Четыре месяца пролетели, как быстрая птица. Завтра выходим. Я уже предвкушаю жаркую баню с душистым пихтовым веником, просторную, светлую избу, чистые постели. Что ни говори, а некоторые неудобства палаточной жизни со временем начинают утомлять. В зимовье они не так заметны. По крайней мере, в нём можно выпрямиться во весь рост, да и топить печь постоянно не требуется.

Впервые собрался раньше Луксы. Над ломаной линией хребта едва затлел рассвет, а я уже стоял на лыжах. Путик решил пройти в обратном направлении: сначала по пойме, а потом по горам. Дело в том, что к середине февраля солнце к полудню уже поднимается довольно высоко, и подтаявший снег на пойме липнет к камусу тяжёлым бугристым слоем. В горах же холодней, и снег не липнет даже после полудня.

У ближней протоки открылась радующая взор любого промысловика картина. Снежный покров истоптан следами норки, а на краю промоины торчит пружина. Ну, думаю, подфартило напоследок. Осторожно потянул на себя цепочку. Капкан пошёл неожиданно легко, и… (о, ужас!) между дужек лишь коготки. Ушла!

Я совершил ошибку, прикрутив два капкана к общему потаску. Это рационализаторство вышло боком: когда норка сдёрнула первый, второй капкан сработал вхолостую. Проклиная свою «изобретательность», рванул прямиком на перевал. Там, на свежих тропках, стояло три ловушки, и я надеялся, что напоследок фортуна всё же улыбнётся мне. Но увы…

Эти утренние неудачи поначалу расстроили меня. Но с каждым шагом в душе от чего-то пробуждалось и нарастало ощущение той богатырской силы, от которой, как во сне, всё доступно. Оттого, что так весело и щедро смеётся солнце, искрится снег, оттого что план выполнен и будет хороший заработок, оттого, что скоро домой – настроение стремительно улучшалось. По путику не шёл, летел, легко одолевая самые крутые подъемы.

Сердце наполнило ликование, рвавшееся мощной лавиной из груди. Чтобы дать выход этому восторгу, я во всё горло завопил марш «Прощание славянки». Теперь можно не бояться, что обитатели Буге, не выдержав моего ужасного пения (слух у меня отсутствует напрочь), в панике разбегутся. Зато эта необычайно красивая и жизнеутверждающая мелодия очень точно отражала моё состояние: редкое, незабываемое ощущение счастья, любви ко всему на свете. Казалось, что и тайга отвечает взаимностью, восторгаясь и ликуя вместе со мной под щедрыми лучами весело смеющегося солнца.

Вечер посвятили упаковке снаряжения и добычи. Палатку, печку, капканы оставляем здесь – Лукса сказал, что сразу после ледохода, когда сюда можно будет подняться на моторной лодке, вернётся рубить зимовье.

Почаёвничав, разлеглись на шкурах и долго обсуждали итоги сезона, строили планы на будущее. От мысли, что завтра покидать этот исхоженный вдоль и поперёк ключ, милые сопки, у меня защемило сердце. Долгих восемь месяцев не будет у нас чаепитий у жаркой печурки, неторопливых, задушевных бесед, чувства приятной усталости…

Утром позавтракали последний раз в палатке, ставшей для нас практически родным домом. Загрузили нарты, впрягли в них Пирата. Окинули прощальным взглядом гостеприимный Буге и тронулись в путь, толкая нарты шестом-правилом.

Из памяти невольно всплыли строки из Юриного стихотворения:

Проходя мимо «святой семейки» – деревянных идолов, Лукса остановился:

– Спасибо, Хозяин. Мы плохие охотники, но ты много соболей дал.

И, почтительно поклонившись, пошёл дальше. Я на всякий случай проделал то же самое. За время охоты у меня выработалась привычка соблюдать местные языческие ритуалы.

Конечно, успех охоты в основном определяется знанием и упорством промысловика, но бывает, что и умудрённый опытом таёжник терпит неудачу. И тогда он готов поверить в разного рода приметы, предзнаменования. Хотя зачастую всё дело в слепом случае, который может повлиять на исход сезона как новичка, так и бывалого промысловика.

Едва успели пройти Разбитую, как повалил сырой снег. Тёплый ветер склеивал снежинки в тяжёлую влажную массу, прилипавшую к лыжам и нартам. Правда, когда лыжи промокли насквозь, снег к ним липнуть перестал, но от «выпитой» лыжами и камусом влаги они превратились в пудовые кандалы. Сами мы стали похожи на мокрых, нахохлившихся куриц.

Тем не менее до Джанго добрались сравнительно быстро, но ниже его русло на протяжении километра покрывала льдистая каша свежей наледи, отнявшая у нас много сил. Дальше идти с прежней скоростью я был не в состоянии.

Лукса, привычный к таким переходам, подбадривал, но я с каждым часом терял скорость. Солёный пот заливал глаза. Шёл на автомате, словно в полусне, не представляя ни сколько сейчас времени, ни где мы идём. Не заметил, как посерел и умер, уступив место ночи, день. В голове крутились бессвязные обрывки мыслей, среди которых назойливо повторялась только одна: «Не останавливаться… Не останавливаться…»

Казалось, этому кошмару не будет конца. Тёплый южный ветер как-то незаметно сменился на западный – холодный. Начало подмораживать.

Из мокрых куриц мы превратились в рыцарей, одетых в ледяные латы. Теперь каждое движение требовало дополнительных усилий. Непонятно, где и когда я потерял рукавицы. В довершение ко всему на правой лыжине порвалось крепление. Надо было заменить ремешок, но от усталости мной овладело полное безразличие, и я присел у тороса, привалившись к нему спиной.

О-о-о!!! Какое это блаженство – сидеть и не шевелиться. Мысли смешались, закружились…

Луксе понадобилось немало времени, чтобы привести меня в чувство. Крепление уже было отремонтировано. Я встал и, пошатываясь, побрёл за наставником. Как добрались до стойбища – не помню. К действительности вернул дружный лай гвасюгинских собак. К дому Луксы подошли в пятом часу ночи.

Мне едва хватило сил раздеться и упасть в приготовленную постель…

Когда открыл глаза, долго не мог понять, где нахожусь. Поразили непривычное тепло, тихая музыка, простенький коврик на бревенчатой стене. Наконец, дошло – я в Гвасюгах, в доме Луксы.

Ура!!! Не надо больше вылезать из спальника на мороз, чтобы растопить печурку, мёрзнуть по ночам, гонять мышей, по вечерам скрючившись в тесной палатке, обдирать добычу.

Сладко потянувшись, уткнулся в подушку и вновь забылся безмятежным сном младенца.