Гульджан заболела. Она ничего не ела, не пила и целыми днями не выходила из своего киоска в гареме, так на нее подействовал переезд из Багдада в Казвин. После посещения Насреддина во дворце Гаруна аль Рашида у нее затеплилась надежда на скорые изменения в ее несчастной судьбе. Убытие в провинцию, тяготы путешествия, все это произвело на нее удручающее впечатление. Ходившая за ней старуха тут же просигнализировала ответственному за новоприбывших девушек евнуху. Ему было достаточно только бросить взгляд на потухшее исхудавшее лицо, чтобы понять – дело плохо.

Евнух доложил старшему евнуху Камилю, одноглазому жестокосердому негодяю, установившему в подчиненных ему пределах гарема суровый режим. Это было возможно по известным причинам – толстяк, правитель Казвина, предпочитал мальчиков. Поэтому состояние женской части гарема было ему безразлично. Соответственно, и Камилю тоже.

Но совсем другое дело – гостьи Гаруна аль Рашида, только бы Аллах не допустил, чтобы одна из этих дивных роз прервала свой жизненный путь здесь, в садах Казвина.

Камиль побежал с докладом к правителю.

Мелик бек всполошился. Он представлял своим внешним видом арбуз, на который кому-то пришло в голову натянуть шаровары, лицо было красным, глаза гноились, несмотря на непрерывные промывания. Одному из врачей, который сказал, что это происходит от чрезмерного употребления шербета, прописали десяток плетей. Несмотря на то, что вся задница лекаря стала красной, глаза правителя гноиться не перестали.

Теперь же дело было и того пуще.

Жена правителя полумира чахнет в казвинском саду под присмотром Мелик бека!!!

Что ждет невнимательного?

Мелик бек зажмуривал гноящиеся глаза.

– Врача! – потребовал, конечно, он.

Врача доставили из дома лекарей, что находилась на рыночной площади, среди мест для брадобреев, кровопускателей и мастеров, удаляющих подкожных насекомых.

Первый заявил, осмотрев ногти правой руки жены халифа – больше было недопустимо, – что мы имеем дело с потерей аппетита, наступившего ввиду расставания с халифом.

– Что ты прописываешь?

– Прогулки вокруг фонтана и песни персидских наложниц.

Второй посоветовал изменить обыкновенный стол гаремной жительницы – то есть финики, инжир, фаршированный фисташковым пюре, медовые пряники, чем-нибудь мясным.

Третий прописал масляный массаж пяток.

Четвертый порекомендовал арабские сказки.

В общем, если бы толстяк-правитель был человеком жестокосердным, в городе не осталось бы лекарей. Никто не помог. Гульджан сидела на плоских подушках, расшитых бисером, покрытая коричневой кисеей, сквозь которую взирала на желающих ей помочь.

Мелик бек неистовствовал, наподобие настоящего арбуза нетерпеливо катался вокруг киоска Гульджан, подслушивал речь врачей и закатывал глаза, когда выяснялось, что новое лечение подействовало не больше старого.

Гульджан только вздыхала, и вздохи ее разрывали сердце Мелик бека.

Явился очередной врач – и произошло чудо. Едва он только приблизился, как девушка оживилась и уже через несколько слов нового лекаря послышался серебристый звук ее смеха.

Умирающие не смеются.

Мелик бек торжествовал. Вот говорят, что все врачи коновалы и шарлатаны, есть же среди них подлинные умельцы и спасители жизней.

– Тише, тише, Гульджан, – шептал доктор. Он знал, что подслушивает не только правитель, но и Камиль и гаремные старухи. Нельзя было себя выдать и одним движением.

– Хорошо! – тихонько вздохнула девушка.

– Слушай меня внимательно.

– Слушаю.

– Сделай вид, что ты выздоравливаешь.

– Да.

– Когда надзор ослабнет, я приду за тобой.

Гульджан не удержалась и рассмеялась.

В киоск вломился Мелик бек, смех показался ему подозрительным.

– Ты смотри, не очень-то увлекайся, лекарская твоя душонка.

Насреддин держал Гульджан, как и предписывалось, за пальцы правой руки и рассматривал ее ногти.

* * *

Надзор за Гульджан не ослабевал. Насреддин навещал ее каждый день и стал совсем своим человеком в доме правителя. Стражники пропускали его не обыскивая. Лекарь пронес в гарем веревку с петлей, нашел место у окна, где следовало эту веревку закрепить, разведал, когда спят внимательные старухи, сдружился с одноглазым евнухом Камилем и вечно таскал в кармане своих шаровар немного слабительного, чтобы в нужный момент подмешать в кофейник своего нового друга.

Постепенно план побега прояснялся и оттачивался, хотя и оставался несколько громоздким, на вкус Насреддина. Он нанял хижину на окраине города с подвалом, где собирался пересидеть неизбежную погоню.

– Будущей ночью, – шепнул он Гульджан во время очередного своего посещения. Она аж вспыхнула от радости, но сдержалась. Вообще она производила впечатление девушки, умеющей держать себя в руках. Она нравилась Насреддину, помогать ей было ему приятно и легко, не то что какой-нибудь деревенской дурехе, попавшей в гарем только благодаря своей тонкой талии и крутым бедрам.

Утром того дня, за которым следовала ночь, предназначенная для побега, Насреддин явился в дом правителя Казвина и застал там сумасшедший переполох.

Что-то произошло.

Знакомые стражники прикладывали руки к губам, призывая к молчанию.

Камиль отказался что-либо объяснить и куда-то уковылял со своей любимой подушкой и кофейником, подергивая головой, словно желая вытряхнуть последний глаз из нее.

Старухи попрятались.

Насреддин кинулся к киоску Гульджан. Там все было перевернуто. Хорошо, что никто не обратил внимания на веревку, подготовленную к побегу. Видимо, было не до этого.

Надо идти к правителю.

У дверей его опочивальни стоял одинокий стражник, он сам не понимал, кого можно пускать к хозяину, кого нет. Насреддин вел себя решительно, и стражник поверил, что врачу можно войти.

Мелик бек лежал на спине, накрыв голову покрывалом. Под покрывалом он плакал от страха и бессилия. Насреддин сел на ложе, Мелик бек сдернул покрывало, на лице его выразилось неудовольствие, тут же, правда, сменившееся надеждой. Врач, вдруг он не только возвращает здоровье, но и избавляет от неприятностей. Насреддину даже не пришлось ни о чем распрашивать, хозяин Казвина все рассказал ему сам.

Этой ночью явились «они». С помощью нескольких наводящих вопросов врач выяснил, кто имеется в виду.

На самом деле, как он мог об этом забыть. Всего в нескольких днях пути на север, почти на берегу Сельджукского моря (как только ни называли Каспий в разные исторические эпохи), в провинции Дейлем, располагался замок Аламут, в котором сидел Старец Горы, распростерший свою тайную власть почти по всему мусульманскому миру. Власть его держалась на умении подчинить себе несколько сот последователей, одурманенных и оболваненных до такой степени, что они готовы были отдать, не раздумывая, свою жизнь этому Старцу, по первому его требованию. Они, эти фидаины были готовы совершить ради него, Старца, и другие подвиги. Поначалу разные властители пытались воевать этот скверный замок, но всякий раз поход заканчивался на один манер. Утром этот властитель, собиравший порой немаленькую армию, находил вонзенный в его подушку золоченый кинжал рядом с головой, и это притом, что его опочивальня охранялась беспрецедентно. Очень скоро все правители усвоили, что золоченое зло коренится в самом их окружении, их дворцы и крепости просто пропитаны убийцами исмаилитами. Когда убийц все же ловили, они умирали бестрепетно с улыбкой на губах.

Он должен был об этом подумать, корил себя Насреддин.

Правитель Казвина сокрушался, что прибыли шестеро, забрали всех багдадских девушек и, не говоря ни слова, убыли в неизвестном направлении.

Известном, с тихой яростью подумал Насреддин. И совершенно ясно, для чего ему, Старцу, нужны девушки.

– И теперь я между двух огней, – ныл Мелик бек, – если халиф узнает о случившемся, мне не сносить головы. Если бы я попробовал сопротивляться, мне бы тоже ее было не сносить. О, я несчастный.

– В городе что-то знают о случившемся?

– Еще нет. Я велел никому не покидать дома.

– Правильно. Пошли немедленно гонцов в Багдад.

– Зачем, может быть, еще не дойдет до халифа.

– Дойдет обязательно. Пусть твои люди первыми донесут правителю полумира о том, что произошло, о том, что ты героически бился с пришельцами.

– А я бился?

– Да.

– А как…

– Вытащи висельников из своего зиндана, обряди в халаты стражников, заколи их и брось во дворе дома.

Разум Мелик бека начал проясняться.

– А ты куда? – спросил он Насреддина.

– Домой.

Обладатель ишака хорошо понимал, что ему все равно ни за что не догнать всадников, перемещавшихся на отборных ахалтекинцах. Он уповал на то, что Старец, Хасан ас Сабах, всегда тщательно готовил свои представления, и навряд ли сразу же бросит в горнило своего дела полдюжины похищенных красавиц.

– Давай, Симург, давай. У нас есть в запасе два дня, но на большее мы уже не можем надеяться.

Симург «давал», быстренько перебирал каменистую дорогу острыми копытами, не уступая мулам, с которыми ему пришлось идти по пути.

Постепенно количество спутников таяло. Они поворачивали вправо, влево, с тем больше охотой, чем ближе оказывалась долина Дейлем. Да и вообще местность оставляла желать лучшего. Только человек, затаивший очень уж большую обиду на окружающий мир, мог поселиться в таком месте. С другой стороны, поселившись в таком месте, он ограждал себя от поползновений любых власть имущих из любой из окружающих долин. Насреддин отлично помнил, как провалился поход исфаханского султана Низам аль Мулька с целью наказать дерзновенного старца (которому, кстати, к тому времени исполнилось всего сорок). Всего семьдесят фидаинов отстояли замок Аламут, прокравшись в лагерь султана и зарезав с десяток его военачальников. Султан счел на лучшее ретироваться, потому что никакого объяснения, кроме сверхъестественного, этим убийствам не нашел.

Трудно заставить войско идти на приступ, если этому войску известно, что сам Аллах против него.

– Понимаешь, Симург, люди доверчивы, а простые люди доверчивы всецело. Нестарый этот старец набирает своих последователей из простых юных дехкан, уже готовившихся умереть с голоду в своих кишлаках из-за очередного неурожая. Он кормил их досыта и заговаривал до одурения.

Симург продолжал быстренько семенить. Никого не было за тысячу шагов впереди и позади. Опускался вечер. Трещали цикады в сухой траве, страшные в своей яркости горные звезды высыпали на небосвод. Насреддин снял вытертый коврик со спины ишака и постелил между камнями. Не раз и не два ему приходилось предпринимать ночлег в еще худших условиях, так что теперь он мог погрузиться в мир ярких созвездий и побеседовать со звездой Симах, которую он считал своей покровительницей.

Симург стоял рядом.

– Понимаешь, – продолжал Насреддин, – чем хуже живется людям на земле, тем больше и тверже они верят, что есть где-то место, где все по-другому. Верят в рай. Ас Сабах воспользовался этим. Прирученные им фидаины жили в замке Аламут, суровом и мрачном, но был у старца и еще один большой дворец, совсем в другом роде – Ламасар. Там были высажены пальмы, налиты бассейны с ключевой водой, где резвились золотые рыбки, но главное – гурии. Старец собирал красивых женщин со всей округи и, как теперь выясняется, воровал даже в Казвине. Красил им волосы в золотой цвет и поселял в комнатах Ламасара. Там же были устроены и огромные кухни, где жарились каплуны, пеклись лепешки, стояли вазы с фисташками и фигами.

Насреддин помолчал, словно ожидая, что Симург ответит что-нибудь.

– Ханаанские купцы доставили Ас Сабаху лучшие снотворные зелья, и он опаивал ими юношей, уже присягнувших ему. В сонном состоянии их переносили в замок Ламасал из Аламута, они просыпались и попадали на праздник жизни. Что еще нужно простому дехканину – сколько угодно еды, и сколько угодно женщин. Женщины были соответствующих образом подготовлены и через час самого отъявленного разврата давали фидаину выпить снова снотворной травы, и он приходит в себя опять в Аламуте. Что и говорить, он теперь был готов на все, чтобы еще раз оказаться в этом «раю».

Насреддин зевнул.

– Да, теперь старец – самый могущественный владетель между Исфаханом и Багдадом, тем более, что правителям этих двух городов никогда не договориться о совместных действиях против этого горного жулика. И он ведь прекрасно знает, что он обманщик, и ему тоже требуется опора на авторитет. Не понимаешь, что это такое? Сейчас объясню. Всякий человек любит делать вид, что за ним кто-то стоит, очень трудно рассчитывать только на то, что ты сам собой представляешь. Не знаю, как у вас, у ишаков, а у нас почти всякий начальник напускает на себя солидности, намекая, что он вот сейчас позовет своего старшего брата.

Ночное небо брало верх над разговорчивостью Насреддина, он широко зевал и напоследок сказал только одно:

– Этому умнику хватило ума заявить, что сам он не тот имам, которым его хотели величать фидаины, что он лишь имам «видимый», а есть еще один имам, настоящий, невидимый. Умно, хитро. Тем более, что это правда.