У Попова служило несколько шоферюг. За ремонты на Нефтехиме он получал сжиженный газ и обменивал его в Поволжье на всякую технику. Две новёхоньких легковушки, КамАЗ и кран «Ивановец» хоронились на территории комбината в арендованном боксе, ожидая успешной продажи за наличный расчёт. Но в начале того никчемного года такие сделки не получались. Производство ослабло, деньгами не «пахло».

Поповские шоферюги обитали в тепле. Самый «авторитетный» из них, Казбек Мелехесов, недавно освободился на волю из тюрьмы. На работу к Серёге он попал по рекомендации Азамата Кучумова по кличке Кучум. Это не историческая личность, а современник из «новых русских», получивший известность во время борьбы за право совершать поборы на рынках. В исправительную колонию Азамат угодил два с половиной года назад после одной незадачливой перестрелки с иногородними рэкетирами. Тогда погибло три человека. Наказание было гуманным. Стрелки получили по восемь лет, а безоружному в этом деле Кучумову дали четыре года. Ему-то наш суровый предприниматель остался должен за «крышевание». В знак уважения и покорности Серёга Геннадьевич сбыл две цистерны газа, принадлежавшие Азамату. Деньги от их продажи Попов положил на депозит, но не Кучумову, а себе, решив их вернуть бродяге сразу после его освобождения на свободу. Рубли прирастали процентами, однако делиться прибылью Серёга с Кучумом не собирался и жил припеваючи. Сиделец про это узнал. Он подослал к Попову Казбека. Тот ежедневно, как совесть, напоминал Серёге про неоплаченные долги. Местные люди злорадно шептались о том, что скоро Кучумов тоже покинет лагерь, и правда восторжествует, – нашему председателю настанут кранты. Кое-кто собирался даже помочь расправиться с мироедом – так называли Попова в бытовке уставшие люди. Но хозяин публично поклялся рассчитаться со всеми сразу, а новому шоферюге доверил КамАЗ.

Впрочем, денег, чтобы выполнить обещание, не было ни копейки. Затоваренные в боксе машины никто не покупал, и в голове у председателя созрела иная коммерция. На нефтехимическом комбинате было немало заброшенных строек. На этих объектах без дела валялись старые керамические кирпичи, уже не свежие, покоцанные, но всё-таки годные для производства работ, которыми занимался кооператив. И поскольку выездные ворота в город были надёжно закрыты, недострои не охранялись.

Морозы чуть-чуть ослабли. Дачные халтурки себя исчерпали. Чтобы мы напрасно не прозябали на вахте, хозяин нас озадачил. Пашка, я и Казбек разъезжали по комбинату на новом КамАЗе и подбирали эти кирпичи. Мы привозили их в гараж, сортировали и складывали у дальней стенки, потом закрывали их брезентовой ширмой от лишних глаз. Новые же – румяные кирпичи, прибывшие с завода, наш председатель решился поменять на продовольствие, не «точкуя» накладные на проходных. В Тюмении очень много селений, куда доехать возможно только по замороженному болоту. Люди, живущие в них, летом заготовляют кедровые орешки, клюкву и солят рыбу, а зимою они всё это привозят в город и оптом продают. На вырученные деньги сельчане закупают всякую утварь. Хороший кирпич необходим. Им обкладывают старые деревянные срубы. Имея торговое место на рынке, Серёга затеял большой обмен. Он рисковал. Орехи, клюкву и рыбу в городе продавали повсюду. Но бартер всё-таки состоялся. Председателю показалось, что розничная торговля окупит кирпичи.

За ширмой, где мы складывали краденные камни, обитала беспородная сука Альма – дворняга, немного похожая на колли. Она ощенилась и оставила троих пушистых кутят. Щенок и хилые две сучонки, непохожие на мамашу, покусывая друг дружку, словно пегие мячики катались по гаражу во время затишья, а когда коптили машины, они прятались за ширмой и поскуливали, задыхаясь от гари вонючих газов. Недавно их мамашка исчезла, и Пашка взялся ухаживать за щенками. Соберёт, бывало, объедки в столовой и начинает кормёжку по справедливости. И ревниво следит за тем, чтобы самый сильный в куче кутёнок не отбирал у сестричек лучшую пищу. Как-то мы с Мелехесовым наблюдали эту возню из комнаты отдыха шоферов и трепались.

– Мои собачки, – признался Казбек.

– Пашка любит животных…

Я рассказал о том, как мы калымили на даче у Тахира.

– Туда приходили лоси. Павлик отдавал им лучшие сухари и картошку.

– Да, я знаю Акрамовича, – оскалился собеседник чёрными от чая зубами. – Тахир когда-то работал в комплектации Нефтехима. Но за какие-то растраты его попросили честно убраться…

– Это понятно, за какие такие растраты проворовался, поди?.. Такую дачу отгрохал…

– От большого немножко – не грабёж, а делёжка… Головастый детина – этот Тахир Акрамович.

В эту минуту Пашка ущипнул за ухо щенка. Тот взвизгнул и тут же насупился, поджимая хвостик. Сестрицы мирно сопели над миской. Они не боролись за первенство на обеде.

– Надо бы взять у соседа ружьишко да поохотиться на лосятину, – прошепелявил Казбек.

– Я слышал, что на это выдаётся лицензия. Такая охота не по карману всякому смертному человеку… Ведь нужно платить за каждый убой.

– Эти законы не для меня… Я безо всякой лицензии пойду и убью лосяток.

– Они же почти ручные?

– Тем лучше… Целая тонна свежего тёплого мяса. Тот же Тахир Акрамович за милую душу его возьмёт и заплатит хорошие деньги. Я от Попова ещё ни одного рубля не увидел, получаю сахар вместо зарплаты. И постоянно в разъездах: то жену ему отвези-подбрось – у неё машина сломалась, то привези ему карасей из деревухи…

– Ты же – сиделый, опытный, страшный… Вот и спроси у Попова, доколе всё это будет длиться?

– Когда вернётся Кучумов, спросим…

Далее шли угрозы в адрес предпринимателя.

– Может быть, всё-таки не надо охоты на лосяток, а, Казбек? Предательство получается…

– Эко ты рассмешил!.. Вы с Пашкой, как бабы, торчите от нежности по всякой живучей твари… Ладно, не трону я ваших животных, не нойте напрасно.

После обеда в боксе появился Попов и распорядился, чтобы Казбек сиюминутно приготовился в рейс.

– На сортировку прибыл новый кирпич. Ты его сегодня получишь, а завтра чуть свет отправишься в ту же деревню за новой рыбой…

– Она же протухнет!..

– Я этим сельчанам пообещал кирпич, а слово Попова – твёрдо!.. Чай, не хуже тебя соображаю и понимаю, что такая торговля опасна. Но весна ещё не настала. На улице – холод. Полученные от сельчан продукты в тепло не завози, чтобы не протухли…

Когда Мелехесов уехал, председатель откинул ширму и взялся пересчитывать кирпичи, украденные со строек. Щенки поутихли, но всё же одна из сучек попалась Попову под ногу и завизжала, придавленная ботинком. Серчая, хозяин пнул её в сторону Пашки, который тут же, как нянька, взялся ласкать обиженное животное.

– Ты нюни-то убери, не позорься, – рассердился хозяин, – и выкинь всё это блошиное братство на улицу да подальше отсюда.

– Вы очень несправедливы, Серёга Геннадьевич…

Попов разгорячился. Лицо покраснело, вздрогнули подбородки. Он заорал про живодёрство.

– Пока вы не объявились на комбинате, собак у меня не жрали. Мне сегодня стыдно в столовую было войти. «Ты приютил бомжей, – сказали девчата, – ты не кормишь своих рабочих. Они собирают объедки», – и показали мне на тебя. Я пошёл помочиться, а у забора – собачья шкура… Сожрали вы суку, зэчье отродье, а печётесь об её мелюзге, как государство об инвалидах!

Выпустив пар, он повторил:

– Вынеси, я кому говорю?.. Вот ты упрекаешь меня в жестокости, за гада считаешь, а я ночами не сплю и думаю, где найти тебе деньги на выживание. И не жрите больше собак – не позорьтесь, и меня не позорьте…

Махнув рукою, председатель ушёл, а Пашка какое-то время всё ещё гладил щенка по инерции, удручённый тем, что услышал. Потом пошёл искать то самое место, где валялась собачья шкура. Он не поверил Попову. Но, убедившись в его правоте, вернувшись, собрал в охапку питомцев и отправился вместе с ними по комбинату в поиске добрых теплушек. Бывших кутят я узнал уже повзрослевшими собачарами полгода спустя. Их приютили в той самой слесарне, где висели лосиные рога.

На выходные Мелехесов вернулся из поездки и обнаружил пропажу. Под мухой он заявился в общежитие, затеял разборки.

– Где моя собачатина? Где щенки?

– Я их передал в хорошие руки, – мирно ответил Пашка.

– Неси обратно.

– Не принесу…

– Ты чего наглеешь, скотина?.. Ты кому грубишь?.. Да я тебя за это… завтра зарою в сугробе, как последнюю чурку – без савана, без гроба… Ты кто такой?.. Ты – бомжара… Ты нюх потерял на производстве бутадиена…

Несколько бранных непечатных слов венчали эту торжественную тираду. Я заступился за Пашку.

– Послушай, Казбек, уймись, не ругайся… Ему Попов приказал, он старше, чем ты, он платит нам деньги. «Развели, – говорит, – живодёрню, повсюду дохлые шкуры». Ты же суку убил и сожрал, а он на Пашку подумал… Разве это прилично?..

– А вот за это я завтра пойду и убью всю твою лосятину… Это будет прилично. Мне тоже надо жрать. Вы совсем оборзели, клячи бездомные… Бичуганы, – скрипел он, не выбирая слов.

Пашка расстроился. Прямо из гаража, назавтра, он отправился на Тахирову дачу. Возвратился к обеду и рассказал о том, как отхлестал мокрой верёвкой и лосиху, и лосенёнка.

– Я отогнал их от города на пушечный выстрел… Никто меня не искал?

Прогулы карались строго. За каждое нарушение Попов штрафовал.

– Твоё отсутствие осталось в великой тайне…

В то самое утро на рынке Мелехесов торговал закупленной рыбой, а в гараже вместе с нами находился Володька Хватов – разнорабочий. Мы ремонтировали помятые ящики для раствора. Возились непродуктивно, жалея силы. Во время вчерашней воскресной разборки Володька крепко спал, приболевши, и не слышал скандала, поднятого Казбеком. Сегодня, не понимая, откуда сыр и бор, Хватов не к месту посоветовал Пашке взять дубину.

– В борьбе с лосями она эффективнее, чем верёвка.

Но тот огрызнулся:

– Это жестоко… Дубинкою можно нечаянно изувечить даже самую крупную тварь…

– А хлыстом, стало быть, гуманно – спустить с неё три шкуры?.. Ты чего вскобелился-то на рассвете?.. Ещё недавно ходил и целовался с лосями, а сегодня, вдруг, – за верёвку и погнался за ними в лес?.. Боднули что ли в мягкое место?..

– Их Мелехесов хочет убить… Он вчера приходил и ругался. Пообещал нам расправу, ежели не вернём ему его щенков.

– Да-а… Он хотел их сожрать, я знаю об этом, – ухмыльнулся Володька. – Но, чтобы он совсем не оборзел, я поставлю его на место – станет послушным и ручным.

Я не поверил этой браваде, а Пашка ещё неделю ошивался за городом, изучая следы в районе возможной охоты. Очень боялся наткнуться на лужу крови.

– Слава богу, белым-бело… Ты знаешь, Володя, я никогда не бил животных, – признался он на досуге. – Это случилось впервые в жизни – необходимость. Ты только бы видел, как глядел лосенёнок, соображая, куда ему бежать – от меня или ко мне. Тяжёлой была моя рука. Но я его побольнее за это раздумье, похлеще, чтобы надолго забыл дорогу к людям…

– Сентиментально, – ответил Хватов. – Ты в жизни ещё хоть кого-нибудь бил верёвкой или просто так по морде лапой – от чистого сердца?

– Нет, никогошеньки, никогда…

– Даже бабу?..

Пашка молчал.