Душа исцеляется рядом с детьми.

Спасательная школа «Сова» находилась в пустующем Доме быта – на верхнем этаже. Когда случались большие дожди или таял на крыше снег, в её помещениях стояла вода. Для сбора капели и там и тут на полу находились ржавые тазики, вёдра, большие пластиковые бутыли с отрезанными верхами, иные водоприёмники. Словно заслоны, в лужах чернели мокрые тряпки.

Ещё недавно здесь находилась главная служба гражданской обороны. Но она перебралась в городскую управу, где было сухо. Старые наглядные пособия по защите горожан от всякой напасти в беспорядке громоздились стопками на полу, забытые навсегда. Пахло бумажной гнилостью, разрухой.

Самая большая комната в этом жалком месте была одновременно и кухней, и механической мастерской, и местом для отдыха дежурных. В этом зале сушили, подвесив, постиранные вещи или водолазное снаряжение, разложив его на полу. На многочисленных полочках, прибитых до стенок, лежали слесарные причиндалы: молоточки, напильники, лекала, метчики, пассатижи, зубила, гаечные ключи. В отдельной жестянке хранились гвозди, болты и гайки. Имелся электротельфер.

Помимо спасения попавших в беду людей «Сова» занималась посильными ремонтами электроприборов и выполняла высотные работы с верёвок.

В кладовке хранилась посуда. Старая алюминиевая кастрюля, у которой вместо давно потерянных ручек были проушины, сделанные зубилом, находилась на верхней полке. Чтобы её достать, Машенька встала на стульчик и потянулась, однако не удержала кастрюлю в руках, и посудина, в которой лежали ложки, трезвоня, словно школьный звонок, покатилась по кафельному полу в сторону кабинета, где проходили вечерние занятия резервистов новой спасательной службы. Там обучалась Машина мама. Она корила дочку за всякие оплошности и ошибки. Девчонка боялась нравоучений. Но сегодня никто не услышал случайного шума, поднятого кастрюлей, не появился из класса, не отругал Машеньку. Она догнала громыхающую посудину и быстрёхонько водрузила её на плиту. Используя ковшик, девочка набрала в кастрюлю воды и стала готовить пищу для людей, дежуривших этой ночью вместе с мамой. На улице стояла зима. Дружелюбные водолазы Розенманы Борис и Моисей уехали поднимать из реки машину, ушедшую под лёд. Братья Петровичи Толик и Федя открывали двери в квартиру, захлопнутую извне. Врачиха Ирина Сущенко вместе с мужем гримировали кого-то для похорон. Ближе к полуночи все они вшестером должны были вернуться в дежурку, чтобы покушать и отдохнуть. Девчонка про это знала и варила свекольник по-украински.

Мы проходили строение черепа человека. Отвечая на контрольный вопрос учителя, я назвал несколько костей:

– Нижняя челюсть, верхняя челюсть, переносица, темечко…

Ссади шёпотом подсказали:

– Височные кости, лобная, зубы…

– Конечно, зубы… Как же я про это забыл? В зубы я получал неоднократно. Даже чаще, чем в темечко.

– Ты, Саня, на экзамене в Оренбурге тоже будешь так же себя вести? – раздражённо спросил у меня начальник нашей спасательной службы Андрей Степанов. – Твой ответ не стоит даже двойки.

Мне стало стыдно за то, что я прожил как Саня сорок с лишним лет. Но это обращение ко мне во время учёбы было всё-таки уважительнее, нежели Александр Иванович на суде, скажем, за что-нибудь дурное, позорное, подлое, сделанное напрасно.

В нашей обучаемой компании находился один практикующий невролог. Звали его Сергеем. Он работал в тюремной больнице.

– Андрей Николаевич, мы с тобою учились много лет, – сказал Сергей. – В каждом классе нашего медицинского института висели наглядные плакаты по анатомии человека. Одни скелеты чего-то стоили: увидел, потрогал, запомнил каждую косточку, все суставы. Мышцы мы видели в морге, держали скальпель. Но что можно запомнить, не листая книжек, по вечерам за четыре месяца обучения? Это – очень короткий срок. Ты к Сане несправедлив.

– Правда, – согласился Андрей. – Только в Оренбурге про это не расскажешь. Я в прошлом году трижды привозил на пересдачу своих первых лучших учеников. Всякий раз их валили безбожно, хотя ты, Серёжа, знаешь, что Розенманы и Сущенки подкованы в медицине лучше, чем Саня.

Я тоже об этом знал…

Кто-то пришёл в нашу спасательную контору по зову сердца. Розенманы потеряли морскую службу после оптимизации флота. Серёга искал подработку на стороне. Другие учащиеся, их было до двадцати, желали новые корочки для иного трудоустройства в случае сокращения штатов по основному месту работы. Я был из них. Машенька, мама её Эльвира переехали в Россию из Харькова. Поначалу Эльвира была пилотом в нашем лётном спортивном клубе, но его частично прикрыли, и одинокая безмужняя женщина сегодня стирала за копейки в детском саду бельё.

Скрипнула дверь. В проёме стояла Машенька.

– Вы пойдёте на перемену? – осторожно спросила она.

– А что случилось? – поинтересовался Андрей.

– Сколько надобно почистить картошки для борща, чтобы накормить сегодня ночью восемь человек?

– Я же тебе уже говорила, – ответила мамка, – на каждого человека нужно по две картошки.

– Значит, всего шестнадцать?

– Двадцать, – решила женщина.

Машенька ушла.

Наши спасатели не получали зарплаты с весны и жили в ногу с другими трудягами города, не имевшими достойных извилин для собственного дела. Ещё не единожды Машенька появлялась с вопросами о варке борща. Просила подойти к ней в кухню и попробовать его на вкус.

– Мама, а что мне нужно делать при пересолке?

Мы хохотали.

– Вылить, – сердито ответила мама.

– А если этот борщ вообще не солить?

– Так будет лучше. Когда он окончательно сварится, то мы с тобою будем готовить наутро пшённую кашу без молока.

– А кастрюля с готовым борщом? Она – большая. Она мешается под руками.

– Твою кастрюлю надо отправить на верстак.

– Это на главный железный стол? – уточнила Маша.

– Да, – утвердила Эльвира.

– А как мне её туда отправить?

– Ты уже большая девчонка. Сообразишь.

Все ночные уроки подряд мы весело галдели на высокие темы ради спасения людей. Машенька, ей было восемь лет, боялась наших улыбок. Чтобы над нею всякий раз не хохотали, она переставила готовый горячий борщ на верстак без помощи взрослых. Девочка неоднократно видела, как работает электрическая таль. Однажды Федор Петрович приволок большой распределительный шкаф. На пару с Машенькой они поочерёдно давили на кнопки перемещений и довезли набитую приборами железяку к месту ремонта.

– Ты просто умничка, – похвалил дядя Федя-наставник. – Ты, Маша, уже почти готовая крановщица. Это самое настоящее, важное женское дело. Тебе доверят башенный кран.

Девчонка была счастлива. Сегодня она зацепила неподъемную кастрюлю с борщом за все четыре проушины крючками крана и уверенно доставила её на верстак. В классе не сразу сообразили, что в кухне-мастерской работает тельфер. Я первый, кто это понял.

– Эльвира, ты только послушай, неужели это наша Мария что-то передвигает?

– Ах, горе-девчонка. Это же – борщ. Она обожжётся.

Мы помчались на кухню.

– Как ты посмела взяться за кнопки? – вскрикнула мама.

– Мне дядя Федя разрешает управление краном. Он говорит, что я уже почти готовая крановщица. Я, мамочка, этот борщ специально не досолила. Пускай они его сами посолят, сколько им хочется…

– Ты, Машенька, почему не позвала к себе на помощь? – пилила мамка. – Ты же могла любого из нас позвать: и дядю Саню, и дядю Андрюшу, и дядю Серёжу. Они – сильные люди.

Маша расплакалась.

– Я приходила к вам по нескольку раз, но вы такие были важные, недоступные. Я боялась.

– Хватит её ругать, – приказал Андрей Николаевич. – Маша, не плачь. Мы станем лучше.