На Фартовом ни один из двадцати капканов не сомкнул челюсти. «Ну, ничего, цыплят по осени считают», – хорохорился я.

Есть на этом путике одно приветливое место, которое не хочется покидать. Это обширная, заснеженная поляна в зелёной раме патлатых кедров. На Буге всюду, куда ни пойдёшь, – непролазная чащоба. И вдруг – чистое пространство, по которому слабый ветерок перекатывает жёлтые волны вейника[52]. Этот контраст будоражит воображение. Сразу представляются стойбище, костры, охотники, возвращающиеся с добычей. А совсем близко, в тёмном распадке, затаились воины враждебного племени…

Когда я рассказал Луксе об этой поляне, он подтвердил, что на ней действительно когда-то было становище его предков, кочевавших по всему Сихотэ-Алиню. Непонятно только, почему они облюбовали место, расположенное в восьми километрах от Хора? Ведь река – главная дорога и кормилица.

Когда я останавливаюсь на этой поляне на отдых, то почти всегда вспоминаю брошенный посёлок золотоискателей в Якутии у подножья перевала на Гонам. Там мы оказались во время поисков Юры и Саши. Картина, надо сказать, довольно удручающая: стоят крепкие, добротные дома. В каждом дворе баня, летняя кухня, сарай. В центре посёлка двухэтажный дом. Рядом с ним постройка с ржавым листом, на котором угадываются буквы «МА…». Улицы, дворы, огороды уже сплошь заросли молодыми деревцами.

Мы обследовали посёлок в надежде найти следы пребывания ребят. В одном из домов на некрашеном полу я увидел куклу в выцветшем платьице. Горло невольно сдавило. Лет пятнадцать назад здесь было шумно, многолюдно. В каждом доме бурлила жизнь, а теперь тихо, как на погосте. Интересно, где сейчас хозяйка этой куклы?

И сегодня я, как обычно, остановился на краю любимой поляны. В этом оазисе, защищённом от ветров, всё млело и купалось в тёплых, ласковых объятьях февральского солнца. Расстегнул телогрейку, снял шапку. Ветерок приятно холодил разгорячённое ходьбой лицо.

Наблюдаю, как на кончике ветки повисает капля с бегающей искоркой солнца. Когда она налилась в полную меру, искорка испуганно забилась, словно не желая падать. Но, так и не сумев вырваться из тонкой оболочки, вместе с каплей исчезла в снегу.

В этот момент мне на голову уселась маленькая пичуга. Её остренькие коготки вцепились в кожу. Присвистнув, она дёрнула клювом волосок. От неожиданности я вздрогнул. А отважная шалунья, перепорхнув на дерево, что-то возмущённо пропищала.

Спускаясь с сопки, чуть не наехал на отдыхающих косуль. Они пружинисто вскочили и в ужасе рассыпались в разные стороны. Бег у косуль своеобразный: несколько прыжков небольших и частых, затем один огромный, летящий, и опять череда коротких, как бы разгонных.

Буро-коричневая окраска делает их практически невидимыми среди деревьев, и только белые пятна на заду (охотники их называют «зеркалом») некоторое время мелькали между деревьями. Они копытили тут листья и траву. Рядом глубокие овальные ямки – лёжки. Эти олешки зимой деятельны только в утренние часы. После полудня они обычно отдыхают, пережёвывая жвачку.

* * *

Под Разбитой прошла стая волков. На сей раз не мифическая, а самая что ни на есть настоящая. Вожак – матёрый волчище. Отпечатки лап – десять на шесть с половиной сантиметров. У остальных заметно мельче. По форме их след похож на собачий, но отличается расположением пальцев.

Шли волки гуськом, след в след. Только на крутом повороте у поваленного кедра появились разброды. Судя по ним, в стае кроме матёрого – волчица, два прибылых[53] и три переярка[54]. Лыжни не боятся. Даже немного прошли по ней.

Одинокий скиталец-тигр, делая очередной обход своих владений, вышел на след этой стаи и двинулся по нему. Теперь, надо полагать, серые не скоро появятся в этих местах. Тигр задаст им перца, поскольку с волками и собаками эти могучие кошки враждуют испокон веку.

По моим наблюдениям, в бассейне Буге живут два тигра. У одного из них под ясенем, возле Разбитой, что-то вроде уборной. Уже не первый раз вижу там кое-как присыпанные снегом экскременты: верёвки, сплетённые из остевых волос кабаньей шерсти. Как ни странно, они совершенно не имеют запаха. Стало быть, КПД желудка тигра практически сто процентов.

На обратном ходе вышел на Хор посмотреть, не появились ли там норки. И не зря. По берегу петляли два свежих следа: самки и её кавалера. Они пересекли реку и скрылись в тальниках. Я пошёл было за ними, но не успел сделать и пяти шагов, как почувствовал, что снег уходит из-под ног. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно: откинулся назад. На том месте, где я только что стоял, свинцовая вода жадно пожирала снежный пласт и, угрожающе бурля, требовала новой порции. Лёжа на боку, упираясь в снег лыжами и руками, отполз на безопасное расстояние. После чего встал и вернулся на берег. Только тогда облегчённо вздохнул.

Глядя на край провала, я понял, что лёд, укрытый толстой снежной шубой, «съело» быстрым течением, и стоило мне ступить на него, как он рухнул. Если бы я не успел оттолкнуться назад, то меня с лыжами на ногах сразу затянуло бы под лёд.

Этот урок лучше многократных наставлений Луксы навсегда приучил меня выходить на реку только с батогом, чтобы проверять им прочность ледяного панциря.

Ура-а! Ура-а! Лукса вернулся! Изрядно исхудавший, побледневший, но веселый и всё такой же неугомонный. По стану, прыгая от восторга, носился поджарый Пират. Тоже отощал на скудных гвасюгинских харчах. Я сбросил ему с лабаза изрядный кусок кабанятины. Благодарно лобызнув меня, пёс утащил его за палатку.

– Немного подшаманили, и ладно. Хотели ещё неделю держать. Уговорил. Задыхаться стал в каменном мешке. Каждую ночь Буге снился. Никак нельзя нашему брату без тайги. Панты вот принёс. – Лукса достал из кармана бутылочку с тёмно-коричневой жидкостью. – Панты и Буге быстро вылечат.

Истосковавшись по живому общению, я, не закрывая рта, рассказывал про охотничьи дела и происшествия. При этом невольно прислушивался к своему голосу. Поначалу мне даже казалось, что говорю не я, а кто-то другой. Настолько отвык от него.

Лукса, попыхивая трубкой, внимательно слушал. Узнав, что днём чуть было не отправился кормить рыб, помрачнел:

– Река – обманщица. Всегда смотреть надо.

Помолчав, добавил:

– Однако, бата, со мной в молодости ещё хуже было. Думал, совсем конец.

Лукса раскочегарил потухшую трубку и продолжил:

– После Нового года все разошлись по участкам, а я ещё долго гулял. Возвращался на Буге один. У второго прижима нартовый след шёл вдоль полыньи. Дело обычное. Вдруг слышу: «Трх, трх». Не успел опомниться, как закачался на отколовшейся льдине, будто в оморочке. Хотел по нартам перепрыгнуть на торос, но льдина маленькая, наклонилась, и я в воду свалился. Одна лыжа слетела, а вторая, как парус, по течению тащит. Ладно, успел в край полыньи вцепиться и ногой вертануть так, что лыжа съехала. Лёд гладкий, руки скользят, не знаю, как выбрался. Долго потом болел, ёлка-моталка. С рекой, паря, не шути. Не ленись, всегда лёд проверяй… Камиль, говорим, говорим, однако живот есть просит. Копчёной рыбки принёс. Устал от каш. Давай, пировать маленько будем.

Лукса извлёк из котомки завёрнутую в какую-то грязную бумагу рыбу. Вид обёртки совершенно не возбуждал аппетита. Мне даже показалось, что она покрыта плесенью. Но приятно пахнущая дымком и сочащаяся жиром кетина оказалась такой вкусной, что съели всю за один присест.

Лукса взял промасленную бумагу и покачал головой:

– Совсем грязная. Жечь пора.

«Не то слово», – мысленно поддержал я его и нисколько не удивился тому, что он бросил обёртку в печку. Но когда охотник, допив чай, извлек её обратно и, расправив, положил на чурку-стол, я потерял дар речи: бумага была не только цела, а стала чище и белее. Впрочем, зелёные пятна, которые я принял за плесень, сохранились.

Видя моё изумление, Лукса, кивнув на бумагу, произнёс:

– Горная шкурка. На горе Ко её много. Удобная: в огонь бросил – опять чистая. Охотовед говорил – это минерал. Трудное название, не помню.

Только тогда я вспомнил, что читал об этом удивительном минерале, встречающемся в нашей стране только на отрогах Сихотэ-Алиня. Называется он даннеморитом.