Халиф собрал малый диван в изумрудном зале. Ему нужно было посоветоваться, хотя окончательное решение он уже принял. Опытные советники во главе с великим визирем Хуссейном ибн Хуссейном прекрасно знали об этой особенности правителя, но ни единым жестом не давали это почувствовать, играли в царедворческую игру абсолютно всерьез. Солидно расселись на предложенные подушки полукругом к невысокому возвышению, на котором располагался сам Гарун аль Рашид.

Сменилась дежурная стража, стоявшая на почтительном расстоянии и тихо постукивая древками копий и шаркая каблуками.

Удалились опахальщики, здесь был государственный интерес, можно было бы, конечно, им просто проколоть барабанные перепонки, но халиф Багдада славился гуманизмом среди своих подданных и не хотел портить своей репутации.

Было так тихо, что можно было расслышать звук камешков в четках, которые перебирали напряженные сановники.

– Итак, – проговорил халиф, и головы присутствующих повернулись к нему. – Он вернулся.

Никто не посмел сказать ничего в знак согласия, но еще меньше мог бы позволить какое-то несогласие.

– Хуссейн ибн Хуссейн, – начал Гарун аль Рашид опрос своих сановников. Они говорили по очереди, но никакой ясности не наступало. Никто ничего не видел толком, только какие-то тени, был еще расшибленный лоб стражника и непонятная история с превращением паршивой лошади в гордого скакуна на базаре.

– Но почему все решили, что это… – правителю полумира было решительно противно произносить это имя вслух.

И тут старый философ и богослов Ибрагим Рагим решился взять слово. Он был, действительно, так стар, что многие из собравшихся думали, что ему нечего бояться.

– Народ глуп, – глубокомысленно заявил он, – он всегда мечтает о чем-нибудь таком-этаком.

– Пусть народ глуп, – явно не соглашающимся тоном сказал халиф, – но началось все не с него. Глупая идея явилась из дворца, из моего гарема.

Ибрагим Рагим поднял трясущиеся то ли от страха, то ли от старости руки в знак панического согласия.

– Что мои жены?

Новый визирь гарема, поставленный на место Салах Хана, приблизил сложенные руки к груди. Он вчера утром был приведен в физическое соответствие со своей должностью – сделан евнухом – поэтому обнаруживал в своем лице явную бледность.

– Их луноликие…

– Говори дело!

– Я опросил всех сам, опросил всех старух и всех евнухов, ничего, кроме слухов и теней.

Гарун аль Рашид посмотрел на раиса Багдада Ахмед Хана, тот поспешил сказать что-то в том же роде, одна история с конем, превратившимся из вислоухой лошади, стражники не поспели на место преступления, жестянщик…

– Меняла, доложили мне, – перебил халиф.

– О, великий, именно меняла, говорит что-то несусветное, путает следствие, утверждает что-то о мальчике, сбежавшем от него на ишаке.

– Ишаке?!

– Да, великий.

Гарун аль Рашид задумался. Думал он долго, спины сановников устали, души их тряслись, нелепый загадочный случай оставался все таким же нелепым и загадочным, сколько они о нем ни размышляли.

Наконец халиф приоткрыл глаза.

Сейчас скажет, – напрягся диван.

– Он здесь, – сказал Гарун аль Рашид.

Сановники закрыли глаза и начали молиться, шумно перебирая четки.

– Он побывал в моем гареме, и ни стены, ни стража, ни евнухи, ни старухи не смогли его остановить.

Всем присутствующим было интересно знать, что можно сделать в таком положении на месте властителя полумира для сохранения своей чести.

– Я отказываюсь от этого гарема. Мне нужен другой гарем.

Все вздохнули с облегчением. С таким же успехом слывущий гуманистом халиф мог велеть отрубить всему дивану головы и выставить их на пиках вокруг гарема.

– Выпороть и выгнать? – спросил недавно оскопленный визирь.

– Нет, зачем же. Разослать. Тайно. В совершенной тайне и скрытности всех моих жен по гаремам ханов и беков моего халифата, и наказать им хранить их как зеницу ока.

Поднялся вал славословий – боже, какой мудрец, приближающийся остротой ума к самому пророку Мухаммеду, изобретательнейший и предусмотрительнейший халиф нашего сердца и разума, и так далее.