Выращивать виноград – это подвиг. Богатые на сахар сорта боятся морозов. Только «изабелла» плодоносила из года в год. Её чёрные ягодки были кисловатыми и мелкими. Папка кропотливо работал на огороде. Нянчился с каждым стебельком. К зиме, как ребёнка, укладывал и накрывал «изабеллу» от холода ватными одеялами. Во время весеннего паводка грядки топило водой. Надев болотные сапоги, отец приходил на приусадебный участок. Из-за забора подолгу смотрел, переживая, на виноград: «Не вымокнет ли он, не погибнет ли в эти минуты от избыточной влаги?» Яблочные деревья, крыжовник, смородина – более устойчивые к стихиям, но и для них наводнение бывает смертельным. Когда, наконец, разнузданная река убиралась восвояси, подсыхала земля, в первую очередь папка стеклил виноградные грядки – солнце было ещё не в силе. Далее, летом, он снимал это остекление и направлял по верёвочкам к небу вьющиеся стебельки. До осени с любовью поливал голодные виноградные листочки, спасая свое капризное детище от жары.

Каждая ягода выращивалась для меня. Но кисловатая «изабелла» мне не нравилась, и мамка покупала другие сорта винограда. Их ягоды привозили из жарких стран. Я наслаждался продуктами торговли. Отец огорчался.

Дядя Володя, двоюродный брат моей мамы, частенько приходил к нам в гости немного пообщаться. Выпивал принесённую с собою горькую водку, вдогонку пропускал стопаря из наших запасов, потом – на посошок. Прощаясь, папка подавал ему кулёк с виноградом и провожал со словами: «Сашка его не ест, стал привередливым. Возьми для Маринки». Моя троюродная сестрёнка была больной от рождения. Говорили, что она долго не проживёт. Мы этого не хотели. Забравши виноградец, дядя Володя уходил. Я же виновато прятался от отца. Тот улыбался. Главные плоды его садового творчества нашли едоков.

Четыре района нашего города стыковались в месте, где находились строительные склады. Часть материалов хранилась под навесами или в закрытых на замок помещениях. Дети туда проникнуть не могли. Доступными оставались лишь площадки для складирования сыпучих материалов: горы песка, щебёнки, известняка. Под мостовым подъемным краном как баррикады стояли фундаментные блоки и плиты перекрытий. Из-за них, набрав дроблённых камней, детвора нападала друг на друга, случались драки. У нас оставались набитые шишки да синяки. Как-то около базы расположился железнодорожный состав. К его платформам были привязаны большие железобетонные трубы – цаги. Новый полигон мы освоили с лёту. Прячась за трубами и в трубах, играли в пятнашки.

Генка был повыше любого из нас. Он шишкарил. Всякий раз важно приказывал какому-нибудь салаге гоняться за остальными. Исполнительный слабачок становился мальчиком для битья. Чтобы отмаяться, ему нужно было кого-нибудь запятнать, кинув камень так, чтобы при попадании другой участник игры вскрикнул от боли.

– Кричал – значит майся, – требовал Генка.

Роли менялись. Теперь истязали человека, попавшего под удар. Дразнили его, смеялись, доводили до слёз. Если малец убегал, чтобы поплакаться, к мамке, ему свистели в след. Больше с таким пацаном не водились. Я не выказывал страха перед Генкой, но очень его боялся. Мне не хотелось оказаться изгоем. Терпел все удары камней и не хныкал, пока не столкнулся с неправдой.

Осень была, как лето, тёплой. Ещё не пожухла трава. Пылило. Желтели берёзы, клёны, тополя. Звенела маленькая речушка. В ней можно было ещё купаться, не опасаясь простуды. Мы играли в свою непутёвую игру, когда появился дядя Володя. Он был пьян. В руках находился огромный кулёк с виноградом для Маринки. Мальчишки повыпрыгивали из убежищ и побежали дядьке наперерез. Первым домчался Генка. Он выхватил из кулька самую большую гроздь. Дядька чуть было не упал, покачнулся, вскрикнул, прижал посильнее к себе остатки винограда и двинулся быстрым шагом. Вдохновлённая Генкиным разбоем ватага кинулась вслед. Через полминуты в руках у пьяного великана остались обрывки газеты. Шпана, как птицы, разлетелась и чирикала, смакуя ягоды. Хватило всем. Только я стоял и плакал, понявши, что больная Маринка сегодня не дождётся гостинца.

– Чего ревёшь? – спросил Генка. – Не досталось? Возьми у меня и хавай.

Задатки вельможи он имел. Я сердито отказался:

– Не хочу.

– Антракт окончен! Пацаны, этот чухан не прошёл естественный отбор. Он будет маяться всегда.

Генка оказался пророком. Я маялся всю жизнь. Кто-то кинул в меня булыжник. Я его поднял и ударил им главного обидчика по голове.

– Я убью тебя, Генка.

Фонтаном хлестала кровь. Бросив свою ватагу, побитый командир помчался домой, зажав свою голову руками. За ним я гнался до самого конца. Около подъезда сидели женщины.

– Бабушка, – крикнул окровавленный Генка. – Меня убивают.

Она защитила внука. Ударить старуху камнем я не решился и отступил.

Назавтра прямо из школы меня забрали в милицию. Перепуганная директриса семенила рядом с конвойными. Менты боялись побега, держали за рукава. От страха я сопел. Душили слёзы. Подъехала зарешёченная машина. В ней меня отвезли в детскую комнату милиции как малолетку – для постановки на учёт.

В коридоре сидел незнакомый мальчишка.

– Ты сам откуда? – спросил он.

– С Шоссейки.

– Ах, да-а, я тебя вспомнил. Ты кидался в меня камнями.

– А ты докажи.

– Я тоже в тебя кидался. Ты – Саня, а я – Олежек.

– Тебя за что сюда привезли?

– Пустяк, отпустят. Не в первый раз.

– Если ты начал каяться, то колись.

– Я у папаши стырил коробку с капсюлями, ну с теми, которые охотники вставляют в патроны перед охотой.

– Ух, ты! А у меня отец – садовод.

– Неплохо. Яблоки, груши.

– А дальше? Что было дальше? Ты стырил коробку с капсюлями?

– Теперь мой папаша будет лупить меня ремнём. Видишь эту звезду?

Он приспустил свои штаны. На теле синела отметина от солдатского ремня. Мне стало неловко перед этим мальчишкой за то, что дома меня так не бьют. Олежек раскаялся:

– За дело лупят. Я же сам виноват. Разложил свои капсюли на рельсах и не спрятался. Поймали с поличным… Прошла трамвайка – трах-тарарах. Как на войне из автомата. Люди на остановке перепугались. Ментавры насторожились. И вот он – я, опять в кутузке.

– Вот бы мне такое дельце провернуть…

– Я тебя обязательно научу, когда отпустят.

– А если поймают?

– Уже не поймают. Мы с тобой поднимем пальбу и сразу убежим.

Его повели на выход, меня на дознание.

Молодая женщина, проводившая опрос, была сердита. Фамилия, имя, отчество, когда родился? Заикаясь, я отвечал и размазывал слезы по щекам.

– Вчера ты был такой смелый, хотел убить человека, а сегодня – весь мокрый и жалкий.

После этих слов я заплакал по-взрослому.

– Я всё равно его найду и убью.

Как на духу я рассказал обо всём.

– Что Маринка? – грустно спросила милиционерша.

Она уже выглядела нестрашной. Основная беседа была окончена в мою пользу.

– А что Маринка? Отец у неё бухает. Не может остановиться. Моя сестрёнка осталась без винограда… Жива Маринка.

– Ты приходи, отмечайся и мирно играйся, не дерись. Для вас откроют шахматный кружок, также будут походы по Уралу.

– Ладно, – ответил я.

Почти весь год на каждой пионерской линейке говорили только о том, как опасно кидаться камнями и посещать строительные площадки. При этом перечисляли и разбирали всякие случаи травматизма да обязательно вспоминали о том, как я ударил Генку камнем по голове.