Через год супруга сказала о пенсии. Сердце стучало неровно, и, хотя тяжёлые дни остались в прошлом, страхи не проходили.

– Мне нужна инвалидность, – сообщила она Ивану. – Я тоже хочу получать бесплатные лекарства.

– Я тебе любые достану, – ответил муж.

– Любые лекарства не помогают, они поддельны…

Аптеки полны фальшивыми препаратами, ожидающими инспекций. Реклама лжёт, выдавая за панацею их глазурованный мел. Кротов и сам не единожды принимал такие дорогие таблетки, но прока с них не почувствовал ни на йоту. Как-то один гипертоник помог настоящими лекарствами, приходившими в аптеки не из баулов жлобовитых барыг, а централизованно – по заявкам лечебных учреждений. Разница между одними и теми же таблетками была налицо. Попробовав настоящее лекарство, больному на время казалось, что чья-то совесть ещё на месте, только нужно дожить до получения группы инвалидности, чтобы обрести надежду на справедливость.

– Я же для этого платила налоги, страховалась, – волновалась Алёна. – Мне не откажут в медикаментах.

Как в детстве, она надеялась на государство, на его патронат. Но страна холила чиновников да экспертов, а не больных, желающих иждивения и заботы.

– Хоть что-то сейчас, – молила Алёна. – Пока живая…

Новая медицина потеснила старую, добрую. Врачи стояли на рубеже у государственности, подозревая у каждого пациента аггравацию болячек. Уже не клятва Гиппократа, а присяга на верность руке, распределяющей деньги, руководила ими при выборе решений. Такая рука не могла поддержать всех, наплодившихся за долгое время социализма, ставших сегодня обузой для рыночной экономики – потребителями её благ, не производящими товаров ни на копейку. И хотя приличия в отношении уцелевших пенсионеров были соблюдены, и достойная старость пестрела в государственных документах – нация вымирала. Холодная расчётливость овладела умами специалистов, руководящих страной. Гуманитарные науки очерствели, остыли. Экономические выкладки душили сильнее газовых камер, добрые постулаты не гармонировали с убийственной математикой. «В случае сохранения современного уровня заболеваемости и инвалидности среди мужского населения России ожидаемая продолжительность их здоровой жизни сократится до пятидесяти трёх лет», – писали в журналах. И довольные этим государственные мужи смекали, что многолетние отчисления усопших граждан только на пользу номенклатуре. Однако женщины всё ещё доживали до пенсии и с ними нужно было делиться.

– А вдруг ты умрёшь? – спросила Алёна у Кротова. – И я останусь одна?

Иван Иванович задумался. Здоровья в нём было избыток, доходы его росли, но с чем не шутит чёрт. Ярый противник государственности, получавший не медали, а синяки, он осознавал, что у Алёны не будет помощи ниоткуда, если с ним случится беда. Кроме мизера по инвалидности, который предстояло отвоевать осадой или штурмом.

Глава клинико-экспертной комиссии Кацман Михаил Моисеевич был стариковат, но выглядел молодецки. Казалось, что время остановилось у порога его врачебного кабинета, как и тысячи больных в ожидании очереди на получение набора государственных льгот. Михаил Моисеевич впился в рабочее место, словно клещ в подмышечную область, ввинтился в кресло, как фарфоровый зуб, неистираемый пищей: ни расшатать, ни пододвинуть. Его друзья-генералы давно сыграли в ящик, защищая Отчизну, а Кацман, пожалуй, самый древний эскулап поликлиники, продолжал продуктивно трудиться на зависть подрастающим коллегам. Он нажимал на авторучку с такою силой, что в пальцах появлялся синдром длительного сдавливания.

– В такую-то годину вы встали на путь симуляции, – орал Михаил Моисеевич на чахлых шахтёров и металлургов, робко открывающих двери.

Не одно поколение горожан искало у Кацмана дорогу на инвалидность. Ежедневно у его кабинета давились люди, судорожно сжимая ворохи пожелтевших, помятых справок, читая которые глава экспертной комиссии разбирался, кто действительно болен, а кто ещё нет, подклеивал все эти бумажки в больничные карточки или выкидывал их в мусорный ящик, чтобы стоявшее перед ним убожество сызнова прошло переосвидетельствование у врачей.

Сплоховавшего коллегу-медика, подписавшего уничтоженный документ, тем временем ставили на место и при повторном обращении за помощью: хирург ли он, терапевт ли, невропатолог – тот уже не находил у кацмановского изгнанника симптомы, необходимые для льгот. Всё чаще люди умирали в коридорах поликлиник, так и не дождавшись желаемых пенсий и бесплатных лекарств.

В молодые годы Михаил Моисеевич не курил, не пил, не развратничал – жил как положено семьянину – по-советски. Супружеский долг он выполнял по расписанию – экономично и сохранил недюжинное мужицкое здоровье до старости. В семьдесят восемь лет его одолевала истома по женщинам. Но его ровесница жена ударилась в православие и перестала заниматься любовью, ссылаясь на сексуальную дисфункцию организма. На столе у врача лежал журнал. В нём была представлена биография новой главы социального развития и медицины в стране. В глубине цветного издания были размещены её фотографии, и одна из них особенно подчёркивала стать этой женщины. Оставшись наедине с журналом, в обеденный перерыв Кацман надевал очки и голодными взглядами пожирал изгиб её тела, стараясь представить, какую красоту скрывает платье. При этом старик частенько причмокивал губами, как на настоящем свидании с женщиной во время лобызаний, и бубнил под бороду:

– Грудь у неё, конечно, мала, но в остальном она мне по вкусу…

Брюки казались тесными. Михаил Моисеевич искал причину этого неудобства. Подтягивая то левую, то правую штанину, он ёрзал на стуле, шарил в карманах, поправляя то твёрдое, что мешало спокойно существовать. В такие минуты Кацман не замечал окружающих. Старикан предварительно от них, бывало, закрывался на ключ, но в тот злополучный день (хотя как знать?), когда Иван Иванович Кротов переступил порог его кабинета, дверь оказалась открытой.

– Какая женщина, – сказал посетитель, глядя на муки эксперта.

– Что вы тут делаете? – подпрыгнул старик и, оправдываясь перед незнакомцем за произошедший конфуз, трезво ответил:

– Моя баба рассыпалась, а у меня энергии хоть отбавляй!

– Завидное долголетие, – поддакнул Иван.

– Хочется мне такую женщину!

Кацман показал на раскрытый журнал.

– Она совершенна, – согласился Иван Иванович, а про себя подумал, что, глядя на эту министерскую особу, коня прошибёт оргазм. – Во внучки годится, правда, Михаил Моисеевич?

– Пожалуй, так оно и есть, – оскалился врач.

Кротов поинтересовался, как здоровье у его младшего сына, у Андрея Михайловича Кацмана, с которым он некогда учился в школе и даже сиживал за одной партой и таскал за косы девчонок. Как поживает его старший сын – Борис Михайлович Кацман, уехавший в Израиль?

– Что-о?.. Он умер там от инфаркта? Примите мои соболезнования, Михаил Моисеевич. А говорят, что на Западе медицина лучше, чем у нас…

– Кому говорят? – завёлся Кацман. – Мало ли что там говорят! Я-то знаю не понаслышке. Жил бы мой Бориска сегодня здесь, в России, не умер бы никогда. Я бы вылечил… А там-то в Израиле работать надо, зарабатывать деньги! С его-то образованием – русский филолог, какая работа на чужбине? На что ему было лечиться при инфаркте? В Израиле слесаря необходимы, а не поэты…

– Как и у нас, Михаил Моисеевич. Как и у нас. Сегодня легче устроиться столотёром на рынке, нежели журналистом в местной газете.

– И порядочней, – согласился Кацман. – А медицина, она и здесь медицина. Я говорил им обоим: «Учитесь на врачей». – «Да что ты, папаша, ковыряться в анализах это несовременно». Передал бы я сейчас по наследству вот это самое место, и жили бы они припеваючи, как я. А так, разве что пенсию Андрюшке пробил за переломы.

И Андрюшка, и жена Андрюшки, и православная супруга самого эксперта, а также ещё три десятка иных близких, словно челюсти одного большого вампира, тянули из бюджета социальные деньги, как свежую кровь.

– Слава богу, что живы! – отметил Кротов.

– Вы по какому вопросу?

Иван Иванович рассказал, что у прежнего мэра, у пьяницы-мэра, у Дубровченко была секретарша, внешне похожая на женщину, фотография которой сияла в журнале.

– Звать её Лариска…

– Припоминаю, а как же, – встрепенулся Кацман. – Она оформляла нашему Дубровченке инвалидность в позапрошлом году. Эта Лариска, пожалуй, даже покраше, нежели министерская дива.

– И помоложе! Сисястая баба…

– Вы очень тонко подметили. Именно! Сисястая, ого-го-го! – Кацман игриво показал руками воображаемый размер её бюста. – А что, она незамужняя?

Кротов пожал плечами и грустно ответил:

– Всю жизнь в секретариате.

– Ах, да-а, понимаю… Прежний градоначальник её бросил, а новый к себе на работу не взял.

– Могу познакомить.

– А что же… Тряхнём стариной, подразоримся немного. Я же нисколько не беднее градоначальников.

Обустроил Кротов сатанинское дело, ставши сводником у имевших избыточное здоровье старых людей. Через месяц под руку с ослабшей супругой он успешно прошёл коварных врачей на злополучной комиссии, которая решает вопросы о лечении патологий из государственного кармана. Его Алёна получила свои лекарства и дышала спокойно. Очереди, конечно, в поликлиниках не стали короче. Не поубавилось желчи в улыбках у эскулапов, знающих о функционировании органов у больного более самого больного, но деньги – три с половиной тысячи рублей приносили на хату регулярно, и медицинский журнал с картинками исчез со стола у главы клинико-экспертной комиссии.

Старый хрыч не сплоховал. Спустя ещё два года, летом, Иван Иванович, разбирая в запущенном городском парке завалы деревьев, увидел семейную пару, осторожно переносившую через упавший тополь коляску с дитятей – ночью была гроза. Малыш выплюнул соску в самую гущу зелени и заревел. Женщина нагнулась, чтобы её поднять.

– Эй, Михаил Моисеевич!.. Не спеши! – приоткрыл Иван Иванович кабину экскаватора. – Давай-ка пособлю тебе ковшом, уберу это дерево с дороги совсем. Это твой правнук или праправнук?

– Да что вы – сын! – гордо ответил врач. – Я человек без предрассудков.

Женщина, сопровождавшая Кацмана, распрямилась, откинула волосы и стыдливо кивнула Кротову: «Здравствуйте». Он её узнал.

– Ау-у, Лариска!

– Когда-нибудь мой новый сын станет врачом, и я передам ему по наследству своё рабочее место, – уверил Кацман. – Очень хорошо, что вы познакомили меня с Ларисой, Иван Иванович. А прежняя моя жена ушла в монастырь.

– Неисповедимы пути господни, – съёрничал Кротов, ухмыляясь в усы.