Зубов выбрал для ожидания весьма своеобразное место. Загнал фургон между какой-то трансформаторной будкой и глухим торцом пятиэтажки, заглушил мотор. От нас до Дворца Конфедерации оставалось очень до хрена. Здание чисто физически находилось в зоне видимости, но видимость эта весьма относительная. Рассмотреть, что именно там происходит, было сложно.

— Я думал, мы припёрлись так рано, чтобы наблюдать, — подал голос Гнус.

— Никонов, думать тебе вредно, всё равно ничего путного не выйдет, — на полном серьёзе ответил цербер. Потом всё же снизошёл до некоторых пояснений: — Сейчас мы просто ждём.

— Чего? — тут же поинтересовался Толик.

— Второго пришествия, — с абсолютно каменной физиономией заявил Зубов. — И если кто-то будет задавать мне тупые вопросы, то он не увидит этого великого чуда. Просто заткнись, и всё. Ок?

На этом разговорчивость старшего воспитателя закончилась. Впрочем, ничего нового или неожиданного не произошло. Задавать вопросы Зубову — дело неблагодарное. Хочешь узнать, что происходит, — сиди и наблюдай. Рано или поздно всё само встанет на свои места.

В итоге в процессе ничегонеделания прошло около часа. Сиротин за каким-то хреном прихватил свою обожаемую книгу и тупо уселся в угол, погрузившись в чтение. Я не выдержал, пристроился к нему, принялся задавать вопросы про телепатов. В принципе, разговор вышел занимательный, но не особо продуктивный. Люк рассказал мне то, что я и так знал.

Телепатия изначально была одним из основных и самых мощных Даров. Потом все телепаты внезапно пропали. Так, по крайней мере, написано в книге рыжего. Особенно насмешила формулировка «внезапно пропали». Как радуга на небе. Была-была, а потом — раз! — и нету. Насмешила, кстати, не только меня, но и Мозгоеда.

Я попытался выяснить, на кой хрен Люк вообще читает этот талмуд. Получил многозначительный ответ — для общего познания. Типа, сам одарённый, поэтому ему интересно всё знать о «сородичах». Единственное, что полезного я вынес из разговора с Сиротиным, — ступени развития телепатии. Оказывается, она должна прогрессировать поэтапно. Нечто подобное втирала мне телепатическая пиявка в начале нашего знакомства.

Люк начал перечислять этапы, я слушал и постепенно понимал, что мне это очень не нравится.

Нулевая ступень — когда Дар вроде есть, но спит. Носитель ни хрена не понимает, просто ловит чужие эмоции подсознательно. Отсюда постоянные головные боли, нелюдимость и желание кому-нибудь врезать без всякой причины. Я мысленно поставил галочку. Рыжий только что описал все семнадцать лет моей замечательной жизни.

Первая ступень — когда прорвало. Эмоции окружающих начинают считываться телепатом. У кого-то как цвета, у кого-то как запахи. Управлять этим ещё нельзя, сила выскакивает сама, когда ей заблагорассудится.

Вторая ступень — цвета раскладываются по полочкам. Страх отдельно, ложь отдельно, злость отдельно. Плюс появляется «предчувствие намерения». Ну и первые осознанные удары по мозгам.

Третья — чтение поверхностных мыслей, управляемые иллюзии.

Четвёртая — глубокое чтение. Можно рыться в чужой башке, искать конкретное. Можно внушать короткие видения. Можно вырубить человека одним ударом.

Пятая — кукловодство. Управление чужим телом. Внедрение ложных воспоминаний. Работа без зрительного контакта, на расстоянии.

Шестая… Тут Люк запнулся.

— Что? — спросил я.

— Про неё написано «предельная», — рыжий пожал плечами. — Стирание личности объекта воздействия. И работа с несколькими целями сразу. Дальше страница порвана.

Я откинулся на стену фургона.

Значит, так. Что мы имеем. За неполную неделю я прошёл нулевую, первую, вторую. Дальше залез Зубову в самую сердцевину и вытащил оттуда мёртвого пацана — это четвёртая, если не пятая. Крыс в бункере поднял вообще без всякого зрительного контакта, через бетонные перекрытия. Толпу у забора качнул через две стены и сотню метров.

А поверхностные мысли, между прочим, читать до сих пор не умею. Вообще. Ни одной.

Зашибись. Скачу по ступеням, как обдолбанный кузнечик, пропуская половину.

«Что-то ты приуныл», — заметил Мозгоед.

«Ты мне говорил, что нельзя прыгать через ступени. Что сожгу себе мозги».

«Говорил».

«И?»

«И ты прыгаешь. Прими это как данность, Псих. У тебя всё не по учебнику».

«Почему?»

«По кочану», — ответил телепат и тактично ушёл в туман.

Я посмотрел на Сиротина. Он невозмутимо перелистнул страницу, уткнулся обратно в книгу.

— Люк. А там написано, за сколько эти ступени проходят? Ну, в среднем.

— Написано, — кивнул рыжий, не отрываясь от текста. — От восьми до пятнадцати лет тратит телепат на познание своего Дара.

Дважды зашибись. У меня срок уложился в десяток дней.

Пока мы с Сиротиным беседовали, Толик успел трижды сообщить, что затекла задница, дважды спросить, скоро ли начнётся движуха, и один раз получить обещание остаться без башки, потому как её вот-вот открутят. Зубов открутит, само собой.

Наконец снаружи заурчал мотор.

Впритык к нашим задним дверям подкатил ещё один фургон. Такой же обшарпанный, только серый и без всяких надписей. Номера заляпаны грязью так качественно, что даже стало интересно — это они через поле ехали или всё-таки специально мазали.

Зубов вылез, велел нам тоже выбираться.

Из серого фургона появились двое. Здоровые, лет по тридцать, в спортивных куртках. Один коротко кивнул церберу, второй вообще никак не отреагировал.

Дальше началось самое интересное.

Они распахнули свои двери, наши двери и молча, очень быстро принялись перекидывать к нам вёдра. В вёдрах реально были цветы. Белые розы, ещё какая-то фиолетовая хрень с длинными стеблями, зелень. Штук тридцать вёдер, а может, и больше.

Никаких бумажек. Никаких накладных. Ни единого слова. Даже «привет» никто не сказал.

Перекидали за четыре минуты, захлопнули двери и уехали.

— Слышь, Иван Сергеевич… — сказал я задумчиво, провожая серый фургон взглядом. — А ты уверен, что это цветы?

— Что? — цербер обернулся.

— Ну вот прям точно уверен? Может, там между розочками ещё что-нибудь заботливо переложено? Пакетики какие-нибудь. Больно парни мне показались специфическими. Сработали молча, без документов, тачка с грязными номерами. Прям как в кино про торговцев дурью.

Зубов посмотрел на меня очень нехорошо.

— Что? — я наигранно развёл руки и поднял брови. — Просто спрашиваю. Чисто для понимания. Если нас загребут на входе, хотелось бы понимать, за что именно.

— Знаешь, Рубин… — цербер выглядел совершенно серьёзным, будто собирается реально ответить на мой вопрос. — Тебя убьют не за то, что ты телепат. А за хреновое чувство юмора и поганый язык. Быстро все по местам.

Он высказался, развернулся и полез обратно в кабину.

Только мы загрузились, машина тронулась с места. Через пять минут наш фургон подъехал к техническому двору с северной стороны.

Въезд перекрывал шлагбаум, тут же стояла будка охраны. Оттуда вылез мужик в форменной куртке, окинул наш непрезентабельный автомобиль взглядом, лениво махнул рукой — что-то среднее между «тормози» и «вылазь».

Зубов выходить не стал, сунул ему в окно какие-то бумажки. Откуда он их взял, понятия не имею. Впрочем, я уже давно перестал удивляться фокусам старшего воспитателя. Мне кажется, если бы ему понадобился приказ Совета Старейших с личной подписью Раменского, он бы и его нашёл. Через старых знакомых. За два часа.

Охранник изучал бумажки секунд десять. Читал про себя, но при этом шевелил губами, будто проговаривал каждое слово. Потом обошёл фургон сзади, велел открыть дверцы. Зубов с недовольным видом выбрался из тачки, послушно выполнил распоряжение.

Мужик увидел вёдра с цветами, нашу троицу, наряженную в форменную одежду, и потерял к нам всякий интерес.

— Разгрузка справа, — сообщил он церберу. — Спросите Ольгу Петровну, она скажет, куда нести цветы. Быстрее давайте, вы не одни такие. Народу сегодня не протолкнуться.

Затем снова махнул рукой, но уже в сторону будки. Шлагбаум пополз вверх. Видимо, есть ещё один охранник, который нажимает кнопочку.

С одной стороны — абсолютно безалаберное отношение к безопасности мероприятия подобного уровня и масштаба. С другой — вряд ли найдутся идиоты, которые захотят устроить какую-нибудь диверсию в концертном зале, набитом одарёнными. А вот поди ж ты, нашлись.

Фургон въехал на территорию Дворца. Задний, хозяйственный двор гудел, как разворошённый улей. Народу тут было — реально не протолкнуться. Охранник не соврал.

Для начала большую часть двора занимали три фуры. На них привезли декорации и всё, что необходимо для оформления. Между грузовиками стояли какие-то тележки и ящики, по земле тянулись кабели. Тут же суетились люди из обслуги и персонала. Человек сорок, если не больше. Кто-то тащил ящики, кто-то орал, кто-то курил под козырьком. Всем было совершенно некогда глазеть по сторонам и абсолютно плевать на четверых работяг в синих куртках.

Ольгу Петровну мы нашли почти сразу. Она оказалась дамочкой лет пятидесяти с планшетом в руках и очень несчастным лицом. На груди, к белой блузке, был приколот бейдж «главный распределитель». Честно говоря, даже не знал, что существует такая должность.

Ольга Петровна глянула на наши вёдра, ткнула пальцем в неопределённую сторону и затараторила:

— Так, цветы. Двенадцать вёдер в фойе первого этажа, к стойкам. Девять в гримёрные Девятки. Три ведра белых роз поставьте в партер, там будет сидеть Совет Старейших. И не вздумайте воровать вещи из гримёрок! Знаю я вас. Так и норовите утащить что-нибудь из шмоток Апогея.

После чего убежала.

Лучше и придумать нельзя. Нам официально велели разнести цветы по всему зданию.

Дальше мы работали. Реально работали. Честно таскали эти долбаные вёдра часа полтора. И одновременно смотрели.

Фойе первого этажа — мрамор, зеркала, гардероб на всю стену. Народу до хрена. Правильно Зубов сказал, нам тут делать нечего.

Минус первый — то, что нужно. Служебные коридоры, кухня, откуда несло жратвой на весь этаж, склады, гримёрки. Люди бегают как потерпевшие, глаза у всех навыкат, никто ни на кого не смотрит. То, что четверо придурков в форме мечутся по всему Дворцу с розами, никого не удивило. Пару раз меня и Гнуса останавливали помощники «распределителя», по крайней мере так было написано на их бейджах. Мы на голубом глазу соврали, что заблудились. Прокатило.

Развилку нашли с третьей ходки. Всё как на кривой схеме цербера. Три коридора: один назад к выходу, второй куда-то влево, третий — вверх по короткой лестнице и дальше к кулисам. Я специально протащил ведро по этому маршруту до самого конца и убедился, что дверь за сцену не заперта. Её только подпёрли табуреткой, чтобы не хлопала.

А самое офигительное — вся обслуга, типа гримеров, статистов, администраторов и прочей лабуды, отиралась с другого конца сцены. Здесь не было вообще никого. Только валялись остатки каких-то декораций.

Отлично.

Потом мы с Толиком отпёрли долбаные белые розы в партер. Гнус обливался потом и тихо проклинал всё на свете, не привязываясь к личностям. Мне на удивление вообще не было тяжело. В какой-то момент я даже понял, что легко могу подхватить сразу десяток вёдер.

«Твоё тело меняется», — сухо напомнил Мозгоед.

Он вообще был молчалив и загадочно скромен. Будто ждал чего-то.

Чтобы попасть к аппаратной, нам снова пришлось сделать вид, что мы заблудились.

Коридор, ведущий к нужному нам помещению, оказался узким, полутёмным, с бордовой ковровой дорожкой. По потолку тянулись кабель-каналы. Гнус на них покосился и еле заметно кивнул. Видимо, что-то отметил для себя. Ещё метров через десять обнаружилась аппаратная. Она была приоткрыта. Внутри гудела техника, спиной к нам сидел мужик в наушниках, ковырялся в каком-то пульте.

Толик замедлил шаг ровно на секунду. Заглянул. Потом спокойно потащил своё ведро дальше. Мы сделали круг почёта, громко повозмущались идиотским расположением комнат и двинули обратно.

— Ну? — спросил я на лестнице.

— Нормально, — тихо сказал Гнус. Аура у него шла ровным зелёным. — Когда начнётся шоу, режиссёрскую скорее всего запрут изнутри. Но замок там простой, вскрою за минуту. Внутри всё как и думал. Даже лучше. Главное добраться до основного пульта.

— Считаешь, тебя не услышат, когда будешь работать с замком? — поинтересовался я у Толика.

— Уверен. Будет такой шум, что хоть с ноги выбивай.

Гримёрки Девятки оставили напоследок. Цветы туда понесли Гнус и Сиротин. Мы с Зубовым побоялись светить свои физиономии. По идее, Девятка ещё не приехала — рано, но чёрт его знает. Вдруг по закону подлости здесь ошивается тот, с кем мы уже встречались.

Пацаны сделали финальную ходку, вернулись во двор. Зубов курил, привалившись к борту, на них даже не смотрел.

— Всё чисто, — сказал Люк, проходя мимо воспитателя.

— Знаю, — ответил цербер. — Ты мне другое скажи, подвал пощупал? Нашёл ходы и выходы?

— Нашёл, — спокойно констатировал Сиротин. — От развилки через один из коридоров можно дойти до комнаты, где есть выход в подвал. Судя по ощущениям, его заложили кирпичом, но стенка слабенькая. Псих разобьёт легко. У него сейчас физические возможности покруче, чем у взрослого качка. Оттуда через подвальные помещения выберемся в коллектор. Дальше направление определить не смог, слишком далеко, но из любого коллектора всегда есть выход. Разберёмся.

Потом мы просто сидели в фургоне и ждали.

Через пару часов во дворе началась движуха посерьёзнее. Фуры уехали, вместо них подтянулись другие машины. Ольга Петровна пронеслась мимо нашего автомобиля три раза, каждый следующий с более несчастным лицом.

Около семи вечера снаружи, со стороны парадного входа, активизировались зеваки. Или фанаты. А может, и те и другие. Мы ни черта не видели, только слышали. Но зато слышали прекрасно.

— АПОГЕ-Е-ЕЙ!!!

— Аркаша!!! Сюда посмотри!!!

Через минут пять толпа взвыла снова, но уже иначе. Тоньше, восторженнее.

— Панацея! Панацеечка!

Гнус, сидевший у задних дверей, аж шею вытянул. Будто мог с такого расстояния, сквозь металл и каменную кладку здания, что-то рассмотреть.

— Слышь, Псих… Красная дорожка… Там сейчас вся Девятка проходит.

— Наверное, — пожал я плечами.

— Может, хоть одним глазком…

— Никонов! — донеслось из кабины.

Толик заткнулся.

Вой со стороны парадного входа продолжался ещё минут сорок. Горнило, Бастион, Стикс, кого-то ещё выкрикивали, я не разобрал. Судя по децибелам, народу перед Дворцом собралось тысячи три, не меньше.

Ровно в девятнадцать пятьдесят Зубов посмотрел на часы.

— Идём, — коротко велел он.

Переодевались прямо в фургоне. Цербер вытащил из-под сиденья сумку, оттуда появилась ещё одна форма. Серая, с оранжевыми полосами на рукавах и надписью «Энергослужба» на спине. Откуда взялся этот аттракцион хозяйственной моды, я даже спрашивать не стал.

Гнус сунул за пояс пистолет, накинул сверху куртку. Люк молча убрал шокер в карман. Зубов взял два ствола. Гранатомёт остался в фургоне.

— Рубин, — цербер протянул мне мой.

Я мотнул головой.

— Не возьму.

— Ты охренел?

— Я телепат или насрано? Одарённые с пистолетами не ходят. Если меня возьмут на сцене со стволом за поясом, это будет выглядеть очень нелепо.

Зубов секунды три смотрел на меня. Потом сунул пистолет обратно в сумку.

— Идиот, — сказал он. — Но логика есть.

Внутрь зашли без проблем. Персонал по-прежнему носился, вылупив глаза, только теперь ещё быстрее. Наверху через две минуты должна была начаться торжественная часть, после неё запланирован фуршет. Человек тридцать сейчас в панике накрывали столы. На четверых мужиков из энергослужбы всем было плевать ещё больше, чем на цветочников.

Спустились на минус первый. Прошли по коридору до развилки.

Зубов молча опустился на корточки возле распределительного шкафа, откинул крышку чемоданчика с инструментом. Открыл дверцу, посветил внутрь фонариком и сделал очень озабоченное лицо. Идеально. Мужик работает. К такому не подойдут.

Гнус и Сиротин двинули влево, к лестнице. Толик обернулся на ходу, поднял большой палец. Придурок.

Я пошёл направо.

Короткая лестница, потом коридор. Он изгибался, и с каждым шагом звуки, доносящиеся из зала, становились всё громче. Музыка, аплодисменты, усиленный динамиками голос.

Двадцать часов пять минут. Иду точно по графику. У меня и у Гнуса были часы, их нам тоже вручил цербер.

Дверь за кулисы. Та самая, подпёртая табуреткой, только уже без табуретки. За ней — полумрак, кабели под ногами, штанкеты, чёрная ткань кулис. Ещё чуть дальше — свет, музыка и гул голосов. Там — сцена.

Я двинулся вперёд. И тут, как говорится, что-то пошло не так.

Из-за кулисы вынырнул человек. Мужик лет сорока в чёрной рубашке. На шее гарнитура, в руке планшет. Кто-то из администраторов. Он увидел меня, мгновенно остановился, нахмурился.

— Ты кто? Тебе сюда нельзя.

Я сделал ещё шаг. Пятнадцать метров до цели.

— Электрик. Вызывали.

— Сюда никого не вызывали. — Мужик перегородил проход. Аура у него дёрнулась, пошла мутной желтизной по краям. — Разворачивайся и вали. Быстро.

Рука администратора начала медленно подниматься к гарнитуре. Чёрт. Он собирается вызвать охрану.

Я потянулся к нему — мягко, легко, ненавязчиво.

Забудь. Иди дальше. У тебя дела.

Хрен там.

Мужик был слишком собран, слишком на нервах. У него сегодня главный день в году, он трое суток не спал, и никакие мягкие толчки на него конкретно в данный момент не повлияют.

Я быстро глянул на часы. Двадцать ноль восемь. Гнус уже работает. Через две минуты я должен выйти на сцену.

Пальцы администратора уже коснулись гарнитуры, когда я ударил. Резко, наотмашь. Не физически, конечно. Ментально. В моих действиях не было никакой тактики или стратегии, как и заботы о том, чтобы человека не вывернуло наизнанку.

Мужика буквально подбросило на месте. Он выгнулся, планшет вылетел из рук и хлопнулся о доски, гарнитура сползла вниз. Ноги подкосились. Этот случайный тип рухнул вбок, ударившись плечом о стойку. Сполз на пол. И из его носа и ушей ливанула кровь.

«Твою мать, Псих, — вскинулся Мозгоед. — Ты его, похоже, угандошил».

Мужик пару раз дёрнул конечностями и затих.

Я знал, что он мёртв. Просто знал, без вариантов, без надежды и без всяких проверок пульса. Аура вокруг него сжалась, а потом всосалась внутрь, как у случайного прохожего в сером плаще возле сквера. Только у того она потом вернулась. Этому уже ничего не вернётся.

Но самое удивительное, я в этот момент не чувствовал ничего. Вообще.

Ни ужаса, ни тошноты, ни этого вашего холода в животе. Пусто и ровно, как всегда. Будто я не человека убил, а лампочку выкрутил.

«Ну вот, — сказал Мозгоед. — Теперь ты сам».

Без всяких пояснений было понятно, что означает его фраза. Теперь я сам убил. Сам. Своими руками.

Со сцены донёсся голос. Женский, звонкий, с той самой профессиональной радостью, от которой сводит зубы.

— … и сегодня, друзья, мы чествуем тех, кто каждый день делает нашу жизнь безопаснее!

Зал взорвался аплодисментами.

Я посмотрел на мужика, лежащего прямо передо мной.

Можно попробовать спасти его. Наверное. Вдруг ещё не совсем, вдруг есть какой-то шанс, вдруг я сумею залезть в какую-нибудь очередную белую комнату и вытащить сознание обратно. Не знаю как. Но можно попробовать.

Потом глянул вперёд.

Вот она, сцена. Совсем рядом. Просто надо сделать вид, будто ничего не произошло, и пойти к намеченной цели. Сейчас есть шанс спасти свою задницу, потом — не факт.

«Псих», — позвал телепат.

Я ничего не ответил и шагнул к сцене.