После трех дней бесплодных кровавых атак Шергази-хан пребывал в полной растерянности. Понимая, что остановить русских он уже не сможет, хан лихорадочно думал, что ему делать дальше. Было очевидно, что еще два-три таких же дня и его войско разбежится по домам. После этого Хиву можно будет брать голыми руками. Конечно, сам хан может найти себе приют в Ургенче или в Хазараспе. Но Шергази, как никто, знал, что едва мощь Хивы пошатнется, ее тотчас раздерут на куски Бухара и Коканд. Надо было что-то срочно предпринимать, но что?

– Аллах отвернулся от нас! – честно говорил удрученный Шергази своему визирю бухарцу Сарт Досим-Баю.

– Осталась разве что надеяться на чудо! – соглашался тот, нервно перебирая четки.

Впрочем, в чудо Шергази, видимо, не слишком-то вверил, потому отдал тайный приказ узденям скрытно вывезти из Хивы в укромное место самое дорогое – гарем и казну. Но шила в мешке не утаишь, и о бегстве ханских жен стало быстро известно в столице. После этого Хиву объяла паника. Пошли слухи, что русские вообще неуязвимы и стрелы отскакивают от них, как от камня. Зато сами они поражают огнем так, что зараз убивают сотни всадников. Поэтому лучше уж сразу вонзить себе в сердце кинжал, чем идти воевать с неуязвимыми гяурами. После этого многие жители, хватая нажитое добро, бежали в дальние кишлаки в надежде отсидеться там до лучших времен. Другие готовились к встрече русских, помышляя более о том, как ублажить победителей, чем о том, как отстоять свой город.

Но не зря Сарт Досим-Бай был назначен визирем, ибо был он человек не только умный, но и хитрый. Обдумав ситуацию, визир пришел к хану:

– Аллах обижен на нас и не станет помогать глупцам, но он любит умных!

– К чему ты клонишь? – недобро посмотрел на ближайшего помощника осунувшийся от переживаний хан.

– Мы совершаем безрассудство, пытаясь силой остановить русских, которых все считают непобедимыми. Здесь мы только проиграем. Но если использовать хитрость и обман, то можно еще достичь успеха.

– Говори, что надумал! – оживился Шергази. – Клянусь, что не пожалею никаких подарков за хороший совет.

– Единственная возможность одержать верх над русскими – это заманить их предводителя в свои руки. Если это нам удастся, то тогда не русские, а уже мы будем диктовать свою волю.

– Но как мы заполучил русского предводителя? – всплеснул руками хан. – Не сам же он прискачет к нам в плен.

– Для начала тебе следует начать переговоры, – уклончиво ответил Досим-Бай.

После этого Шергази собрал на совет знатнейших людей, и сообща было решено начать с русскими переговоры. В русский лагерь был направлен хивинец Ходжа Ишим.

* * *

Подъехав на дистанцию полета картечи, переговорщик начал размахивать палкой с белым платком на конце.

– Может сдаются! – образовались в лагере оптимисты.

– Это вряд ли, – отвергли их надежды пессимисты. – Скорее парламентера прислали!

Ходжи Ишима впустили в лагерь, и тот своими глазами мог убедиться, что у русских нет ни раненых, ни убитых, будто они и не воевали вовсе.

Бекович встретил парламентера в своем клоунском наряде с офицерским шарфом и алебардой в руке.

– Я любимец «белого царя» и пришел сюда с доброй волей и миром, – сказал он, – а зовут меня Девлет!

Стоявшие вокруг офицеры многозначительно переглянулись. Не вовремя, ох не вовремя чудит командующий!

– Мой господин передает сиятельному князю глубочайшее сожаление о случившемся недоразумении. Шергази-хан просит простить его нерадивых подданных, которые посмели напасть на его друзей без его, ханского, ведома и повеления. Мой господин просит послать со мной к нему кого-нибудь, чтобы можно было начать предварительные переговоры.

– Ну, вот все и наладилось! – горделиво бросил своим офицерам Бекович. – Начнем переговоры и обо всем договоримся. Я полагаю, что экспедицию можно считать успешно завершенной.

Ответом ему было всеобщее молчание.

Идти к хивинцам Бекович велел татарину Алтыку Уссеинову.

– Передашь хану, что я имею от своего государя посольскую верительную грамоту и словесные поручения к нему.

Уссеинов с Ишимом уехали. Бекович торжественно прошествовал в свой шатер, а офицеры, покуривая трубки, обменивались впечатлениями.

– Уж больно хитрая рожа у этого парламентера! Не нравится ни он, ни его приезд.

– Действительно, что-то уж больно быстро хан хивинский решил дело к миру, на азиатских деспотов сие никак не похоже!

– В любом случае следует быть предельно осторожными и хивинцам не доверять!

Из лагеря хивинцев Уссеинов вернулся вместе с Ишимом, который объявил, что хан будет держать совет, а пока все враждебные действия прекращаются.

Спустя некоторое время перед русским лагерем показались двое переговорщиков с значками в руках. Они дали знать, что посланы ханом для важных объяснений. Будучи представлены Бековичу, переговорщики снова завели старую песнь, что нападение со стороны хивинцев произошло от незнания, с кем они имеют дело и с каким намерением русские идут в их земли, но теперь, когда друг-приятель хивинского хана калмыцкий хан Аюку уведомил хивинцев, что князь Александр Бекович-Черкасский отправлен в Хиву послом от великого государя России, хивинский хан приказал немедленно прекратить все военные действия. Он готов принять досточтимого посла с надлежащими почестями и потому желает, если угодно будет князю Бековичу, послать знатнейших людей народа в его лагерь с переговорами о принятии с должным уважением русского посольства.

Осажденные вновь собрались на военный совет, мнения на нем в очередной раз разделились. Майор Франкенберг и остальные офицеры были против мира.

– Как можно доверять хивинскому хану, когда ни один из наших, ранее направленных в Хиву посланцев так и не вернулся, – говорил Франкенбнрг.

Ему вторил Пальчиков:

– Вы, ваше сиятельство, прекрасно знаете, что от наших лазутчиков приходят самые тревожные донесения. Кроме этого, до сих пор нет ни слуху ни духу об отряде Киритова. Наконец, можно ли вообще верить на слово хивинскому хану после его внезапной атаки?

На это раздраженный сопротивлением офицеров Бекович отвечал:

– Мы шли через степи и пустыни не для того, чтобы воевать с туземцами, а чтобы вести переговоры, склонить хивинского хана к подданству, чтобы искать пути в Индию и россыпи золота. К тому же подмоги нам ждать неоткуда, а сидя в лагере, никакого толку не высидишь. Поэтому худой мир был лучше хорошей войны! Я принимаю мирные предложения хана!

* * *

Однако ближе к вечеру неожиданно хивинцы вновь атаковали русский лагерь, явно рассчитывая на внезапность. И, только нарвавшись на залпы дежурного батальона, отвернули своих коней.

Утром в лагерь снова прискакал Ходжа Ишим, начавший униженно вымаливать у Бековича прощение за произошедшее недоразумение.

– Как же подданные вашего хана посмели напасть без его ведома? – наивно поинтересовался Бекович.

– Напали туркмены и жители побережья Аральского моря, которые никому не подчиняются и часто действуют так, как подсказывает им дикость натуры! – ответил тот с самым серьезным видом.

– Будем считать, что произошло недоразумение, и продолжим наши переговоры! – предал забвению инцидент Бекович.

Собравшиеся у княжеского шатра офицеры были настроены по-другому. Теперь им было абсолютно ясно: никакого мира с ханом не будет, а все происходящее не что иное, как обычная азиатская хитрость. Но Бекович все доводы подчиненных в очередной раз проигнорировал.

– Хотя я крестился в православие, сердце мое по-прежнему принадлежит Аллаху, – говорил Бекович своим братьям. – Ни русским, ни немцам меня не понять. Поэтому хан хивинский мне по образу своему намного ближе, чем европейцы.

Мирные переговоры возобновились. Теперь уже Бекович отправил в хивинский лагерь татарских мурз Измаила-мурзу и Худайгули, поручив им передать хану, чтобы тот в доказательство своих мирных намерений прислал к нему в лагерь для переговоров визиря Кулун-бея и Ходжу Назара. Хан обещал это исполнить и, дабы загладить перед русскими вину за нападение «жителей Арала», приказал примерно наказать своевольников, увлекших туркмен и аральцев в атаку. В присутствии посланцев Бековича двоим хивинцам, уличенным в самочинном действии, прокололи одному ноздрю, а другому ухо, продели через них веревку и на ней водили их перед всем войском.

На Бековича устроенная ханом экзекуция произвела большое впечатление. Остальные офицеры отнеслись к этому действу скептически, расценив вождение на веревки как форменный балаган.

После показательной экзекуции в русский лагерь прибыли Кулун-бей и Ходжа Назар. Обмен приветствиями на этот раз, в полном соответствии с восточным этикетом, был более чем многословен. Для придания церемонии большей торжественности полковой оркестр играл бодрые марши.

При заключении предварительного мирного договора хивинские вельможи клялись, целуя Коран, клятвенно заявляя, что над русскими войсками не будет содеяно ни малейшего зла и что условия мира будут свято исполнены ханом. В свою очередь князь Бекович-Черкасский присягнул целованием креста.

Во время заключения мирного договора с хивинским ханом внезапно в безоблачном небе померкло полуденное солнце. При этом затемнение было столь сильным, что видимым остался лишь небольшой край, после чего солнце стало похоже на молодой месяц. Это внезапное солнечное затмение, в один момент превратившее солнце в луну, было истолковано хивинцами в свою пользу как победа над русскими. Среди же наших солдат и казаков эта неожиданная метаморфоза вызвала много толков и нехорошие предчувствия.

По указанию Бековича Кулун-бей и Ходжа Назар объявили хану, что князь вступит в переговоры только лично с ним. Шергази изъявил на это согласие.

Доверясь вероломным обещаниям хивинцев, князь Черкасский вместе с князем Замановым отправился под прикрытием эскадрона саксонских драгун и казаков к Шергази, поручив в свое отсутствие начальство над войсками майору Франкенбергу.

Шергази встречал Бековича со всей возможной пышностью и почтением. Прибыл в неприятельский лагерь, где ему уже был приготовлен роскошный шатер, поставленный в 250 саженях от ханского. При этом шатер Бековича был незаметно окружен хивинцами так, чтобы пресечь все возможные сношения со своим отрядом. В конце концов рядом с Бековичем остался лишь его верный телохранитель Иван Иванов сын Махов.

А затем стали происходить события более чем странные.

Началось с того, что уже на другой день после вселения Бековича в соседский с ханским шатер Шергази, так и не приняв князя Черкасского, неожиданно покинул свой лагерь и отъехал на десять верст ближе к Хиве. Только после этого он пригласил к себе Бековича с сопровождавшими его братьями и Замановым. Драгунам же и казакам было велено оставаться на старом месте.

* * *

Свидание Шергази с Бековичем состоялось на следующий день и продолжалось несколько часов, в продолжении которого хану были представлены хану верительная грамота и подарки, состоявшие из отрезов сукна и сахара, соболей, драгоценной посуды.

Хан принял подарки весьма милостиво. При этом уверял гостя извиняющимся тоном:

– Если бы раньше знал о мирных целях похода, то никогда не напал бы на русский лагерь!

Разумеется, Шергази нагло врал. Затем хан повел речь о том, что искренне расположен к русским, и подтвердил заключенный накануне мирный договор, самолично поцеловав лежащий на раскладной деревянной подставке-ляухе Коран.

Пока вели переговоры, Шергази напряженно ждал, когда же Бекович заведет разговор о тех своих посланцах, которые без вести сгинули в Хиве, но Бекович о них и не вспомнил!

Когда с официальной частью было покончено, хан пригласил Бековича, его братьев и Заманова откушать. Подавали шурпу, бараний плов и манты, а на сладкое – нават с чаем. Шергази, согласно обычаю, трижды сам наливал в пиалу. Перед тем как угостить гостей ароматным напитком, Шергази лично трижды наливал его в пиалу и трижды выливал в чайник, чтобы чай лучше заварился. Затем разлил и чай. Самую неполную пиалу он с передал Бековичу, ибо чем меньше чая в пиале, тем важнее гость. В ходе дальнейшего чаепития радушный хозяин то и дело подливал князю свежий чай, выражая тем самым свое огромное к нему уважение. У шатра, вызванный князем полковой оркестр, непрерывно играл что-то веселое.

Что и говорить, Бекович был совершенно околдован гостеприимством и любезностью Шергази. Если что и омрачило встречу, так только то, что хан попросил от князя выдать ему Ходжи Нефеса, не без оснований полагая, что тот лазутчик его заклятого врага – астрабадского хана. Чтобы не омрачать общее впечатление, Бекович обещал над этим подумать.

По окончании приема Бековичу было сказано, что его шатер уже перевезен со старого места и снова установлен неподалеку от ханского. Налицо было явное желание Шергази как можно дальше отдалить Бековича от русского лагеря. Едва же Бекович с Замановым вошли в него, к ним прибыл переговорщик, который объявил, что хан возвращает обратно все подаренное ему, так как в грамоте вещи «показаны целыми, а поднесенные ему разорваны на куски, каждый в пять аршин». И хотя формально Шергази был прав: коли дарите подарки, так дарите непорченые! Но в контексте происходящего это выглядело откровенным оскорблением, ибо отказ от царских подарков – это пощечина не послу, а самому царю. После такого демарша следовало бы прекратить дальнейшие переговоры и как можно скорее возвращаться к своему отряду, но Бекович и ухом не повел.

Вместо того чтобы хотя бы поставить хана на место, он «сильно сетовал за подобный беспорядок на князя Заманова, заведывавшего подарками, на что сей последний ему ответил, что он сделал эту экономию, дабы иметь средства к возвращению на Урал».

Что касается Заманова, то он откровенно запустил руку в государственную казну, разграбив доверенные ему для сохранения государевы подарки. При этом примечательно, что Заманов даже не пытался отнекиваться, а откровенно заявил Бековичу, что присвоенная им часть подарков пойдет на его собственные нужды. Вообще-то за такое следовало сразу «ставить к стенке», но Бекович лишь горько упрекал Заманова и даже плакал…

Впрочем, возвратил Шергази все же не все подарки, а кое-что оставил у себя.

Чтобы исправить ситуацию, Бекович велел передать хану, что врученные им подарки – это лишь его личные подарки, а подарки русского царя он ему еще не вручил. Помимо этого, к Франкенбергу был тотчас послан гонец с приказом немедленно отправить к нему все оставшиеся подарки, прежде всего баргузинских соболей и драгоценную посуду. К утру подарки были доставлены на двадцати верблюдах и днем торжественно поднесены хану. Дары оценивал казначей хана Досим-Бай, который признал их достойными своего господина.

С тем же гонцом в лагерь Бекович отправил и приказ спрятать Ходжу Нефеса, крови которого столь жаждал хан. По свидетельству некоторых источников, Нефес покинул лагерь еще до того, как его окружили хивинцы; по рассказу же самого Ходжи Нефеса, он все время был с отрядом и его спрятали, положив на дно одной из подвод, завалив сверху товарами и припасами. В этом убежище он провел три дня, пока продолжались переговоры и обмен подарками, а бежал уже потом.

Утром следующего дня Шергази во главе своего войска снова отправился в сторону Хивы. Что касается Бековича, то он вместе с братьями и Замановым снова последовал вслед за ханом…

* * *

Что касается остального отряда, то он во главе с майором Франкенбергом также, по настоянию хана, покинул свой лагерь и двигался вслед за отходящим хивинским войском. Заметим, что Франкенберг откровенно не желал покидать укрепленный лагерь, видя в нем гарантию безопасности и отряда, и самого посла. Но Бекович в раздражении приказал лагерь бросить и следовать за ним.

Передвижение происходило следующим образом. Впереди, в полном окружении ханской гвардии, следовали в своих кибитках Шергази и Бекович, следом за ними остальное ханское войско, посреди которого, окруженные со всех сторон хивинцами, княжеский конвой – семь сотен драгун и казаков. Наконец, следом за ханским войском, на расстоянии нескольких верст, под бдительным присмотром хивинцев двигался и основной русский отряд во главе с майором Франкенбергом.

Спустя два дня Шергази разбил новый лагерь у ручья Парсу-Сунгула. Бековича он по-прежнему не отпускал от себя ни на шаг, изолировав его не только от основного отряда, но и от его личного конвоя. При Бековиче находились только его братья Сиюч, Ак-Мурза и все тот же Заманов. Впрочем, кабардинский князь по сему поводу нисколько не печалился, пребывая в эйфории от своих дипломатических успехов.

У Парсу-Сунгула Франкенбергу позволили расположился в нескольких верстах от лагеря хивинцев, и фактически сразу он был ими окружен. При этом хивинцы строго наблюдали, чтобы отряд Франкенберг никоим образом не соединился ни с конвоем, ни с Бековичем. Но и в этом кабардинский князь не усмотрел ничего странного.

Ну а затем Шергази стал играть в открытую. Начиналась финальная часть его многоходовой интриги.

На другой день по прибытии на Парсу-Сунгул Шергази прислал к Бековичу визиря Кулун-бея. Тот долго выражал свое восхищение и Россией, и царем Петром, и лично Бековичем, после чего перешел к главному:

– Досточтимый князь, позвольте известить вас о сущей мелочи, которая недостойна даже вашего внимания. Дело в том, что наши продовольственные запасы в Хиве сильно ограниченны и мы не сможем прокормить там все ваше войско. Кроме того, если всех поставить в одной местности, то снабжение падет слишком тяжким бременем на тамошних жителей, и они, еще чего доброго, возропщут и, не приведи Аллах, испортят столь замечательно начатые переговоры. И мне, и моему хану за это очень неудобно перед вами, но что поделать, такова правда. Однако мы можем все легко исправить, если часть ваших доблестных воинов направятся сейчас не в Хиву, а в другие наши города. Для этого следует разделить ваше войско на пять частей, и беки пяти наших лучших городов смогут окружить ваших людей заботой и участием до тех пор, пока вы не решите отправиться в обратный путь к стопам своего царя.

Произнеся столь долгую тираду, визир выжидательно вперился глазами в Бековича, какова будет его реакция, боясь, что добыча сорвется с крючка.

Но Бекович не проявил никакого беспокойства. Он лишь пожал плечами и, по своему обыкновению, попросил дать ему время подумать.

После ухода Кулун-бея он запросил запиской мнение Франкенберга. И вызвал к себе персиянина Заманова, передав ему суть разговора с визирем.

– Какая разница, где будут кормиться ваши солдаты – в Хиве или каком другом городе? – пожал плечами Заманов. – Главное, что вы подписали мирный договор! Остальное уже сейчас неважно.

Что касается майора Франкенберга, то, прочитав послание князя, он пришел в неописуемый ужас.

– Кажется, вся наша история подходит к своему закономерному концу! – объявил он собранным офицерам и казачьим атаманам.

– И конец этот будет для нас печален! – согласились те.

После этого офицеры принялись умолять майора написать Бековичу такое письмо, чтобы он наконец-то опустился с небес на землю и осознал всю опасность, которая грозит.

– Как же он не может понять, что в условиях полного окружения хорезмским войском дробить отряд на мелкие части смерти подобно! – кричали они наперебой.

– Господа, я и сам все прекрасно понимаю, – грустно отвечал им Франкенберг, – как осознаю и то, что наш сумасбродный князь и разум есть понятия совершенно несовместимые!

В своем ответе Франкенберг в самых резких выражениях известил Бековича, что категорически не согласен разделять отряд, ибо это грозит полной беспомощностью и, как следствие этого, возможным истреблением. Не забыл упомянуть майор в письме и то, что его точку зрения разделяет майор Пальчиков и все другие без исключения офицеры и казачьи атаманы. Теперь ему, да и всем остальным оставалось одно – ждать решения кабардинского князя и надеяться на лучшее. Что поделать, человек всегда живет надеждой, тем более когда вопрос стоит о жизни и смерти.

Понимал ли Бекович-Черкасский, какими ничтожными были его шансы склонить хивинского хана не только к дружбе, а к покорности, как хотелось князю? Неужели не понимал, что в сложившейся ситуации следовало побыстрее решить дело равным миром и не следовать в глубь недружественного ханства? Но Бекович, вопреки всякому здравому смыслу, лихорадочно искал любые способы хоть сколько-нибудь продвинуться к Хиве.

Даже в самом благоприятном случае, если бы действительно существовала мифическая плотина, разрушив которую можно было устремить Амударью к Каспийскому морю, даже в этом случае было важно, чтобы хивинский хан не мешал разрушению плотины и сооружению крепости на месте земляных работ. Но у князя явно хватало прагматизма, чтобы договориться с ханом и сохранить свой отряд.

Над Хивинским оазисом опустилась черная южная ночь. Сидя у своих палаток, Франкенберг и Пальчиков молча курили трубки, с тоской думая, что принесет с собой грядущий день.