Наступало время решительных действий. Утром 1 октября было маловетрено. Поэтому «Нева» и компанейские суда начали подтягиваться к неприятельской крепости на завозах, на что ушло почти полдня.

Едва «Нева» оказалась на траверзе неприятельской крепости, там подняли белый флаг – знак переговоров. Наши не возражали. Время шло, однако никто переговариваться не собирался.

– Этакая глупая местная хитрость! – разозлился Лисянский и приказал дать залп холостыми, чтобы припугнуть аборигенов.

Одновременно отправил на берег в помощь Баранову десантный отряд во главе с лейтенантом Арбузовым.

Высадившись на берег, Арбузов, прихватив с собой пушку, начал двигаться к вражеской крепости. При пушке были отправлены на берег и два штатных канонира Федор Егоров и Моисей Колпаков.

Следом за морским отрядом направились и люди Баранова с двумя пушками. Затем высадился еще один десантный отряд во главе с лейтенантом Повалишиным.

Едва осаждающие приблизились к крепости, как из-за палисадов по ним открыли частый огонь. Однако, несмотря на это, к вечеру нападавшим удалось сосредоточить под стенами, помимо трех пушек, довольно большой отряд.

С наступлением темноты решили идти на приступ. Отряды Арбузова и Повалишина вместе с пушками встали напротив двух крепостных ворот. Канонирам было велено прежде всего разбить ядрами ворота.

Когда все было готово, по команде осаждающие устремились с криками «ура» на приступ.

Готовые к отпору индейцы немедленно открыли яростный ружейный огонь. Наши палили в ответ. Затем в бой вступили пушки, которые быстро вышибли деревянные ворота.

А дальше произошло нечто невероятное. Вместо того чтобы устремиться на приступ, алеуты, а за ними и промышленники, попав под неприятельский огонь, просто разбежались…

В результате под стенами крепости остались лишь матросы с «Невы» со своими пушками. На них и обрушился весь огонь противника. За короткое время почти все были переранены, а один матрос убит. После этого Арбузов с Повалишиным решили отступить. Во время отступления был убит еще один матрос, которого ликующие индейцы подняли на копья.

Когда же радостные тлинкиты начали выбегать из крепости, чтобы преследовать отходящих, Лисянский накрыл их картечью. После этого пыл у индейцев поубавился, и они убежали.

Вернувшись со своими матросами на «Неву», Арбузов был в подавленном состоянии:

– Ежели бы все поступали с такой же храбростью, как наши, то крепость не продержалась бы и одного часа. Пушки уже почти разнесли ворота, и еще несколько выстрелов решили бы все в нашу пользу, но трусость кадьякцев все испортила!

Тем временем судовой врач Либанд с подлекарем Мутовкиным уже перевязывали раненых матросов и получившего пулю Повалишина. Среди раненых были и тяжелые. Увы, к сожалению, на следующий день один из раненых матросов умер…

В целом в результате неудачного штурма погибли три матроса, у подштурмана Федора Мальцова была раздроблена рука, а Повалишин и несколько матросов были легко ранены.

На следующий день индейцы, воодушевленные победой, палили из крепости по «Неве», но безрезультатно.

В тот вечер в кают-компании «Невы» было тихо. Все молчали, уткнувшись в свои тарелки. Только когда подали чай, Лисянский вздохнул и сказал как бы сам себе:

– Моряки тоже плачут, но слезы их видит только море…

Приплывший ближе к вечеру на лодке человек передал Лисянскому, что Баранов ранен при приступе и готов принять все меры, которые Лисянский ему посоветует. Фактически Баранов передавал командиру «Невы» руководство боевыми действиями.

– Что ж, – пожал печами Лисянский. – Мы люди служивые, нам ли не повоевать!

После этого он велел всем судам подойти ближе к крепости и начать бомбардировку, не высаживая десанта. Вскоре окрестности огласились гулом пушечной пальбы.

После нескольких часов бомбардировки в крепости начались пожары, и индейцы запросили мира. На этот раз тайон не только прислал аманатов, но и возвратил всех бывших у него в плену кадьякцев.

Переговоры по причине ранения Баранова вел Лисянский. Умудренный опытом, он отнесся к известию о мире недоверчиво.

– Я вам все равно не верю, поэтому от крепости не отойду и буду палить по ней до тех пор, пока всех вас не перебью! – сообщил Лисянский парламентеру.

После этого переговорщик вернулся в крепость и когда снова прибыл к борту «Надежды», то привез в заложники уже своего внука.

После этого Лисянский сказал:

– Мои условия такие: чтобы ни один из вас не выходил из крепости и ни одна лодка не отходила от берега, пока мир не будет заключен совершенно!

Когда парламентер убыл, Лисянский позвал Арбузова:

– Зная вероломство сих варваров, следует приготовить шлюп к возможному нападению.

Что касается мальчишки-аманата, то Лисянский взял его в свою каюту, напоил сладким чаем, а заодно выведал, много ли в крепости пороха и ружей, сколько продовольствия и где живут женщины.

* * *

На следующее утро индейцы вывесили над крепостью белый флаг и начали посылать к нам своих заложников, которых к вечеру был уже десяток.

– Так они все к нам постепенно на шлюп переберутся! – пошутил Повалишин, уже несколько оправившийся от ранения.

Из общения с заложниками выяснилось, что мнения вождей в крепости разделились. Есть те, кто за мир, и есть те, кто за войну. Сейчас пока побеждает партия мира, но сторонники войны не желают сдаваться.

При этом индейцы договоренности не соблюдали и из крепости все время выходили толпы воинов. Что поделать! Пришлось периодически их вразумлять и снова загонять за стены ядрами.

К вечеру прибыл с берега Баранов. Выслушав Лисянского, он одобрил все его действия, прибавив:

– Главное наше требование – сдача крепости! Без этого никакого мира быть не может.

Тогда же это требование было передано в крепость. Одновременно Лисянский дал команду отбуксировать «Неву» еще ближе к берегу, чтобы теперь при необходимости можно было расстреливать крепость и картечью.

Баранов с возмущением рассказывал, что трусоватые алеуты очень даже преуспевают в грабеже. За последнюю ночь, пользуясь тем, что индейцы покинули свои окрестные селения, они полностью их разграбили, нагрузив одеждой и юколой полторы сотни байдарок.

– Ну, так у нас всегда, – невесело усмехнулся Лисянский. – Кому война, а кому мать родна!

Утром с «Невы» послали к крепости байдарку. С нее крикнули:

– Готовы ли покинуть крепость или станем палить?

Из крепости прокричали в ответ:

– Мы готовы уйти! Только ждем прибылой воды!

Около полудня начался прилив, но в крепости никакого движения не произошло. Переводчику было велено снова кричать в крепость. Не получив ответа, Лисянский открыл орудийный огонь. Снова засвистели ядра, и скоро в крепости начался пожар, который, однако, был потушен.

Вечером индейцы снова кричали, плясали и пели воинственные песни. К утру все стихло. С восходом солнца, осматривая в подзорную трубу крепость, Лисянский не увидел там никакого движения. Необычным было и то, что над стенами кружило огромное количество ворон, чего ранее не было. После этого к крепости был послан переводчик, чтобы выяснить у тлинкитов, что они намерены делать дальше. Переводчик довольно быстро вернулся, заявив, что крепость пуста. Он обнаружил только несколько старух и ребенка. Рано утром Котлеан со всем своим воинством просто бежал в леса, бросив на берегу несколько десятков вполне годных байдарок.

Когда же Лисянский и другие офицеры съехали на берег, их взору престало жуткое зрелище. Предполагая, что младенцы и собаки могут выдать их своими криками и лаем, Котлеан перед бегством приказал и тех и других умертвить…

– Это ж надо, какое зверье! – были потрясены наши офицеры и матросы. – Ладно, собаки! Но убивать собственных детей, спасая свои жизни?!!

Судя по брошенному продовольствию и вещам, в крепости находилось около тысячи индейцев.

В тот же день Баранов начал полное разорение бывшего Архангельска. Лисянскому он сказал так:

– Две крепости нам ни к чему. У нас нет ни сил, ни надобности их содержать, а оставить старую крепость пустой крайне опасно – колоши могут в любой момент вернуться. Поэтому лучше, чтобы ее вообще более не было!

По предположению Баранова главной причиной бегства Котлеана явилась невозможность выдержать новый штурм из-за недостатка пороха и пуль. В крепости нашли около сотни наших ядер, которые рачительный Лисянский приказал вернуть на «Неву». Трофеями стали и две небольшие пушки.

Пока алеуты и промышленники выкорчевывали бревна и сжигали старую крепость, «Нева» вернулась к Новоархангельску.

Лисянский остался недоволен военными действиями Баранова, говоря своим офицерам:

– Советовал я правителю, чтобы крепости не штурмовать, а только обстреливать да беспокоить со всех сторон малыми отрядами. Так нет, подавай ему настоящую войну! С криками и штурмами! Вот и потеряли мы трех матросов за это упрямство.

Лейтенант Арбузов был менее категоричен:

– Баранова, в принципе, можно понять. Он желал как можно скорее закончить дело и ошибся лишь в том, что переоценил храбрость своих подчиненных!

Итак, война закончилась, и начались мирные будни. Перейдя к Новоархангельску, Лисянский теперь ежедневно выделял матросов для помощи в строительстве домов и подсобных сооружений.

Особенно востребован был судовой купор Павел Помылев, развернувший массовое изготовление новых бочек и кадок. Одновременно понемногу разгружали и «Неву», перевозя на берег доставленные из Кронштадта припасы.

Надо сказать, что Баранов за баталию выплатил морякам щедрые премии: Лисянскому – две тысячи рублей, офицерам – по тысяче, а матросам – по сто. Всем раненым и семьям погибших от имени Российско-Американской компании Баранов пообещал пожизненную пенсию.

* * *

2 ноября в небе заполыхало сполохами полярное сияние – первый признак наступления северной зимы.

Между тем все шло своим чередом. Стучали топоры, визжали пилы. Русская колония отстраивалась. Если что и омрачало настроение наших мореходов, так только начавшие беспросветные дожди.

Осторожный Баранов ежедневно рассылал в разные стороны вооруженные партии алеутов, чтобы высмотреть возможное появление тлинкитов, но пусто было даже в дальних окрестностях Новоархангельска.

Между делом матросы ловили для улучшения стола здоровенных восьмипудовых палтусов, били сивуча, чье мясо нашли похожим на говядину.

В один из дней в Новоархангельск приехал переговорщик от соседних с тлинкитами индейских племен. Узнав о поражении своих соседей, те поспешили лишний раз заверить Баранова в своем миролюбии и дружбе, а также в желании их вождей-тойонов лично приехать и засвидетельствовать правителю Аляски о добрых намерениях. В качестве подарка старый индеец привез шкуры двух бобров. Помимо всего прочего, переговорщик доверительно сообщил, что его тойоны желали бы вообще уничтожить племя Котлеана и захватить его владения. На это Баранов дипломатично ответил, что полного истребления тлинкитов не желает, а желает жить со всеми в дружбе и согласии.

– В искренность сих разбойников я, конечно, не верю, но вид таковой делаю и трубку мира, если попросят, выкурю! – сообщил Баранов Лисянскому об итогах этого визита.

А дело между тем спорилось, и Новоархангельск рос прямо на глазах…

Оказав Баранову посильную помощь, Лисянский попросил его разрешения вернуться зимовать на Кадьяк. Надвигалась зима, и Лисянский предполагал расснастить шлюп, занявшись его починкой, что в удобной Павловской бухте было делать куда сподручней, чем в Новоархангельске. Кроме того, за зиму он хотел положить на карту тамошние берега, которые до этого никто толком еще не изучал. Баранов этому не возражал. Теперь он был вполне уверен в своих силах. Лисянского он попросил лишь на следующий год обязательно вернуться к нему в Новоархангельск. На том и порешили.

10 ноября «Нева», подняв паруса, отправилась в обратный путь к северному острову. Почти весь переход дули попутные остовые и зюйд-остовые ветры, поэтому шлюп порой делал до восьми миль в час.

15 ноября «Нева» вошла в гавань Святого Павла, где и бросила якорь. Матросы начали разоружать шлюп, снимая с него бегучий и стоячий такелаж. Большая часть команды перешла жить на берег, чему матросы были несказанно рады. Впервые со времени отбытия из Кронштадта они могли теперь спокойно спать без авралов и тревог. Вскоре подошло из Якутата на зимовку и судно «Ермак». Сразу стало как-то веселее.

Кадьяк – один из самых больших островов подле материковой Аляски. Остров горист, окружен глубокими заливами, в которые впадает множество рек. Почти в каждом заливе располагались и селения алеутов.

Над островом беспрестанно кружили тысячи бакланов с гагарами. А высоко в небе нарезали круги гордые орлы, выслеживая зорким глазом добычу.

На Кадьяке тогда жило до четырех тысяч человек: чиновники и промышленники, алеуты и эскимосы. Наши с удовольствием женились на алеутках и эскимосках, поэтому по городку во множестве бегали Ваньки да Маньки с широкими скулами и приплюснутыми носами.

Летом местные носили удобные непромокаемые длинные рубахи из китовых и медвежьих кишок с капюшоном-камлейкой. Зимой – кожаные парки, мехом на обе стороны.

Жили местные в землянках – бараборах – с окном в крыше, куда выходил и печной дым. Чтобы не дуло, окна заделывали рыбьим пузырем. Внутри землянки обшивали тесаными досками, а снаружи покрывали слоем травы. Еду готовили в вырытой посреди землянки яме на раскаленных камнях.

По ночам у околицы гавкали койоты, а в ближайшем буреломе трещали ветки: то в надежде поживиться бродили медведи.

Медведи на Аляске были здоровенные и злые, а потому от них берегли немногих коров, коз и свиней, до которых бурые были весьма охочи. Да и самим следовало быть всегда начеку. Отойдешь один в чащу, и поминай как звали, только онучи и найдут…

Жизнь в этих краях легкой не была никогда. Местные индейцы-тлинкиты (колоши), подстрекаемые американскими и английскими купцами, при всяком удобном случае нападали на промышленников и эскимосов с алеутами. Очень опасной была и охота на кита. Не раз бывало, что охотники сами превращались в жертву. В китов обычно кидали длинную деревянную палку с каменным ножом на конце. Каменный наконечник вонзался в кита, а древко отделялось и всплывало на поверхность. Раненый кит долго уходил, но, уставая, издыхал и выбрасывался волнами на берег. Тюленей ловили проще: спрятавшись на берегу, подманивали, подражая их крику, а затем убивали.

Реки были полны красной рыбы, которую ловили просто руками. Главная опасность рыбалки – самому не стать добычей пришедшего за рыбой медведя.

Кто ленился ходить на охоту да на рыбалку, бил сусликов, которых вокруг было видимо-невидимо. Их ловили тысячами, варили в ведрах и жарили на кострах, а жиром лечили кашель и язвы.

Из дневника лейтенанта Левенштерна: «На Кадьяке господствует гораздо лучший порядок (по отношению к Камчатке. – В.Ш.) и даже изобилие обычных средств к пропитанию, которые состоят большей частью из рыбы. Хотя Американская компания нанимает и направляет туда на судах образцовых мошенников, люди эти все же вынуждены вести себя порядочно. Если кого-нибудь уличат в воровстве, то он потеряет доверие и тем самым все, что он нажил. Убежать он не может, потому что он тем самым отдастся в руки американцев на северо-западном берегу Америки. Американцы (имеются в виду индейцы. – В.Ш.) же редко оставляют в живых русских одиночек. Лошади, коровы, свиньи, козы, куры и собаки очень сильно размножились. Они питаются по большей части раковинами и рыбой. Даже мишка-медведь присоединяется к домашним животным и ест свое рыбное блюдо в обществе коров. Образ действий, проводимый Американской компанией, порочен, за исключением устройства. Они тиранически обходятся с алеутами и настолько бесхозяйственны в добыче меха, что 900 000 котиковых шкур, лежащих в Уналашке, уже наполовину испорчены».

В январе 1805 года началась морозы, продолжавшиеся до самого марта. С наступлением весны Лисянский велел готовить «Неву» к предстоящей морской кампании, а сам занялся астрономическими наблюдениями.

Для начала вычислил точную долготу гавани Святого Павла – 152°8'30″.

Затем командир «Невы» решил описать восточные берега Кадьяка. На трех байдарках, со штурманом Калининым и матросом, он изучил берег от Чиниатского мыса до мыса Толстый. Затем продолжил исследование более дальних берегов уже на небольшом компанейском судне «Петр и Павел». Изучая Игатский и Килюдинский заливы, посещая селения алеутов, наши моряки поражались их бедности и жизненной стойкости.

Закончив картографическую работу и вернувшись в бухту Святого Павла, Лисянский продолжил готовить к плаванию «Неву». Одновременно штурман Калинин был отправлен на байдарке изучать берег северной части Кадьяка. В результате этого плавания Калинин достиг Карлуцкого селения и объехал небольшие острова Афогнак и Еврашичей, положив все на карту.

Следует сказать, что во время пребывания на Кадьяке Лисянский делал щедрые подарки вином, которое для тех мест было большой редкостью. Все бы ничего, но вино принадлежало всему офицерскому обществу и в свое время покупалось вскладчину. В результате офицеры потребовали счет, чтобы узнать, как велики были их издержки. В счете, который представили Лисянский и занимавшийся вином мичман Берх, значился ежедневный расход в три бутылки. На это офицеры справедливо возмутились, так как во время обеда за столом всегда появлялась лишь одна бутылка. Разумеется, Лисянский не сам пил общее вино, а расплачивался им за оказанные судну услуги, и все же это было вопиющее неуважение по отношению к своим офицерам. И хотя открыто скандалить тогда никто не стал, обиженный командир «Невы» с тех пор питался отдельно в своей каюте.

К середине июня «Нева» была наконец готова к возвращению в Новоархангельск.

* * *

14 июня 1805 года «Нева» покинула Кадьяк и спустя неделю вошла в Ситхский залив, бросив якорь на рейде Новоархангельска. К этому времени в крепости были уже построены восемь больших зданий, завезен скот и разведены огороды.

– А Баранов время зря не терял! – переговаривались между собой офицеры «Невы».

Прибывших моряков в крепости встретили со всем русским радушием.

– А мы вас уже заждались! – выйдя к Лисянскому, распахнул свои объятия Баранов. – Думаем, где это наши благодетели запропастились?

Затем начальники занялись делом. Лисянский без устали убеждал правителя:

– И чего вы вцепились в свой Кадьяк? Остров на краю географии и не более того! Посмотрите на Новоархангельск! Неприступная крепость на высокой горе, в глубине залива, защищенного ото всех ветров. Вокруг изобилие пушных зверей и леса, пригодного для кораблестроения. Вот готовый главный порт компании и столица Русской Америки! Я уж не говорю о промыслах, одних бобров можно без усилий в окрестностях бить до восьми тысяч в год. А ведь это чистая прибыль!

– Да я и сам уже начинаю так мыслить, – в раздумьях отвечал Баранов. – Но на все надо время!

А через несколько дней офицеры и матросы «Невы» стали свидетелями большого похода ситхинцев за морским зверем. На охоту одновременно уходили более трех сотен байдарок. Отплывающие столь щедро раскрасили лица красками, что узнать кого-то было просто невозможно. Все были возбуждены. Отплытию предшествовало двухдневное празднество, где добытчики морского бобра и сивуча до изнеможения танцевали свои неистовые танцы вокруг костров.

В последующие дни Лисянский помогал Баранову в дипломатии – принимал на «Неве» индейских и алеутских тойонов, потчевал их чаем и водкой. Водка тойонам нравилась, а от огромного судна и огромных пушек они были просто в восторге.

– Теперь мы знаем, что русские самые сильные и богатые, а потому будем вам верными союзниками! – твердили тойоны.

Последним из тойонов прибыл с повинной и мятежный Котлеан. Баранов принял его вежливо, но уже не с тем радушием и гостеприимством, что раньше, дав прочувствовать мятежнику свою вину. Сопровождавшие Котлеана пели хвалебные песни в честь Баранова, а сам он передал правителю одеяло из черно-бурых лисиц.

– Хочу, чтобы ты принял меня столь же хорошо, как и всех прочих тойонов! – просил Котлеан.

Но в том Баранов ему отказал.

– Твои руки в крови моих людей, как же я буду тебя чествовать! Теперь мое расположение можно разве что снова заслужить!

Услышав это, Котлеан клялся в верности и дружбе. Чтобы снова завоевать расположение Баранова, он целую ночь без передышки танцевал со своей свитой вокруг костра, выкрикивая здравицы в честь правителя.

Слушая эти вопли, Баранов только качал головой. Однако утром одарил главного танцора табаком и синим кафтаном. И хотя подарок был не самым богатым, Котлеан был рад и этому.

В Новоархангельске «Неву» разгрузили от остатков кронштадтского груза и начали загрузку пушнины для продажи в Кантоне. Одновременно, не теряя времени, Лисянский послал штурмана Калинина для съемки ближайших островов и проливов, а сам занялся любимым времяпрепровождением – астрономическими наблюдениями.

Кроме того, вместе с лейтенантом Повалишиным Лисянский решил совершить восхождение на ближайший вулкан Эджкомб. 22 июля утром с местными проводниками они начали восхождение. Идти пришлось сквозь густой лес и бурелом да глубокие овраги, поросшие колючим кустарником. На это ушли день и ночь. Только на следующее утро путешественники выбрались из чащобы на вершину горы. Там оказался обширный кратер в полсотни саженей в глубину и три версты в окружности.

Так как Лисянский с Повалишиным были первыми европейцами, поднявшимися на вершину, Лисянский написал на бумаге имена всех участников восхождения и, положив ее в кувшин, спрятал между камнями.

– Это уже для потомков! – сказал Повалишину назидательно.

Что и говорить, вулкан произвел большое впечатление на восходителей.

– Судя по обширности и глубине жерла, в прежние времена вулкан был гораздо выше, но от времени пришел в бессилие, обрушился и собою наполнил пропасть, из которой некогда извергаемо было пламя, – высказал свое мнение Повалишин.

И Лисянский с ним согласился. Впоследствии он вспоминал: «Труды и терпение наше награждены были особенным удовольствием. Стоя на вершине горы, мы видим себя окруженными самыми величественными картинами, каковые только природа представить может. Бесчисленное множество островов и проливов до входа Креста и самый материк, лежащий к северу, казались под нашими ногами; горы же, по другую сторону Ситхинского залива, представлялись как бы лежащими на облаках, под нами носившихся. Солнце сияло тогда во всей своей лепоте, кроме десяти минут, в которые при небольшом тумане накрапывал дождь…»

7 августа командир «Невы» с больными матросами посетил горячие источники, находившиеся на побережье в десяти верстах от Новоархангельска. Все, включая командира, с удовольствием поплескались в горячей минеральной воде.

В последующие дни, плавая на байдарке вдоль берега, Лисянский описывал и давал названия островам. Так, острова вдоль западного берега он назвал Ситхинскими, в честь живущего там индейского племени ситкаханов. «Хотя здешний Западный берег, – пишет Лисянский, – был известен нам со времени капитана Чирикова, но никто не знал, к чему он принадлежит, к материку или к островам».

16 августа Лисянский вернулся на шлюп и начал готовиться к плаванию в Китай, куда надо было отвезти на реализацию добытую на Аляске пушнину.

К этому времени в Новоархангельскую гавань уже пришли компанейское судно «Елизавета» и несколько американских торговых шхун.

В кают-компании «Невы» с удовольствием приняли капитана «Елизаветы» лейтенанта Сукина, оказавшегося однокашником Повалишина по Морскому корпусу. Разговаривали за чаем по большей части о перспективах торговли с США и Китаем.

Для американцев торговля с Русской Аляской была весьма выгодной. Во-первых, до Новоархангельска было гораздо ближе, чем до китайского Кантона, где они обычно распродавали грузы. Во-вторых, Российско-Американская компания и платила за доставленные товары (муку, водку, сукно, порох) гораздо больше, чем китайцы. Видя это, довольный Баранов потирал руки:

– Ежели так и дальше пойдет, то станем процветать и расширяться, лишь бы больше не было войны!

Несмотря на все гостеприимство Баранова, офицеры «Невы» желали как можно скорее покинуть Аляску. Начертав предварительную прокладку до Китая, Лисянский решил не посещать Гавайские острова, а сразу спуститься южнее к Марианским в надежде на какое-нибудь открытие, так как маршрут был совершенно новый и еще никем из мореплавателей не хоженый.

Что ж, оказав помощь русским поселенцам в борьбе с мятежными индейцами, сгрузив привезенные товары и приняв на борт аляскинскую пушнину, Лисянский мог с чистым сердцем покинуть Аляску.

Будучи рачительным начальником, капитан-лейтенант озаботился на перспективу здоровьем команды, заготовив напоследок от цинги шестьдесят ведер квашеного дикого щавеля и моченой брусники.

Теперь он ждал лишь попутного ветра, чтобы взять курс к неблизким родным берегам. Но быстро покинуть Аляску не удалось, то все время менялся ветер, то нашел туман, то налетел шквал. Воспользовавшись заминкой, на «Неву» байдаркой еще раз прибыл правитель Русской Америки, и они еще раз обнялись с командиром «Невы».

– Прощаюсь с вами не без сожаления, – сказал Лисянский Баранову на прощание. – Вы, по дарованиям своим, заслуживаете всякого уважения. По моему мнению, Российско-Американская компания не может иметь в Америке лучшего начальника. Кроме познаний, вы имеете привычку к выполнению всяких трудов и не жалеете даже собственного имущества для общественного блага!

– Полноте, о чем вы! – только махнул рукой старик Баранов. – Когда-то еще увижу русский флаг!

– Думаю, уже скоро! – улыбнулся Лисянский. – Теперь по пути, нами проторенному, пойдут другие суда, и Россия накрепко прирастет Америкой!

– Будучи человеком приземленным, я избегаю пророчествовать о будущем. Гораздо удобней пророчествовать о прошлом. Впрочем, ваши слова да Богу в уши! – ответил Баранов, спускаясь в свою байдарку.

В тот день Лисянский в своем дневнике записал: «Желание мое пройти в широте 36,5° до 180° соответствует данному от графа Румянцева предписанию, в котором сказано, будто бы в древние времена открыт был около 340 немецких миль от Японии и под 37,5° норда большой и богатый остров, населенный белыми и довольно просвещёнными людьми; и что он должен находиться между 160° и 180° западной долготы».

1 сентября 1805 года после полудня задул наконец устойчивый северо-западный ветер. Воспользовавшись этим, Лисянский велел сниматься с якоря.

С берега им долго махал рукой правитель Русской Америки Баранов. По его щеке скатывались скупые мужские слезы. Впрочем, возможно, это просто слезились от ветра глаза…

* * *

Затем, загрузившись пушниной и другими товарами, «Нева» доставила их в китайский Кантон.

Дело в том, что основными потребителями очень дорогого каланьего меха были китайцы. Именно для упрощения торговли с Китаем состоялось знаменитое плавание Ивана Крузенштерна и Юрия Лисянского в 1803–1806 годах. Мореплаватели хотели проверить возможность доставки мехов с Аляски и Камчатки не сухопутным путем, чрезвычайно затратным и трудным, а морским. Они привезли в Кантон на продажу несколько тысяч шкур каланов и котиков. Крузенштерн попытался открыть и Японию для аляскинских мехов, но безуспешно. Кругосветные плавания Михаила Лазарева и Василия Головнина также состоялись исходя из коммерческих интересов России на Аляске. Сотрудники Российско-Американской компании чуть было не присоединили попутно к России Гавайские острова, служившие экспедиционной базой. Но Александр I не одобрил их инициативу.

…Во время этого плавания «Нева» неожиданно села посреди Тихого океана на неизвестный ранее риф. Чтобы сняться с него, пришлось выбросить за борт якоря и пушки. Во время дальнейшего плавания в Кантон Ю.Ф. Лисянский открыл неизвестный ранее коралловый остров, названный островом Лисянского. Попутно «Нева» обследовала малоизвестные районы Тихого океана. Офицеры шлюпа наблюдали за морскими течениями, температурой, удельной массой воды, составили гидрографические описания берегов, собрали обширный этнографический материал. Лисянский за время этого плавания исправил многочисленные неточности в морских описаниях и на картах.

…Что касается И.Ф. Крузенштерна, то, ставив берега Японии, «Надежда» взяла курс на север через почти неизвестное европейцам Японское море. Во время этого перехода И.Ф. Крузенштерн уточнил положение ряда островов. Он прошёл проливом Лаперуза между островами Иессо и Сахалин, описал залив Анива, что на юге Сахалина, и бухту Терпения. Следуя далее вдоль Курильских островов, открыл там четыре каменные скалы, названные им «каменными ловушками» из-за очень сильного течения, которое едва не снесло «Надежду» на каменный риф. 20 мая «Надежда» прошла проливом между островами Оннекотана и Харамукотан, а 24 мая бросила якорь в Петропавловске. Там И.Ф. Крузенштерн высадил Н.П. Резанова, который уже на другом судне отправился на Аляску, чтобы проинспектировать Русскую Америку. С Аляски на воспетом поэтом тендере «Юнона» Н.П. Резанов посетит Калифорнию, где проведет успешные переговоры о торговле. Там же, как мы уже писали выше, произошел и его знаменитый роман с дочерью испанского губернатора Кончитой…

Покинув Камчатку 23 июня, «Надежда» снова направилась к Сахалину, чтобы окончить описание его берегов. 29 июня И.Ф. Крузенштерн прошел Курильские острова проливом между островами Раукоке и Матауа, который назван им Надеждой. 3 июля «Надежда» снова была у мыса Терпения. Исследуя берега Сахалина, Крузенштерн обошел северную оконечность острова, спустился между ним и берегом материка до широты 53°30' и в этом месте 1 августа нашел пресную воду, из-за чего сделал правильный вывод, что недалеко находится устье Амура, однако из-за быстро уменьшающейся глубины следовать дальше не решился. В силу этого вопрос о том, является ли Сахалин островом или полуостровом, так и остался открытым. Вернувшись на Камчатку, Крузенштерн произвел ремонт шлюпа и пополнил припасы. 23 сентября он покинул Петропавловск. По пути в Китай он безуспешно искал острова, обозначенные на старых испанских картах, выдержал несколько штормов и 15 ноября бросил якорь в Макао.

21 ноября, когда «Надежда» была уже совсем готова идти в море, в Макао пришла «Нева» с грузом пушных товаров. После распродажи пушнины трюмы шлюпов оказались заполнены чаем, фарфором и прочими дефицитными в Европе товарами. В начале января 1806 года экспедиция закончила все торговые дела, но была задержана китайскими властями, и только 28 января «Надежда» и «Нева» оставили китайские берега. 3 апреля «Надежда» на подходе к мысу Доброй Надежды в шторм разлучилась с «Невой». Спустя четыре дня И.Ф. Крузенштерн обогнул мыс Доброй Надежды и 22 апреля прибыл на остров Святой Елены, пройдя путь от Макао за 79 суток. Там была назначена точка рандеву с «Невой». На Святой Елене наши моряки получили известие о начале войны с Францией.

Пополнив на Святой Елене запасы воды и не дожидаясь «Невы», Крузенштерн продолжил плавание и 9 мая вновь пересек экватор на 22° западной долготы. Из-за вероятности встречи в Бискайском заливе и в Ла-Манше с французскими эскадрами Крузенштерн принял решение идти на Балтику вокруг Шотландии.

5 июля он прошел между островами Шетландского архипелага и, пробыв под парусами 86 дней, прибыл 21 июля в Копенгаген, а 5 (17) августа 1806 года бросил якорь в Кронштадте. Таким образом, «Нева» совершила кругосветное плавание за 3 года 12 дней. За все время плавания на «Надежде» не имелось ни одного случая смерти, больных также было очень мало, что говорит о высоком уровне организации службы на судне и заботе о подчиненных.

Что касается Лисянского, то после расставания с «Надеждой» он решил установить своеобразный рекорд – пройти от Китая до Европы без заходов в промежуточные порты. По тем временам это была весьма непростая задача. «Нева», имея достаточно запасов продовольствия и воды, шла на всех парусах. Экономя время, Ю.Ф. Лисянский решил не заходить на остров Святой Елены и, соответственно, ничего не знал о войне с Францией. Он вошел в пролив Ла-Манш и, к счастью, не был встречен там французскими кораблями. Только зайдя в английский порт Портсмут, моряки «Невы» узнали о начавшейся войне. Переведя дух в Портсмуте и пополнив там запасы в течение двух недель, 13 июля 1806 года «Нева» снова вышла в море и 5 августа 1806 года прибыла без всяких происшествий в Кронштадт, обогнав «Надежду» на две недели.

Император Александр I был очень доволен результатами этой первой кругосветной экспедиции. Все офицеры, участвовавшие в кругосветном плавании, получили следующие чины, а командиры шлюпов – ордена Святого Владимира 3-й степени и по три тысячи рублей, лейтенанты – по тысяче рублей, а мичманы – по восемьсот рублей пожизненного пенсиона. Матросы по желанию могли после возвращения в Кронштадт выйти в отставку. Они также были награждены пожизненным пенсионом от 50 до 75 рублей. Кроме этого, по высочайшему повелению была выбита и особая медаль для всех участников этого первого кругосветного путешествия.

Историческое плавание «Надежды» и «Невы» полностью подтвердило мысль о том, что доставлять товары в Русскую Америку и на Камчатку удобнее и выгоднее именно морским путем. Стало также ясно, что таким путем Россия может не только осуществлять военное присутствие в водах Дальнего Востока, обеспечивать Русскую Америку всем необходимым, но и вести и торговлю с Китаем.

Кругосветное плавание И.Ф. Крузенштерна и Ю.Ф. Лисянского стало знаковым событием в истории русского флота, обогатив как морскую географию, так и естественные науки новыми сведениями. Именно с экспедиции Крузенштерна и Лисянского начинается эпоха непрерывных русских кругосветных плаваний. Достаточно сказать, что в первой половине XIX века русские мореплаватели совершили 39 кругосветных путешествий, что значительно превысило количество подобных экспедиций, совершенных в то время англичанами и французами, вместе взятыми. А некоторые русские мореплаватели предприняли эти опасные кругосветные плавания на парусниках дважды и даже трижды! Из офицеров, бывших с Крузенштерном, многие впоследствии с честью служили в русском флоте. Так, кадет О.Е. Коцебу совершит еще два кругосветных плавания. А Ф.Ф. Беллинсгаузен возглавит кругосветную экспедицию на шлюпах «Восток» и «Мирный» и впервые приблизится к берегам Антарктиды.