Итак, экспедиция князя Бековича-Черкасского в Хиву, с которой было связано столько ожиданий и надежд, закончилась самым трагическим образом. Ну а что с поручиком флота Александром Кожиным, демонстративно отказавшимся участвовать в этой экспедиции и еще до ее начала объявившим Бековича изменником?

Как мы уже знаем, что, заявив о предательстве Бековича, Кожин вынужден был на время скрыться. Джигиты князя его искали, но так и не нашли.

Уже перед самым отплытием между Бековичем и обер-комендантом Астрахани Чириковым состоялся следующий разговор.

– Я глубоко уверен, что, как только я покину Астрахань, сбежавший Кожин непременно объявится, а посему надлежит вам его за крепким караулом отправить к казанскому губернатору. Оного я уже письмом уведомил. Что же касается губернатора, то он в свою очередь отправит беглого поручика к их царскому величеству.

– Все сделаю в лучшем виде, не извольте сомневаться! – заверил князя обер-комендант.

Что касается Кожина, то едва паруса судов скрылись в дельте Волги, он решил действовать отчаянно. Прямо на площади перед Астраханским кремлем, при большом стечении народа, поручик выкрикнул зловеще:

– Слово и дело!

Для обер-коменданта Чирикова выходка Кожина стала настоящим ударом. Одно дело – отправить Кожина явочным порядком в Казань к губернатору, и пусть тот там сам с ним разбирается, и совсем другое – иметь напрямую дело с Тайной канцелярией, ведомством непредсказуемым и страшным. Поэтому Чириков предпринял попытку не выносить сор из избы. На это у обер-коменданта были свои основания. Если Тайная канцелярия всерьез возьмется за расследование всех обстоятельств экспедиции Бековича, то непременно выйдет на вопросы снабженческие, после чего обязательно всплывут на свет и его, Чирикова, махинации.

– Бековичу-то что, до него сейчас никто не доберется! – печалился обер-комендант вечерами своей жене. – А мне-то каково будет на дыбе у князя Ромодановского корячиться!

Однако все его попытки решить с упрямым Кожиным дело миром ничем не завершились. Тот был настроен решительно: Бекович – изменник России, а посему «слово и дело» – и баста!

Козырь Кожина был в том, что Петр приказал Бековичу построить на берегу Каспия не три, а всего одну крепость, и построить ее так, чтобы именно через нее начинать поход на Хиву. Сосредоточив отряд в приморской крепости, можно было затем коротким броском достичь Хивинского оазиса и продиктовать свою волю тамошнему хану. Но Бекович (по совершенно непонятной причине!) поступил совершенно иначе. Вместо одной он потратил все силы и средства на строительство трех крепостей. Две из которых были совершенно не нужны. Да и одну нужную в Красных Водах крепость совершенно не использовал. Мало того, он загнал в эти никчемные крепости почти всю регулярную пехоту – главную ударную силу своего отряда, которая впоследствии там будет бессмысленно загублена. Именно это Кожин и считал главным преступлением Бековича.

– Официально заявляю вам, что все действия князя Черкасского преступны, – упрямо заявлял Кожин, – а потому я должен отправиться в Петербург, дабы перед государем разоблачить изменнические козни князя.

– В чем же его козни-то? – в какой уже раз устало спрашивал Чириков.

– А в том, что время выступления отряда упущено, наступает жара, что уже доподлинно известно: в Хиве настроены к Бековичу враждебно, поэтому встретят отряд не халвой, а оружием. Об этом предупреждает и хан Аюка. Поэтому калмыки не примут ожидаемого участия в походе. Но и это не все! Бекович оставил на погибель сотни солдат в новых каспийских крепостях. Тамошние гарнизоны крепостей буквально вымирают от невыносимых условий, а Бекович и ухом не ведет. Это ли не государева измена?

Вздохнув, Чириков только руками развел, что тут скажешь!

Пришлось обер-коменданту в соответствии с существовавшими правилами заявителя «слова и дела» немедленно брать под крепкий караул и отправлять в Петербург, в Тайную канцелярию, чтобы уже там разобраться в его заявлении и определить, кто же на самом деле изменник дела государственного – тот, на кого кричали, или тот, кто кричал. Но довезти до Петербурга Кожина не успели. Уже в Саратове его достигло известие о полном истреблении экспедиции Бековича-Черкасского и той предательской роли, которую сыграл при этом сам князь. Узнав об этом, Кожин, разумеется, приободрился, так как теперь его «слово и дело» было верным. По приезде в Петербург началось разбирательство.

Пока не дошло дело до дыбы, предусмотрительный Кожин сразу же предъявил воеводе Тайного приказа князю Ромодановскому копии посланных им в свое время обличительных писем царю, генерал-адмиралу Апраксину, князю Меншикову, генерал-майору Чернышеву и казанскому губернатору.

После чего надобность в дыбе отпала совершенно – чиновники Тайной канцелярии, изучив представленные бумаги, подтвердили их подлинность, а значит, и правоту доносителя.

В результате грозный князь Ромодановский объявил:

– Поручик Кожин проявил достойную бдительность и пытался, сколь мог, предупредить напрасную погибель тысяч людей.

После этого поручика выставили за ворота пыточной канцелярии.

Уже накидывая засов, сторож помахал Кожину рукой:

– До свиданья, мил-человек!

– Ну уж нет! – ответствовал тот. – Только прощайте!

Затем Кожина допросили в Сенате. Разговор 15 ноября 1717 года там был долгим. Сенаторы расспрашивали поручика обо всем дотошно и с пристрастием. Но тот на все самые каверзные вопросы отвечал четко и грамотно. О построенных Бековичем на каспийских берегах крепостях поручик заявил прямо, что места для этих крепостей были князем выбраны исключительно плохо, так как там нет ни топлива, ни камня для строительства, ни хорошей воды, отчего гарнизоны практически вымирают. Об измене Бековича заявил, что хорошее время для похода было сознательно упущено князем Черкасским, а в степи солдат и казаков он повел в самую страшную жару, что хивинцы и их союзники обо всем были извещены заранее, поэтому приготовились встретить отряд с оружием. Рассказал, что плотины, которая якобы перегородила Амударью, не существует. По настоянию генерального ревизора Конона Зотова Сенат постановил вторично допросить Кожина, на сей раз главным образом о том, в каком «плутовстве и воровстве» Кожин обвиняет князя Черкасского. Допрос этот состоялся. Но итоги его нам неизвестны. Впрочем, если и на этот раз сенаторы не предъявили Кожину серьезных обвинений и не потребовали его ареста, значит, поручик сумел все им объяснить.

После этого «дело Кожина» было передано в Адмиралтейств-коллегию. Адмиралов интересовал вопрос жалоб на Кожина со стороны Бековича во время морского плавания вдоль восточного берега Каспия в 1716 году, сколь они обоснованны. Но и здесь поручик не дал себя в обиду, предоставил доказательства, что в Красноводском заливе нет никаких следов прежнего течения Амударьи, на чем голословно настаивал Бекович. Доводы Кожина снова были аргументированны, и адмиралам пришлось с его доводами согласиться.

Предстал Кожин и лично перед царем. На все вопросы Петра отвечал, прямо глядя ему в глаза, толково и лаконично, при этом держал себя независимо.

– Дело в архив! А ты служи дальше! – махнул рукой царь.

* * *

В начале следующего, 1718 года Кожин был снова отправлен на Каспий, но уже с поручиком флота князем Урусовым. В мае Урусов на месте исследовал все данные о красноводских берегах, после чего донес царю Петру о полной справедливости суждений Кожина и в вопросе о Амударье. В том же, 1718 году Кожин вместе с Урусовым плавал на нескольких судах вдоль восточного побережья Каспийского моря, уточняя береговую линию и промеряя глубины. При этом личные отношения между офицерами не сложились. Будучи определен в подчинение к Урусову, Кожин считал себя обиженным, так как имел старшинство в чине, да и в делах гидрографических и знании Каспийского моря был не в пример Урусову знающ. Тот же жаловался на Кожина, который-де требует равной власти и поступает своевольно.

Между тем в 1719 году Кожин встрял в Астрахани в очередной громкий скандал. Началось с того, что солдаты команды поручика Кожина подрались с солдатами астраханского полковника Селиванова. Затем в конфликт вступили и оба начальника. При этом Кожин якобы велел своим солдатам бить и рубить саблями селивановских солдат, а самого полковника вытащить из дому. После этого Кожин дрался с Селивановым на палашах и едва не изрубил полковника до смерти.

Разумеется, что такое поведение Кожина не красит, однако мы ничего не знаем о подоплеке данных событий: с чего все началось, какова в этом безобразии не только роль Кожина, но и Селиванова? Наконец, почему Кожин столь неистово желал поединка с полковником? Заметим, что именно честного поединка, а не чего-то иного!

Кроме этого, Кожин обвинялся еще и в том, что на Святках ездил славить в дома астраханских обывателей на верблюдах и на свиньях, а затем приехал на свиньях и к бухарскому посланнику, «который принял это себе за большое оскорбление». И снова у нас нет фактов, чтобы во всем детально разобраться. То, что поручик ездил на Святках в тележке, запряженной свиньями, в том ничего сверхъестественного нет: Святки – праздник веселый и всяк веселится как умеет. Ну а Кожин, судя по всему, веселиться любил и умел. Ну а тот факт, что он демонстративно поехал к дому бухарского посла, в том, возможно, был определенный демарш, о причинах которого мы также ничего не знаем. Увы, но объяснительная Кожина на сей счет до нас не дошла. Как знать, возможно, посол имел какое-то отношение к расправе с нашими солдатами под Хивой или же, что более вероятно, попытался выступить посредником между испугавшимся последствий Шергази и русской стороной. Конечно, и в данном случае не Кожину было решать, как поступать с послом, но похоже, что своей демонстрацией он выразил реальное отношение русских людей к коварным убийцам соотечественников. Другого объяснения его поступкам у меня просто нет…

Возможно, что Кожин выкрутился бы и на этот раз, но увы. Дело в том, что в это время у Кожина объявился новый влиятельный и опасный противник – князь Артемий Волынский, обитавший тогда в Астрахани, хотя и состоял в официальной должности российского посла в Персии. Что не поделили между собой посол и флотский поручик, нам неизвестно, но «черная кошка» между ними пробежала.

При всем буйстве характера Кожина князь Артемий Волынский отличался столь же неукротимым нравом, а кроме этого, был вероломен, хитер, драчлив и абсолютно беспринципен в достижении своих целей.

Перед нами письмо князя Волынского, адресат которого неизвестен. Но по смыслу письмо, скорее всего, отправлено оно главному начальнику Кожина генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину: «Еще прошу, ваше превосходительство, чтоб изволили отписать к Травину (поручику флота. – В.Ш.) о том, дабы поступал опасно, понеже оне в поступках меры не знают. Как я видал Кожина, которой и того врать в Астрахани не оставил, будто царское величество намерен быть туда зимовать, в чем уже я ему воспретил и рассудил, а здесь тотчас пронестись может, что за самую правду примут, ибо и так в том подозрительны. Также, когда и измеривать поедет, то лучше бы на таком судне, которые употребляют для купечества, а здесь уже их знают, и чтоб опаснее около берегов ездил, а особливо бы под тем образом, что-то с товаром судно. Я удивляюсь, что такие пустоголовые для таких дел посланы, и что вижу беду сделают, ибо здешние, как я вижу, так подозрительны, что еще паче нежели турки. А в самом море то как хочет может ездить без всякого подозрения, понеже не токмо иного их судна, ни лодки не увидит. А о Кожине я думаю, что ему нельзя не пропасть, понеже такие безделицы и шалости делает, что описать нельзя. И почитают его там, что он у «Г» первая персона, а он увидел то и сам себя также стал показывать, то он как может из такой высокой в партикулярную претворить себя персону. И я чаю как скоро туда приедет, того и татарченка побьет до смерти. Я о том и ему говорил, что его не унимает, но он им тамошних жителей всех травит, и что делает я дивлюсь как с рук сходит…»

Что здесь правда, а что наветы, мы с вами уже никогда не узнаем. Но по тону письма и подаче материала совершенно ясно, что будущий кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны очень не любил флотского поручика.

В 1719 году по запросу князя Волынского в Астрахань был прислан капитан Скорняков-Писарев для производства следствия по делу Кожина и Травина.

Помимо всего прочего, Скорняков-Писарев произвел следствие над поручиком Кожиным и за сожительство с женою лекаря Шилинга.

В отношении этого доноса Кожин лишь рассмеялся:

– Я человек холостой, с кем хочу, с тем и сожительствую!

Скорняков-Писарев был человек въедливый и желчный:

– А то, что жену лекарскую пользуешь да позоришь, тебя не волнует?

– Да нисколечко! – еще больше развеселился Кожин. – Да вы у самой Шилингши расспросите. Она с мужем уже, почитай, года три как не спит, так как у этого Шилинга от «невстанихи» мохир, как у петуха борода, болтается! Чего ж бабе пропадать зазря!

Скорняков-Писарев не поленился, вызвал и Шилингшу, и ее мужа. Обо всем расспросил. Оказалось, что муж давно о шашнях жены с поручиком знает и ничего против этого не имеет, так как жалеет.

Плюнул с досады Скорняков-Писарев и дело о прелюбодеянии на Кожина закрыл.

Однако другим обвинениям князя Артемия Волынского был даден ход, и в марте 1720 года по именному указу «поручик Александр Кожин для учинения над ним кригсрехта был отослан на Котлин-остров».

Судебное дело тянулось долго, до 1722 года. Известно, что занимался им троюродный брат царя генерал-майор Михайло Матюшкин. Но до Кожина руки у Матюшкина долго не доходили, так как тогда более занимало его расследование казенных злоупотреблений всесильного Александра Даниловича Меншикова… Когда у Матюшкина все же дошла очередь до Кожина, было уже известно, что царь хочет назначить бравого генерала командовать нашими войсками в предполагаемом Персидском походе. По этой причине во время заседаний суда Матюшкин больше не допрашивал Кожина о его прегрешениях, а расспрашивал о Каспийском море, о климате и тамошних персидских крепостях.

Наконец в марте 1722 года состоялось определение Адмиралтейств-коллегии: «Александра Кожина, который содержится под арестом по показному делу, послать в ссылку в Сибирь с прочими каторжными невольниками за караулом, а не за паролем, а в Сибири определить его в службу по рассмотрению тамошнего губернатора, где бы он мог себе пропитание иметь, как о том указ сенатский повелевает».

Больше доподлинно проверенных данных о судьбе Александра Кожина нет. По одной из версий, он служил и умер в Сибири в 1723 году. По другой – неутомимый поручик из Сибири бежал и на свой страх и риск, под видом купца, направился в Индию к Великому Моголу. Кто-то даже божился, что якобы лично видел его в составе торгового каравана. Далее варианты судьбы Кожина снова разнятся. По одним данным, он был убит или умер в дороге, по другим – достиг Индии и… остался там. Впрочем, на Руси тогда царили времена смутные и о сгинувшем неизвестно где флотском поручике Кожине никто и не вспоминал.

Историк XIX века А.К. Жизневского, пытавшийся определить дальнейшую судьбу Кожина, пишет: «По всему вероятию, Кожин не исполнил поручения Петра Великого и в Индии и что, вернее всего, поездка эта не состоялась, так как о результатах поездки не имеется никаких сведений ни в семейном архиве Кожиных, ни в Императорской Публичной Библиотеке, ни даже у А.Ф. Бычкова, печатающего переписку Петра I и по обязательному указанию которого была». Впрочем, А.К. Жизневский ничего однозначно не говорит, а лишь предполагает на основании косвенных фактов.

А потому, как знать, может быть, пройдет еще некоторое время и из глубины какого-нибудь архива будет вытащена на божий свет пожелтелая старая бумага с описанием поездки беспокойного поручика в индийские пределы. Честно говоря, мне бы этого очень хотелось…