Когда работы по укреплению лагеря близились к завершению, к Бековичу прибыла делегация казаков.
– Ваше высокородие! – обратились они к нему. – Желаем отправиться порыбачить. Киргизы говорят, в здешних озерах полным-полно рыбы. Наловим столько, что на всех хватит. По ушице уж очень уже соскучились.
Подумав, Бекович рыбалку разрешил. Кто знает, сколько здесь еще стоять, а припасы продуктов не безграничны, потому рыба будет весьма кстати.
Казаки выделили шестьдесят самых опытных рыбарей, которые и отправились из лагеря к соседним озерам. Но едва казаки отъехали от лагеря, как внезапно были атакованы передовыми отрядом хивинцев. Прежде чем они успели что-то понять, все шестьдесят рыболовов были пленены. Только один гребенский казак, отставший от остальных по нужде, сумел уйти от погони и примчаться в лагерь, сообщив, что хивинцы идут с огромным войском и уже совсем близко.
Барабаны немедленно ударили тревожный «алярм». Солдаты быстро построились в батальонные порядки. На фланге каждой фузилерной роты по два барабанщика и гобоисту. По команде зарядили фузеи, примкнули штыки. Перед ротами расхаживали офицеры со шпагами в руках и с заряженными пистолетами в кобурах-ольстрах. Казаки, уведя лошадей в середину лагеря, расположились по периметру, заряжая ружья и готовясь к рукопашной схватке. Каптенармусы заняли место у патронных повозок. Когда у стреляющих подойдут к концу патроны в лядунках, к ним прибегут посыльные из плутонгов, которым они станут выдавать патроны и пули. Подпрапорщики, отвечавшие за ротные знамена в походе, передали их прапорщикам, которым по уставу положено носить боевые хоругви в бою.
В центре лагеря собралась тыловая братия: полковые фискалы, аудиторы, цалмейстеры-казначеи, провиантмейстеры, профосы и обозные. В бою их задача одна – не высовываться.
Лекари развернули свои палатки. На столах застелили клеенки, разложили свой страшный инструментарий: пилы для ампутации, прижигатели, скальпели и трепаны для сверления костей, винтовые турникеты для остановки кровотечения и зонды, стрело- и пулеизвлекатели. Рядом бочка с вином, чтобы перед операцией раненый мог осушить один-два стакана. Здесь же самый здоровый из лекарских учеников вооружился деревянной колотушкой, которой он должен оглоушивать особо громко кричащих, когда тем будут пилить руки и ноги. Со стороны в те минуты лагерь выглядел как разворошенный муравейник. Но это только казалось. Через каких-то десять минут беготня стихла – все были на своих местах, ожидая неизбежного.
Бекович же, по-своему обыкновению, все еще отдохновлялся от дел ратных в своем шатре.
– Зовите князя!
Наконец появился на свет божий и сам Бекович. Выглядел кабардинский князь более чем экзотично: в чалме и бухарском халате, подпоясанный не кушаком, а офицерским шарфом, с офицерской преображенской золоченой горжетой на груди. На боку азиатская сабля, а в руке гвардейская алебарда. Офицеры, видя этакий маскарад, только головой покачали: не то гвардейский капитан, не то шут гороховый!
Артиллеристы привычно забили ядра в стволы и развернули их в сторону, откуда вот-вот должен был появиться неприятель. Артиллерийский майор Пальчиков, обходя пушки, проверял качество зарядки и наводки.
И неприятель появился.
Со всех сторон из-за дальних барханов огромной черной массой разом возникла хивинская конница. Пока она не атаковала. Обтекая укрепление со всех сторон, как клокочущая магма, неисчислимое хивинское воинство визжало и кричало столь истошно, что от этого невольно стыли жилы у самых стойких. А самые отчаянные джигиты с гиканьем проносились уже совсем рядом с бруствером, демонстрируя, как они сейчас будут резать головы неверным. Было очевидно, что шутки кончились и ситуация более чем серьезная.
Напряжение росло с каждой минутой, а команды стрелять все не было. Бекович медлил, надеясь, что, может, все еще и обойдется, а атака хивинцев не что иное, как акция устрашения. Солдатские роты застыли в трехшереножном плутонговом строю. В ожидании команды солдаты по-прежнему держали фузеи на левом плече, хотя давно следовало взять на изготовку. И тут Бекович перестраховывался!
Майоры Франкенберг и Пальчиков с тревогой смотрели в подзорные трубы. Из-за барханов выкатывались все новые и новые волны всадников.
– Кажется, со всей Азии собрали! – мрачно констатировал Пальчиков.
– Да, работы сегодня будет много! – сделал вывод Франкенберг.
Не дожидаясь команды Бековича, майор Пальчиков дал команду, и артиллеристы, зарядив пушки, подпалили фитили.
Между тем крутившаяся вокруг лагеря конная масса несколько отхлынула назад, но только для того, чтобы, разогнав коней, с удвоенной силой рвануть вперед, в этот раз уже не вокруг лагеря, а в атаку. Над солдатскими головами тревожно просвистел град стрел, выпущенных из тугих луков-сайдаков. Где-то в задних рядах закричали первые раненые. Отчаянно визжа, конное сонмище бросилось в сабли.
Разумеется, невысокие песчаные брустверы не могли сдержать резвых ахалтекинских жеребцов, и первые всадники легко его перемахнули.
– Так и будем ждать, пока нам головы отрежут? – не выдержал артиллерийский майор Пальчиков.
Только тогда Бекович дал свое согласие на открытие огня.
В батальонных порядках прозвучала долгожданная команда: «Мушкет к заряду!» Теперь уж зевать было некогда! Солдаты первой шеренги разом поставили курки фузей на предохранитель. По следующим приказам «Открой полку!», «Сыпь порох на полку!» и «Закрой полку!» насыпали порох на открытую полку и возвращали огниво на место, опускали приклад на землю. После этого немедленно следовала команда: «Вынимай патрон!» Теперь солдаты быстро и не глядя в суму доставали бумажные патроны. Прием сей был отработан до полного автоматизма, так как за промедление, связанное с перебиранием патронов или их падением на землю, на учениях пороли нещадно. А плутонговые капралы уже кричали: «Скуси патрон!» Солдаты зубами рвали патронную бумагу, чувствуя во рту кисло-горький вкус пороха. По команде «Клади в дуло!» ссыпали в ствол порох, затем закладывали пули и остатки бумаги в качестве пыжа. Затем вытаскивали шомпол и заталкивали им пули с пыжами до казенной части. После этого разом взводили курки и уже целились в неприятеля, вдавив приклады в плечо. Только после этого следовала главная команда: «Пали!» Поле боя сразу же окуталось клубами дыма, оглашаясь истошными криками раненых и умирающих хивинцев. Пока первая шеренга после произведенного залпа заряжала свои фузеи, по неприятелю палили поочередно вторая и третья шеренги, затем снова первая и так дальше до окончания боя…
А затем в дело вступила артиллерия. Били почти в упор вязанной картечью. Поэтому промахов не было, и ни одна картечная пуля мимо не пролетала. Первый же артиллерийский залп буквально выкосил целые улицы в порядках атакующих. После второго залпа хивинцы начали разворачивать своих коней обратно. Отскочив подальше, атакующие теперь кружили вокруг, то ли не решаясь больше атаковать, то ли ожидая новой команды.
Как бы то ни было, но перед передним фасом укрепления лежала целая гора мертвых и раненых людей и коней.
Прошло не более четверти часа, как атака повторилась в еще более бешеном темпе. Теперь хивинцы сразу же атаковали не карьером, а галопом, стремясь за счет скорости как можно быстрее преодолеть простреливаемое пространство и схватиться с защитниками лагеря в рукопашную. Но это им не удалось. Едва конная масса оказалась на дистанции артиллерийской стрельбы, как была в очередной раз накрыта картечью. Оставшиеся в живых и почти доскакавшие до брустверов были расстреляны солдатскими плутонгами, которым помогали и прятавшиеся за брустверами казаки.
Ближе к вечеру атака лагеря повторилась, но уже меньшим количеством нападавших, да и решимости у них была уже не та, что раньше. Эту атаку отбили артиллерийским и ружейным огнем без особого напряжения. Впрочем, хивинцы никуда не делись, а, расположившись поодаль от русского лагеря, взяли его в осаду.
Собрав офицеров, Бекович совещался, как быть дальше. В принципе, учитывая наличие воды и рыбы в озерах, держаться в укрепленном лагере можно было весьма продолжительное время. При этом бывшие при отряде проводники в один голос утверждали, что столь большое войско, которое собрал хивинский хан, долго на одном месте существовать не может, так как у хивинцев отсутствует система снабжения, а когда кормить и людей, и лошадей станет нечем, все разойдутся по домам.
– Что ж, это именно то, что нам и надо! – высказал свое мнение майор Франкенберг. – Надо перебить как можно больше халатников, чтобы смутить их дух. А когда они начнут разбегаться, ускоренным броском дойти до Хивы и взять ее на приступ. После этого можно будет уже не вести никаких переговоров с Шергази, а вместо него посадить другого хана, который нам приглянется, в желающих недостатка не будет.
– А сможем ли мы дойти до Хивы? – усомнился Бекович.
– Безусловно! Тем более что пойдем уже не по пустыне, а по оазису, где сыщется и продовольствие, и вода. Я пойду в авангарде и палашами распластаю толпы диких! За нами артиллерия и солдаты. Казаки и обоз в арьергарде. Чуть что, будем сворачиваться в каре и отбиваться залпами, а потом снова вперед!
Идея Франкенберга пришлась по душе всем офицерам, кроме Бековича.
– Слишком опасно! Слишком опасно! Я не могу рисковать в столь большом удалении от границ российских! – все время твердил он, как заведенный.
Так ничего не решив, офицеры разошлись.
На следующее утро атаки на лагерь возобновились, но все наскоки хивинцев были отбиты с огромными для них потерями. Сказались подавляющее превосходство в огневой мощи и организованность регулярных войск, засевших в земляных укреплениях. Картечь и пули буквально сметали атакующие лавины узбеков. Вскоре трупов вокруг брустверов стало столько, что атаковавшим приходилось, сдерживая поводья, искать проходы между ними.
Второй день закончился тем же итогом, что и первый. Русские, укрепившись в лагере, оборонялись. Хивинцы безрезультатно атаковали, неся огромные потери.
На третий день упрямый Шергази вновь бросил в убийственную атаку свою потрепанную конницу. Результат этого безумства был таким же. Как и раньше, горы трупов и никакого результата.
Находившиеся в русском лагере не могли не отметить, что у нападавших явно упал боевой дух. Стихли воинственные крики. Уже никто не проносился мимо укреплений, демонстративно проводя рукой по горлу, обозначая будущую расправу с неверными. Теперь если хивинская конница атаковала, то без былого азарта и как-то обреченно.
Даже навскидку потери противника к этому времени исчислялись далеко за полторы тысячи убитых, вдвое большее число было раненых, которых никто не выносил из-под огня, и они днем и ночью оглашали окрестности истошными криками о помощи. При этом наши потери, если не считать шестидесяти взятых в плен до начала сражения рыбаков, насчитывали всего десяток убитых и пару десятков раненные стрелами, причем преимущественно нетяжело.
К вечеру третьего дня стало очевидным, что боевая прыть хивинцев сошла на нет. Теперь их всадники лишь кружили в отдалении, уже не решаясь приблизиться к лагерю на артиллерийский выстрел.
Утром 20 августа хивинская конница окончательно отошла от лагеря и по своему состоянию явно не могла помешать дальнейшему движению российского отряда к Хиве, если бы таковое состоялось.