Покинуть Багдад тоже было не так уж просто. Речь тут не о бдительности стражей. Лучшая из бдительностей – жадность. Два позевывавших стражника, опиравшиеся на копья в проеме Северных ворот, казалось, не представляли собой непреодолимой стены. Но Насреддин хорошо различил босые ноги их соратников по ремеслу, торчавшие из тенька, создаваемого воротной створкой. Если попытаться проскочить на скорости этот пост, они тут же кинутся вдогонку, возбуждаемые мыслью, что злоумышленник увозит в своем поясе какие-то несметные дары, которые он решил скрыть от досмотра.

Стало быть, больших надежд на резвость Симурга возлагать не стоило, тем более, что у него сегодня было два седока. Да, Симург не выдержит двоих.

Что в таком случае остается? Ждать. Чего? Подходящего события, которое отвлечет внимание стражников.

Насреддин и Омар перешли из харчевни в чайхану, устроились на берегу арыка, овеваемые более-менее свежим ветерком, и спросили большой чайник и две пиалы.

Омар по просьбе старшего друга стал рассказывать историю своей короткой жизни, которая оказалась отнюдь не короткой. Насреддин мысленно отметил, что мальчик претерпел ничуть не меньше, чем он сам, Насреддин, в свое время. Конечно, он попытается пристроить мальчика к хорошим людям, потому что ведь недостаточно спасти ребенка от порки, нужно найти того, кто его накормит и воспитает.

Они пили уже второй маленький чайник, когда спящие стражники зашевелились, просыпаясь. А в проеме ворот показались передовые верблюды очередного запыленного каравана. Первыми, еще раньше стражников, его окружили местные собаки и победоносно бежали вокруг головного дромадера почетным эскортом.

Стражники, зевая и подтягивали штаны, разбирали копья, прислоненные к городской стене, и выходили навстречу торговым гостям.

– Пошли, – сказал Насреддин мальчику.

Симург все понял без лишних слов и высвободился из толпы гужевых соседей, где у него, кажется, начались какие-то амурные дела. Но дело требовало – вперед!

Прибытие каравана – дело шумное и красочное. Усталым верблюдам таможенные бандиты для вида подставляют к мордам верблюдов кожаные ведра с водой – акт традиционного гостеприимства, а потом напускаются на тюки с товарами со всей возможной жадностью.

Кричат возмущенные погонщики.

Лают собаки.

Водитель каравана ругается с начальником стражи.

Данный конкретный караван прибыл с хорошей охраной, которая встала на защиту привезенного товара, и стражники получили профессиональный отпор, отчего пришли в возмущение и побежали жаловаться начальству, демонстрируя разбитые носы и поломанные копья.

В это момент Симург, прошмыгнув между жаркой и пыльной стеной верблюдов, тихонько завернул за угол в заросли сухих акаций. Некоторое время ишак двигался в редкой тени еще не расцветших деревьев, а Насреддин размышлял над тем, что это за злые караванщики прибыли только что в Багдад.

Когда стены великого города остались далеко позади и можно было не опасаться погонь, Насреддин слез со спины Симурга, оставив там одного лишь мальчика.

Навстречу им шли многочисленные направляющиеся в город люди. Дехкане, мелкие торговцы со своим товаром, переносчики хвороста, добытого в окружающих рощах. Поскольку жители и гости Багдада были народом общительным, они охотно высказывали свое мнение обо всех встречных. Мол, что это за картина, ишак везет ребенка, а его отец шагает своими ногами.

– Давай поменяемся! – сказал Насреддин Омару.

Уже через пару минут пошли замечания противоположного рода. Что это за безобразие, здоровый мужчина катится на спине ишака, а ребенок тащится в пыли.

– Залазь ко мне, – предложил Омар. Симург, вздохнув, принял новый груз и молча двинулся дальше. Теперь встречные начали жалеть ишака – как ему, должно быть, тяжело везли на спине целую семью из двух жестокосердных людей.

– Стой, Симург! – скомандовал Насреддин, покидая спину ишака. Потом встал на четвереньки и забрался под живот Симурга.

– Что ты делаешь?! – удивился первый же встречный.

– Вот стараюсь сделать так, чтобы удовлетворить всех. Понесу ишака и мальчика на спине.

Встречные путники развеселились.

К концу дня веселая троица добралась к кишлаку Кышпыш, что мостился у подножия горы Арум. Глинобитные строения несколькими ярусами поднимались над обработанными полями и расцветающими садами. Небольшие садики наполняли и глинобитные же дворы. Над крышами курились кое-где прозрачные дымы, что говорило – хозяева начали готовить ужин. Солнце стояло еще высоко, и Насреддин хорошо различил большой двухэтажный дом, опоясанный тенистой галереей. Это было жилище местного бека по имени Арслан. Насреддин уже бывал здесь лет восемь назад, когда навещал своего учителя и старинного друга Бадруддина ибн Кулара. Почему после окончания своего караванного поприща Бадруддин выбрал именно этот ничем не примечательный кишлак, было понятно. Его утомили большие города, большие базары, суета и беготня. Он мечтал об уединении, молитва и размышление стали его ежедневным занятием. Он собрал вокруг себя свою немаленькую семью, ранее разбросанную по разным концам великих караванных троп, построил дом на краю Кышпыша в сливовой роще, и зажил жизнью патриарха и праведника. Все было ничего до той поры, пока не явился в кишлаке тот самый Арслан бек. Пользуясь столичными связями, он наложил свою лапу на большинство арбузных и ячменных полей, фисташковых и персиковых рощ, подчинил себе всю торговлю с большим Багдадом.

Бадруддин ибн Кулар старался не вступать ни в какие отношения с новым хозяином кишлака, но не знал, что ему делать с нарастающим стоном простых дехкан, которые шли к праведнику – а вокруг него уже появилась подобная репутация – в надежде, что он своим авторитетом обуздает аппетиты Арслан бека. Много раз говорил праведник, что он удалился от дел, и суета окружающего мира не влечет его. Он возделывает свой сад и свои поля своими руками и руками своих детей и внуков, и старается не вникать в отношения между сельчанами, для чего надо было бы встать на чью-то сторону, а он положил себе держаться только стороны Аллаха.

Что-то подсказывало старику, что его позиция морально хромает, и слезы разоренных семей не могут не стучаться в его сердце, и он частенько помогал самым разнесчастным сельчанам деньгами, что брал из небольшого состояния, скопленного за годы караванных странствий.

Арслан бек положил себе извести праведника, потому что чувствовал его авторитет, и слишком даже ощущал его присутствие в кишлаке, даже тогда, когда старик старался не попадаться ему на глаза. Бадруддин избегал встреч с Арслан беком. Шел на местный базарчик только когда внуки сообщали ему, что хозяин кишлака уже побывал там. Посещал чайхану у большого карагача, когда было известно, что Арслан бек велел накрыть себе лучшую комнату в главной деревенской харчевне на маленькой площади у мечети.

Насреддин прибыл в Кышпыш примерно через месяц после того, как Арслан бек нанес Бадруддину ибн Кулару очень сильный удар, что заставило праведника замкнуться в себе и впасть в великую тоску. По наводке бека прибыл в Кышпыш отряд всадников из багдадского гарема самого халифа. Была там такая служба, которая вечно, не зная ни дня ни ночи, следила за тем, чтобы ряды гарема пополнялись красивейшими девушками халифата. Действовала эта служба тайно, обладала огромными полномочиями и неисчерпаемыми средствами, хотя и предпочитала их не тратить.

Прибыл евнух Векиль, главный ценитель женской красоты в Багдаде, остановился в доме Арслан бека и тут же потребовал внучку Бадруддина для осмотра.

Не подчиниться – это немыслимо.

Подчиниться – тоже немыслимо.

Бадруддин ибн Кулар слишком хорошо знал технологию гаремного дела, был случай изучить эти нравы, и он считал, что судьба Гульджан будет навсегда погублена, если она свяжется с гаремом, домом разврата и скорби.

В конце концов девочку, четырнадцатилетнюю Гульджан (надо ли говорить, что красавицу с медовыми глазами и тополиным станом) повел на страшную встречу ее отец, сын старика, Хашим.

Оставалась еще надежда, что Векиль ее забракует, это было бы обидно, но не смертельно. Но Векиль подтвердил свою репутацию, и велел тут же своему отряду вместе с Гульджан отправляться в Багдад. Правда, халиф находится на львиной охоте, но, когда вернется, его ждет огромная радость. А его расторопного слугу – щедрый подарок.

Одним словом, когда Насреддин с Омаром и Симургом вошел во двор дома Бадруддина ибн Кулара, он не услышал там веселых голосов, народу было много, и народ был мрачен как на похоронах. Кто-то выбивал вытертый ковер, кто-то перебирал чечевицу для похлебки. Все обернулись. Гость сразу узнал Хашима, хотя тот и весьма изменился за восемь лет. Хашим тоже его узнал. Сделал знак женщинам – это дорогой гость. Они прошли в дом, в полутемную комнату, где лежал на спине Бадруддин ибн Кулар.

Насреддин еще не успел ничего сказать, как старик прошептал, не открывая глаз:

– Ты пришел.

– Я пришел.

Больше старик не сказал ни слова. Рассказывал Хашим. Когда рассказ дошел до имени похищенной внучки, Насреддин схватил его за руку.

– Ты сказал Гульджан?

– Да.

– Опиши ее.

Отец стал медленно, с трудом подбирая слова, рассказывать о внешности своей дочери. Насреддин кивал. Потом прервал рассказчика.

– Я понял. Самая красивая.

– Когда все это произошло?

– Меньше недели назад.

– Кажется, я явился вовремя.

– О чем ты говоришь?

Хашим не стал переспрашивать, гость частенько выражался загадками, и все, кто с ним был знаком, давно к этому привыкли.

Сам Насреддин же удивлялся тому, что он среди десятка новых жен Гаруна аль Рашида выбрал во время тайного своего визита именно внучку своего старинного друга. Она и в самом деле была красивее всех других девушек.

Несомненно, его вела высшая сила.

Насреддин сказал, что завтра же отправляется обратно в Багдад.

Хашим только кивнул.

– Мы только поужинаем и сразу ляжем спать. Распорядись, чтобы дали корма моему ишаку.

– Как его зовут?

– Симург.

– Того, прежнего, звали так же.

– Всех моих ишаков зовут Симург.

Хашим хотел выйти, но Насреддин его остановил, порылся в поясе, извлек небольшой потертый кошелек.

– Здесь двадцать динаров и немножко дирхамов.

– Спасибо.

– Когда я вернусь, то займусь этим вашим Арслан беком. Сейчас всего важнее Гульджан. Омар останется у вас.

Хашим кивнул.