Мелехесов остыл. Угрозы разнорабочего для бывшего уголовника оказались ядовиты. А неделю спустя и мы узнали, что Вовкин родитель – авторитет. В Сургуте он держит большую «шишку». Наш Серёга Геннадьевич встрепенулся, помолодел. Смекнул, что дружба с Хватовым-старшим могла бы стать надёжным гарантом от притеснений Кучумова, если бы тот освободился нежданно-негаданно. Он наказал Володьке явиться в гости к отцу на КамАЗе, в сей же час, вместе с нераспроданной рыбой.

– Я расскажу тебе, где его контора, как её отыскать… Твой старичок деловит, а рынок в Сургуте даже получше, нежели в Тобольске, и доходы у населения там повыше, всё-таки – север, повсюду «живая» нефть, чёрное золото, сырьё… И запомни, Володя, это – ваша зарплата. Чем мы успешнее поторгуем, тем скорее они её получат.

Предприниматель поглядел на меня, на Пашку, на Мелехесова и важно добавил:

– Тебя я, Володя, премирую отдельно.

Тот усомнился:

– Ты тоже что ли поедешь?

– Нет, я останусь.

– Да я же никогда не торговал на базарах: ни рыбой, ни огурцами, ни проститутками… Мне не нужно этой напасти. Я – не барыга, я – мужик, ты понимаешь?

– Забирай Мелехесова и в дорогу… Поставишь его к прилавку. У вас получится, я знаю… А ежели всё-таки что-то не пойдёт, то папашка тебе подможет. А как же – наслышаны!.. Хвата знают по всей России.

Серега Геннадьевич достал из шкафа армянский коньяк, и после второй рюмки командировка была готова. В общежитии, допивая остатки этого заморского пойла, наш товарищ признался, что родного отца не видел ни разу в жизни.

– Мне было всего полгода, когда его впервые обрили за ограбление ювелирного магазина. Подрезали продавщицу. Надели маски, и всё бы, казалось, правильно сделали, да только баба была живучей. Полгода спустя она опознала одного из нападавших по татуировке на плече. Того раскололи… Потом моего папашу обрили вторично. Но вот за что, я уже не знаю, вроде бы за валюту. Советская власть пресекала такие доходы. У отца сегодня другая семья, есть малая дочка. Подженился недавно, после четвёртой отсидки, добился успеха в жизни. Взял за себя чувиху моложе на тридцать лет. Мне про это рассказала старуха-мать, а ей нашептали добрые люди… Вот я завтра приеду к папаше в гости, и он отправит меня обратно, жить, пресмыкаясь перед Серёгой, но прежде спросит, почему я никогда не носил ему в зону передачки. Нет, я к нему за милостью не пойду… Мне стыдно…

Словно опарыши, кишели денежные массы в Сургуте. Повсюду звучала музыка. Заприлавочные девицы предлагали свои товары или услуги «подешевле, чем у соседей», «отменного качества», «на долгое время». Горячая мелочь, казалось, просилась в кассу вон из карманов сама, потели ладони. В этой рыночной свистопляске предстояло найти свою нишу и скоро разбогатеть, торгуя вонючей рыбой. Но удача не улыбнулась. Неделю спустя Володька всё-таки заявился к папаше в особнячок, чтобы представиться. Уже потом, воротившись в наше тобольское обиталище героем, подвыпимши, он неоднократно трепался об этой великой встрече, назидательно улыбаясь нашим невесёлым заботам с благополучных высот. А было что вспомнить…

– Сам – метр в кепке. Баба в два раза выше, дочурка ж ему по пояс – моя сестрица, – рассказывал Вовка. – У папашки мешки под глазами чёрные, страшные, словно дёготь, они пропитаны плесенью казематов, а за морщинами во лбу копошатся великие мысли. Он, было, усомнился, что я – его сынуля. Неоднократно к родителю обращались за помощью всякие транжиры и моты, выдавая себя «по жизни» за близких. Недавно один человече хотел заниматься школьными книжками. Втираясь в доверие, он перечислил несколько поручителей, с которыми мой папашка на короткой ноге, и после этого ему одолжили немного денег. Но заёмщик проигрался в рулетку и исчез. Проверяя, узнали, что это – фуфлыжник. Так называют мошенников люди уголовного мира. Вскоре его нашли убитым в овраге на свалке. Но мой папаша тут ни при чём, он – в законе…

На старости лет Хватов-старший обрёл не только семейное счастье. Как на всякого зрелого человека, на него снизошла благодать. Старик задумался о Вечном. Время от времени окунаясь в мир больших новостей, он узнавал, что повсюду возводят мечети и храмы – российская будущность невозможна без веры в Бога. Об этом пеклись и Ельцин, и Черномырдин, и даже Зюганов, меняя коммунистические замашки на крестные знаки, спонсируя всякие богоугодные начинания.

– Модель нашего общества должна опираться на Веру, – учил папаша Володьку – незваного гостя, не пугаясь нисколечко, что тот его уличит в отсутствии прочных знаний по теологии. – Но на какую?.. Смекаешь, мой сын?.. Я прочитал на эту тему немало книг: и Тору, и Библию, и Коран… Во время бессонницы, размышляя о ходе истории, догадался, что наша вера таится в наших генах. Мы славянские дети – Россия, Украина и Беларусь. Недавно по телевиденью показали одного никудышного человечка. На зоне он блатовал, я знаю про это, но за одну неправильную правилку его едва не опустили, и, спасаясь от нашего мира, он перекрасился в «суки» и построил небольшую церквушку для заключённых. Это молитвенный домик адвентистов седьмого дня. Я же, напротив, решился поставить храм православный, не басурманский и не в тюрьме, а на воле!..

Власти не возражали. Хвату дали надел земли. Оставалось только его освоить, но ни один иерей не взялся за освящение. Криминальное прошлое Вовкиного родителя и недавнее убийство, о котором брехали в городе на каждом углу, бросало на церковь неблаговидные тени. Особенно возмущался отец Афанасий – самый старейший в округе поп. Он погрозился при встрече поставить богатого татя ниц перед Богом и отсушить ему старым церковным посохом заднее место в синь, выгоняя из тела бесов.

– Жизнь у меня не вечная, – признался папаша сыну. – Слабею: грудная жаба, одышка, гепатит. Я же им говорил – моим ребятам, не троньте того фуфлыжника, только найдите и пристыдите его немного, а они – за кадык и порешили неосторожно… Очень хочется, чтобы и для людей, и для детей после меня осталось на память нечто большое, хорошее, доброе – Храм, например, Господний. Но отец Афанасий сегодня сильнее любого вора. Я выжидаю, наступит время, забудутся эти склоки, а надо, надо спешить. Летом начну фундамент для нового Храма своими молитвами…

С минуту они молчали, разглядывая девчонку, игравшую с куклой, – папашину дочку. Потом Володька начал прощаться:

– Ну, ладно, батяня… Я поехал на рынок, чтобы помогать Мелехесову в торговом ряду. Спасибо тебе за хлеб и соль, за русскую водочку – несуррогатное пойло. Она вкуснее, нежели армянский коньяк.

– Ты куда-то собрался? – удивился родитель.

– На рынок, – повторился Володька. – Я вижу, батя, что ты силён в этом мире, а мне, чтобы выжить, сегодня нужно продать машину рыбы. Это наша зарплата…

– Я тебе о высоком, а ты о низком… Сколько вам задолжал этот олень из Тобольска?.. Как ты его назвал?..

– Серёга Геннадьевич… Попов… Тридцать две тысячи рублей.

– Хорошо… Погости у меня ещё немного. Не спеши на работу.

Старик достал из кармана мобильник, в те годы его имели немногие, надел очки и долго буравил глазами справочник в поиске нужного абонента.

– Кажется, этот…

Спустя минуту ему ответили.

– Иван Андреевич?.. Чем-то могу быть полезен?..

– Послушай, Антон Иванович… Ты, как я слышал, занимаешься рыбой?

– Я уже оставил это занятие…

– Вот как?.. Печально.

– Сегодня я, Иван Андреевич, продаю продукцию фирмы «Сименс». Мы нужны в каждой семье…

– «Сименс» – это понятно… А кто из наших торгует рыбой?

– Уже никто… А что-то случилось?

Хватов поведал ему о сыне.

– Сколько он просит? – заинтересовался собеседник.

– Семь тысяч баксов за всю машину, можно рублями по курсу…

– Хорошо, подождите, я скоро буду.

– Если нетрудно, то – в офис около рынка, Антон Иванович. Приезжайте… Мы тоже туда прибудем.

Предприниматель, с которым важно разговаривал Хватов-старший, появился под вечер. Торговля уже затихла. Папаня и сын сидели в конторе. Гружёная мелехесовская машина стояла под окнами. Её пропахший рыбой водитель ошивался в прихожей. Далее в кабинеты его не пустили, чтобы не портил воздух и комфорт.

– Вот ваши деньги, – ворвался Антон Иванович. – Всех обошёл, объехал, но всё-таки набрал. Семь тысяч «гринов».

– Я в жизни не видел столько много валюты, – хвалился Володька. – Когда этот лошара откланялся, Мелехесов его поймал в коридоре за руку и спросил, куда разгрузить из КамАЗа рыбу. «Какую рыбу? – удивился детина. – Ах-х, вашу рыбу!.. Выкиньте её на помойку».

– В тот самый грязный овраг, где валялся убитый, – величаво заканчивал хватовский отпрыск свои рассказы о поездке в Сургут.

За одну улыбку «законника» его лакеи выкупили неполноценный товар. Этих бы денег хватило нашему коллективу. Но мы получили только аванс и жили полуголодными, а Володьке отдали всё до копейки. Надрываться он перестал и какое-то время был у Попова кем-то вроде приказчика над нами: повелевал, процентовал, пересчитывал объёмы наших работ и даже грозился уволить за лишний труд, чтобы не заработали очень много. Но опустился с небес на землю и вернулся в бригаду просто рабочим, когда его великий папашка разбился на автотрассе. Что это было: несчастный случай или милицейская операция «Вихрь-антитеррор», я не знаю. Холодрыга стояла в мире.