой переменчивый и ненадежный, как Аюка.
…В мае 1722 года Петр I выехал из Москвы в Астрахань к месту сбора армии для предстоящего Персидского похода. По пути следования 20 июня он остановился в Саратове для встречи и переговоров с Аюкой по вопросу участия калмыков в этом походе. Престарелый хан кочевал тогда на левом берегу Волги недалеко от Саратова. 23 июня на галере Петр I принял Аюку и двух его сыновей. О встрече Петра I и Аюки-хана оставил небольшую заметку шотландский путешественник, врач по профессии Джон Белль. Он пишет: «Поехали мы из Нижнего Новгорода и плыли по Волге. В Казань прибыли 6‐го числа, откуда его величество выехал накануне. Мы продолжили путь 9‐го числа и прибыли 20‐го в Саратов. В сей город приехали мы вместе с императором, которому надобно было здесь переговорить с Аюкой-ханом – калмыцким владельцем. Кочевал оный тогда на восточном берегу Волги, в недалеком расстоянии от сея реки. На другой день его величество изволил звать Аюку-хана и его супругу к себе откушать на галеру, которую ради него подвели к берегу как можно ближе: при нем был сделан с оныя на землю сход для спокойнейшего им на оную всхода. Аюка-хан приехал на лошади верхом, последуем двумя своими сынами и многими офицерами и вельможами своего двора, которые также ехали на изрядно убранных лошадях. Хан сошел с лошади около 60 футов от берега, и встречен был тайным советником и гвардии офицером. Император, увидя его приближение, сошел на землю, поздравил его, взяв за руку, повел на галеру и представил его императрице, которая сидела на верхнем помосте под великолепным балдахином… Император просил Аюку-хана, чтобы дал 10 тысяч человек для Персидского похода. Калмыцкий хан дал ему ответствовал ему, дав положительный ответ, но думает, что и половины его числа для него довольно будет, и тотчас дал приказ, чтобы пять тысяч калмыков соединились с царем в Терках. Император и императрица были очень довольны своими гостями и отпустили их к вечеру, учинив им пристойные подарки. Императрица подарила ханше золотые часы… осыпанные алмазами, и несколько кусков парчей и других дорогих материй. Потребно заметить здесь, что сии два сильных государя заключили сей Договор гораздо в меньшее время, нежели наши европейские полномочные употребляют на обед». Хан Аюка говорил Петру Великому, что если бы не старость (ему было 80 лет), то он сам бы пошел вместе с ним воевать против персов. За большие заслуги Петр I вручил Аюке-хану золотую саблю. Приняв от Петра I почетное оружие, Аюка-хан повелел сопровождавшим его калмыцким воинам стать в круг и выпустить вверх стрелы, которые, упав, образовали вокруг них круг – символ единства. Указывая на саблю и стрелы, Аюка-хан сказал: «Эта сабля и эти стрелы всегда будут готовы на поражение врагов России».
Переговоры кончились тем, что хан дал императору пять тысяч конных воинов для Персидского похода. О трагедии отряда Бековича-Черкасского, ни Петр I, ни Аюка во время этой встречи не вспоминали… Трагедия осталась в прошлом, а впереди у Петра были новые грандиозные дела, в которых ему был нужен и хитромудрый Аюка, но в 1724 году тот умер.
Следует сказать, что хивинцам не было никакой надобности истреблять русский отряд до последнего человека, так как русские пленные были очень нужны для разных работ и являлись ценным товаром, а оставленные в живых русские солдаты могли быть проданы в частные руки за большие деньги. Поэтому большинство солдат все же не погибло, а стало рабами. Что лучше, вопрос непростой.
Предания уральских казаков сохранили две истории чудесного спасения из хивинской западни. Согласно первой, молодого казака полюбила молодая хивинка (и когда только успела?!). Зная, что скоро русских будут резать, она увела казака с собой в отдаленный угол сада, где и спрятала в потайном месте. Некоторое время казак там прятался, а хивинка к нему наведывалась. Когда же все поутихло, она переодела казака в халат, отсыпала серебра, дала своего трухменского аргамаки и показала дорогу, куда ехать, да научила, как стражу обманывать. В дороге казак несколько раз встречался с хивинской стражей, но выдавал себя за немого, не говорил, а только мычал. Снимал с седельной луки запасную узду, тыча пальцем в конскую гриву. Мол, лошадь, пропавшую разыскиваю, не видели ли? Хивинцы махали рукой и отпускали. Так до родного Яика и невредимым и добрался.
Вторая легенда сродни первой. Согласно ей, казак по имени Трифон имел длинную седую бороду. Когда началась резня, успел он переоделся татарским муллой, навертел на шапку два куска бязи, взял посох и в таком виде двинулся из Хивы. Никому и в голову не пришло остановить почтенного старца. Так и шел, кто напоит, кто накормит, а кто и на дорогу провизии даст. В ином месте спросят его; кто он, откуда и куда путешествует, а он, чтобы не выдать себя, прикинется молчальником, опустит глаза в землю, вздыхает, поглаживает бороду да шепчет едва-едва: «Алла! Алла! Бисмилля!» Принимали Трифона за странника, за богомольца и за молчальника, оттого выказывали ему особое почтение. Случалось, что от аула до аула и лошадь давали, провожатых с ним посылали. Таким образом и вышел старый казак к своим.
Что касается реальности, то уже осенью 1717 года перед Сенатом, в присутствии самого Петра, были заслушаны четверо случайно сбежавших из хивинского плена – яицкий казак Емельянов, татарин Алтын, гребенский казак Белотелкин и уже известный нам проводник туркмен Ходжа Нефес. История спасения Нефеса известна исключительно по его личному рассказу. Как бы то ни было, но Ходже Нефесу посчастливилось выбраться из Хивы живым. В доме его нового господина Аганамета хитрый перс якобы посулил за себя богатый выкуп, нашел двух поручителей, знавших его во времена, когда он водил в Хиву караваны от Тупкарагана, и хозяин отпустил его, выведя тайком ночью из своего дома. После этого Нефес побежал к своему знакомцу, татарину Полату, у которого сторговал лошадь, обещав прислать за нее плату вместе с выкупом для Аганамета, и на той лошади до рассвета убрался из города. В нескольких днях пути от Хивы он встретил караван своего родственника, шедший с товарами в Хиву, и рассказал ему о случившемся. Родственник повернул своих верблюдов и доставил Нефеса к султану Сайдами, а тот велел ему ехать в Астрахань и рассказать обо всем случившемся тамошнему русскому начальству. Но первым доложил о гибели отряда Бековича… калмык Бакша, которого послал хан Аюка, не преминувший лицемерно посокрушаться о таком несчастье и заметить, что он предупреждал князя Черкасского об опасности похода на Хиву и предлагал абсолютно беспроигрышный поход против известного врага российского императора и его, Аюки, кубанского хана, но князь его не послушал…
Впоследствии стало известно, что большинство захваченных живыми русских солдат были направлены рыть каналы-арыки. Современники признают, что после похода Бековича в 1717 году контингент рабов в Средней Азии значительно увеличился. Все посланники, отправляемые разновременно в Хиву и Бухару, указывали тысячи русских пленных в этих ханствах. При этом хивинцы старались как можно быстрее избавиться от русских рабов, продавая их по относительно невысоким ценам в соседние ханства. Поэтому уже через несколько лет число русских рабов в Бухаре значительно превышало их численность в Хиве. При этом, спрос на русских рабов в среднеазиатских ханствах был очень высок и они представлялись очень ценным товаром.
Некоторая часть молодых солдат впоследствии предпочла рабскому существованию принять ислам. После этого ренегаты поневоле были взяты в личную гвардию Шергази. Известно, что бывшие русские солдаты в 1728 году попытались осуществить дворцовый переворот. Сговорившись с аральцами и другими недовольными ханом степняками, они составили заговор, но дело не выгорело. Как это часто бывает, вмешался его величество случай.
Теперь для понимания последующих событий еще несколько слов о хане Шергази. Вскоре после разгрома Бековича-Черкасского Шергази осуществил свою давнюю мечту и покорил соседние ханства Мешхед и Мерв, но на этом удача от него отвернулась. Решив сделать Хиву столь же ученой, как и его родная Бухара, Шергази начал строить рядом с мавзолеем хорезмского суфия Пахлаван Махмуда медресе своего имени. Рабам, занятым на строительстве, хан пообещал дать волю после окончания стройки. Но слово свое не сдержал. За это разъяренные рабы забили Шергази лопатами во время очередного посещения им стройки. Были ли среди этих рабов бывшие русские солдаты, мы не знаем. Если же были, можно представить, с каким удовольствием убивали они того, кто убил их товарищей, а их самих обрек на вечное рабство… По другой версии, Шергази зарезали двое его придворных евнухов-персов.
Таким образом, обошлось без переворота и на ханский трон взошел старый недруг убитого Ильбарс II, сын Шахнияз-хана из династии Шибанидов. Но гвардейцы-урусы (по-видимому, часть солдат была определена главным ханом в личную охрану!) решили свергнуть заодно и нового хана.
Предупрежденный о заговоре Ильбарс приказал схватить заговорщиков. Но восемьдесят гвардейцев-урусов отбились от посланных палачей и заперлись в городской башне. По предварительной договоренности на помощь к ним должны были подойти степняки. Но те в последний момент испугались и предали гвардейцев. Несмотря на это, мятежные урусы сдаваться не собирались, они продолжали удерживать башню, а в случае штурма обещали дорого отдать свою жизнь. Осада башни длилась две недели, пока, потрясенный мужеством и стойкостью урусов, хан Ильбарс решил идти на мировую. Мятежникам была обещаны жизнь и полная свобода. После долгих переговоров и взаимных клятв на Коране гвардейцы сдались. Так как все они к тому времени уже приняли ислам, а многие обзавелось и семьями, бывшие гвардейцы остались в Хиве, подрядившись охранниками торговых караванов.
Много лет спустя в Бухаре рассказывали историю, что некий хивинский ходжа сохранил из отряда Бековича сто солдат, которых тайно переправил в Бухару к тамошнему хану Абул-Феизу и тот так же составил из них свою личную гвардию. Каким образом хивинский ходжа мог «сохранить» сто человек от избиения, которому подвергся наш отряд, и тайно переслать их в Бухару, остается до сих пор неизвестным. Скорее всего, кто-то кому-то хорошо проплатил…
В 1740 году казахский хан Абулхаир писал главному командиру Оренбургской комиссии В.А. Урусову (тому самому, который в свое время вместе с Кожиным описывал восточный берег Каспия), что из числа уцелевших от избиения отряда князя Бековича-Черкасского в живых находилось только 24 человека…. В конце того же 1740 года персидский шах Надир завоевал Хиву и освободил томившихся там русских пленников, оделив их деньгами и лошадьми для возвращения в Россию. Всего из трех тысяч ушедших в поход с Бековичем на родину в итоге смогли вернуться около тридцати человек.
Разумеется, что Петр крайне тяжело переживал о постигшем его несчастье, но тогдашние его дела со шведами не позволяли ему быстро и достойно отомстить хивинскому хану за нарушение неприкосновенных прав посольства. При этом Петр, как мы знаем, всегда отличался завидным упорством в достижении своих целей. Поэтому даже такая оглушительная катастрофа, как гибель отряда Бековича, не заставила его переменить своих планов в отношении Средней Азии как будущего торгового пути в Индию.
Возвратившись из Европы в октябре 1717 года, он принял бухарского посла, который прежде всего заявил, что его повелитель ко всему безумству, учиненному хивинским ханом, не имеет никакого отношения и общаться с ним не желает. Затем посол поздравил царя с победой над шведами и попросил от имени эмира прислать в Бухару с десяток белокурых пышнотелых шведок и разумного человека – послом. Насчет шведок Петр отмолчался, а вот о посольстве задумался.
Понимая, что в ближайшие годы говорить с правителями Хивы ему не о чем, Петр решает переменить вектор своего продвижения и действовать уже через Бухару, наладив отношения с более миролюбивым бухарским ханом.
Более того, осознав, что время серьезных военных экспедиций в столь отдаленные края еще не пришло, на этот раз царь решает ограничиться сугубо мирной малочисленной дипломатической миссией.
В июле 1718 года Петр назначает своим послом в Бухару секретаря ориентальной экспедиции Коллегии иностранных дел Флорио Беневени. Итальянец к этому времени находился на русской дипломатической службе уже десять лет, зарекомендовав себя ответственным и старательным работником. Немаловажным было и то, что Беневени превосходно знал персидский, турецкий и татарский языки.
Вызвав Беневени, Петр ему велел:
– Поручено тебе утвердить русские влияние в Бухаре и, буде возможно, заключить с ней оборонительный альянс. От себя могу предложить послать к нему батальон солдат, который бы стал его надежной гвардией. Ну а кроме этого собирай сведения об индийской торговле и о реках золотоносных!
Вместе с возвращавшимся на родину бухарским посланником Кули-беком Беневени отправился через Астрахань, Шемаху и Тегеран. Но быстро доехать не получилось. Из-за напряженных отношений между Бухарой и Персией посольство задержали в Шемахе на целый год. Пока ждали, произошел грандиозный скандал. Переводчик посольской канцелярии Димитраки Петричис велел пороть плетьми одного из посланных в Персию Аюки-ханом узденей за то, что тот не явился по первому его зову, после чего запер в подвале. Освободили бедного калмыка только после угроз шемахинского хана.
Прождав год, Беневени решил было уже возвращаться обратно в Россию, но не тут-то было. Его дом окружили воинственные местные жители и начали обстреливать из луков. В ответ немногочисленные члены посольства во главе с послом были вынуждены отстреливаться из пистолетов и ружей. Потеряв несколько человек убитыми, шемахинцы разошлись. Не испытывая более судьбу, Беневени в ближайшую ночь тайно бежал из города в Персию, благо его никто не преследовал. Как оказалось, сделал он это вовремя, так как буквально через несколько дней Шемаху атаковали и захватили лезгины, подвергнув полному разграблению.
По прибытии посла в Тегеран персидский шах извинялся перед ним за доставленные неудобства, но попросил с отъездом в Бухару все же повременить, так как дороги туда пока небезопасны. Это ожидание продолжилось еще полгода. Поэтому в Бухару Беневени попал только в ноябре 1721 года.
Время появления русского посла в Бухаре было на редкость неудачным. Ханство сотрясали мятежи своих и набеги соседей. Трон под ханом Абул-Феизом, из династии Джанидов-Аштарханидов, шатался. Поэтому заключить никаких серьезных договоров с ним Беневени так и не смог. Сам хан заручиться дружбой с Россией был не против, но боялся своих узбеков. Более того, Абул-Феиз отчаянно боялся… даже лично общаться с послом, а передавал все через своего главного евнуха, его сестру и даже няньку.
Все время поездки и пребывания в Бухаре старательный Беневини вел «Краткой журнал посланника Флория Беневени, в Бухарах бывшего», в котором описывал всю происходящее в политической жизни среднеазиатских ханства, личностях ханов и их окружения, а также торговых делах: «Какие товары бухарские в своих областях имеют и куда оными торгуют, он, посланник, усмотрел и разведал, о чем особливую имеет роспись».
Выполняя волю Петра, Беневени прощупывает возможность заключения военного соглашения с Бухарой и приходит к выводу, что военный альянс с Бухарой невозможен: «…А ежели б… та ханская и всего его двора и всех узбеков к тому склонность была совершенная, и то в дело поставить невозможно… что оной народ по природе весьма непостоянный и обманливый и что в первом часу говорит, на другой час от того запирается».
Впрочем, некоторый успех в переговорах все же бы. Под влиянием Беневени бухарский хан Абул-Феиз написал письмо царю Петру о своем намерении наказать владетеля Хивы за умерщвление и разграбление посла Черкасского и о продолжении дружественных и торговых сношений России с Бухарою. Но слова так и остались лишь словами.
Занимался Флорио Беневени и судьбами русских пленников. В одном из своих писем он просил Петра, что ему делать в этом направлении: «Как повелит Ваше Величество об здешних полоненных русских казаках, солдатах и прочих, не только которые при князе Бековиче взяты, но и при иных от каракалпаков и казаков (киргизов) заполоненных?»
Еще во время переправы через Амударью Беневени нашел в прибрежном песке золотые песчинки. Несколько горстей этого песка он отправил из Бухары Петру в зашифрованном письме, написанном на полях обыкновенного. В том же письме посол сообщил, что хотя река Амударья начало свое имеет не из золотых руд, но в нее впадает река Гиокча, берущая начало близ Бадахшана, из гор, богатых золотом. Горные жители, обитающие у истоков этой реки, для добывания золота стригут овец и шерсть их зарывают на берегу, а затем, вытащив, просушивают, после чего вытряхивают уже чистое золото В горах же, сообщал Беневени, «добывать золото и серебро запрещено, и тамошние беки держат вокруг стражу».
О русских перспективах в Средней Азии Беневени писал следующее: «Со всякою покорностью последнее мое слово предлагаю, что ежели вы желаете себе авантаж добрый и хорошую казну прибрать, лучшего способа я не сыскал, что к описанным местам собираться войной: сила все резоны уничтожает. Посторонних велико опасение не будет, ибо все генерально между собою драки имеют». Кроме этого, Беневени сообщил Петру и весьма приятную весть о том, что, по его заключению, ранее Амударья действительно впадала в Каспийское море, правда, не вся, а лишь одним своим рукавом, другим же всегда вливалась в море Аральское. Но затем каспийский рукав пересох.
Время от времени к Беневени наведывались посланцы хивинского хана Шергази, который всеми возможными способами завлекал его к себе в гости. Но благоразумный Беневени до поры, до времени от всех его щедрот отказывался и в Хиву не ехал.
Поняв, что толку от его дальнейшего пребывания в Бухаре не будет никакого, Беневени решает вернуться в Россию. Направился он туда снова через Персию, но по дороге был ограблен туркменскими разбойниками, едва остался в живых и вернулся обратно. Вторично бежать ему пришлось уже через Хиву и волей-неволей принять приглашение Шергази. Думается, что, въезжая в Хиву, Беневени пребывал далеко не в лучшем расположении духа, ибо слишком хорошо помнил судьбу Бековича, поверившего столь же горячим обещаниям коварного Шергази. Впрочем, Шергази к тому времени уже не был столь горд, как ранее. Теперь, после победоносного Персидского похода Петра I, легко разгромившего персов и занявшего западное побережье Каспия, хан начал представлять размеры и военную мощь северного соседа. И от этого ему становилось нехорошо… По этой причине хивинский хан принял Беневени весьма милостиво. В одной из бесед он сказал послу:
– Пусть ваш царь не судит меня строго за Бековича. Он просто не знал его намерений. Бекович же действовал не ради своего государя, а ради своей личной выгоды!
Впрочем, несмотря на ласковость самого Шергази, Беневени жилось в Хиве не слишком хорошо. Знать ханства была настроено агрессивно антирусски, поэтому посла при каждом удобном случае не только третировали, но и обирали.
А ханский фаворит Досим-Бай вообще бесцеремонно отобрал у Беневени его лучшего коня, подаренного бухарским ханом русскому царю. Только после скандала, устроенного Беневени, коня удалось возвратить. Спустя некоторое время опытный Беневени понял, что пришла пора как можно скорее убираться и из Хивы, иначе можно в один прекрасный день превратиться из посла в раба. Поэтому, известив о своих намерениях только лично Шергази, Беневени тайком бежал. На прощание хивинский хан снова просил передать царю Петру, что подлый Бекович замышлял сделаться ханом Хивы и его смерть на самом деле для России есть благо.
В целом посольство Беневени никаких политических и торговых выгод России не принесло, да, наверное, и не могло принести в той политической ситуации. Однако пути и дороги старательный Беневени разведал весьма неплохо, а кроме того, собрал много других полезных сведений. Впрочем, когда Беневени прибыл в Астрахань, императора Петра уже не было в живых, а на троне сидела его супруга Екатерина, которой не было никакого дела до того, что происходит в Азии. Наступала эпоха дворцовых переворотов, и отношения с дикими ханствами уже никого не интересовали.
Военный историк М.А. Терентьев отмечал, что русское правительство в целом восприняло катастрофу отряда Бековича довольно безразлично. Уж слишком далеко от России все это произошло, ну а что солдат много погибло, так то не беда, бабы новых нарожают! Более того, трагический финал экспедиции Бековича породил преувеличенное понятие о трудностях похода, и, по ироничному замечанию генерала М.А. Терентьева, на протяжении последующих 127 лет на все вероломства, грабежи и разбои степных и пустынных хивинцев Россия отвечала лишь «презрением», а не реальным вооруженным отпором. Более того, при каждом удобном случае она всегда быстро забывала понесенные обиды и снова была готова к дружеским отношениям… Надо ли говорить, что на Востоке такое поведение всегда толкуется как откровенная слабость, а со слабаками у азиатов всегда разговор был короток!
Впоследствии имя Бековича-Черкасского было дадено заливу в восточной части Каспийского моря (ныне он входит в состав территориальных вод Казахстана). Также его имя носит поселок Беково – один из райцентров Пензенской области, основанный в XVII веке как деревня Озеры и переименованный купившим ее и прилегающие земли в 1723 году сыном Бековича-Черкасского. Достоин такой чести несчастный князь или нет, обсуждать уже поздно, так как названия давно укоренились. Народная же память о несчастном Хивинском походе была долго жива по всей России. Про всякого сгинувшего без вести так и говорили: «Сгинул, как Бекович»…
Впрочем, настанет день и придет час, когда погибшие русские солдаты и казаки будут отомщены и российский флаг взовьется над поверженной Хивой. Впрочем, это уже совсем другая история, которая еще впереди.